Будь моей

– Отлично, Энтони. Сверим эти частицы с базами. Джеймс, – я повернулась к напарнику, – подними все записи с камер в радиусе пяти кварталов. Каждую парковку, каждый вход, каждый уголок перед домом. Мне нужна каждая тень, которая двигалась вчера после заката.

– Уже на связи с дорожным патрулем и коммунальными службами, – кивнул Джеймс, его пальцы уже летели над экраном планшета.

Я натянула латексные перчатки с тихим щелчком. Звук отсекал все лишнее, переводя в рабочее состояние. На столе, рядом с аккуратно сложенными учебниками Кейт, стоял её ноутбук.

– А я, – сказала я тихо, больше себе, беря в руки холодный корпус устройства, – я поговорю с её призраком. Узнаю, кого она впускала в свою жизнь, когда двери были закрыты.

Я включила ноутбук. Экран загорелся, запросив пароль. Я ввела комбинацию цифр, составивший ее дату рождения. Рабочий стол открылся передо мной: фото Кейт с подругами на фоне университетского кампуса, несколько папок с лекциями, иконки мессенджеров.

Это был самый интимный момент расследования – вторжение в цифровую душу. Социальные сети, переписки, история поиска, сохраненные фото. Здесь человек часто бывает откровеннее, чем в реальной жизни. Здесь остаются следы не только действий, но и желаний, страхов, связей.

– И что говорит нам призрак? – спросил Джеймс, не отрываясь от своего экрана, но его внимание было приковано ко мне.

– Пока молчит, – пробормотала я, открывая историю браузера. – Сначала факты. Маршруты, расписание, привычки. Потом – эмоции. Кому она писала в последний вечер. Кого добавляла в друзья. На какие темы подписывалась… Кто мог наблюдать за ней из этого тихого, цифрового угла.

Мои пальцы скользили по тачпаду. Лекции по политологии. Рецепт веганского брауни. Поиск: «стоит ли менять специализацию на втором курсе». Переписка с мамой («Не забудь купить молоко»). С подругой о невыполнимости последнего проекта. Всё обыденно, невинно, по-студенчески разрозненно.

Но чутье мне подсказывало, что нужно искать дальше, ведь где-то здесь есть зацепка. Я хотела понять не просто как жила жертва. Я хотела понять, как её видел он. Какую картинку она завершала в его больной голове. Потому что именно так мы найдём следующую – до того, как он снова начнёт свой тихий, методичный ритуал.

В мониторе отражалось мое бледное, искаженное напряжение лицо. Я пролистала папку за папкой: входящие – счета, рассылки университета, письма от матери. Спам – реклама, фейковые конкурсы. Даже корзина была пуста. Раздражение начало подтачивать железную собранность. Что я упускаю?

Инстинктивно, почти машинально, я взяла телефон и открыла свою собственную рабочую почту. Проверяла входящие на всякий случай, по привычке. И замерла.

Среди служебных рассылок и отчетов горело одно непрочитанное письмо. Отправитель – неопознанный адрес, набор случайных букв и цифр. Тема – пустая. Время отправки – ровно 20 минут назад, в это время мы только вошли в квартиру. Ледяная волна прошла по спине. Я медленно, будто в замедленной съемке, щелкнула.

Текст письма состоял из одной строки. Без приветствия, без подписи. Только сухая, отточенная фраза, которая впилась в сознание лезвием:

«Найди меня, детектив Энди.»

Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Тиканье часов на кухне превратилось в гулкий бой барабанов. Это была не просто дерзость. Это был вызов, брошенный прямо мне в лицо. Он знал мое имя. Он следил не только за Кейти. Он следил за мной. Или… он выбрал свою жертву, зная, что расследовать буду именно я.

– Джеймс, – голос сорвался у меня в хриплый шепот. Я не отрывала взгляда от строки, будто она могла измениться или испариться. – Ко мне. Сейчас.

Он мгновенно оказался рядом, наклонился к экрану. Я видела, как его лицо застывает, как исчезает всякая тень привычной иронии, сменяясь холодной, сфокусированной яростью.

– Чертовщина, – выдохнул он. – Он играет с тобой.

– Он играет с нами, – поправила я, уже нажимая комбинацию кнопок для снимка экрана и запуская утилиту для обратного поиска и анализа метаданных. – Энтони! – крикнула я криминалисту. – Мне нужен полный анализ этого устройства на предмет шпионского ПО, кейлоггеров, всего. Он мог следить за ней через этот ноутбук. И, возможно, знал, что мы его возьмем.

Мои пальцы летали по экрану, создавая запросы, блокируя отправителя, хотя я почти была уверена, что адрес – одноразовый. Это было послание, спланированное, как и само убийство. Ритуал включал в себя и этот цифровой след, оставленный специально для меня.

Я откинулась на спинку стула, встречаясь взглядом с Джеймсом. В его глазах горело то же понимание.

– Он не остановится, – тихо сказала я. – Это только начало. И теперь это мое дело. В самом личном смысле этого слова.

В воздухе повисла густая, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным жужжанием ноутбука. Слова на экране пульсировали в сознании, превращаясь из текста в прямую угрозу. Найди меня.

– Джеймс, – мой голос прозвучал непривычно плоско, как будто кто-то выдавил из меня воздух. – Он не просто убил её. Он… буквально нанял меня на эту работу.

Напарник медленно выпрямился, его взгляд стал остекленевшим, острым. Вся его легкомысленная энергия ушла в ноль, сменившись холодной сталью.

– Он знал, что ты будешь ведущим детективом. Ему зачем-то нужна именно ты, а не кто-то другой – он произнес это без эмоций, констатируя факт. Самый страшный факт.

Я закрыла глаза на секунду, отгоняя внезапно нахлынувший образ: Молли дома одна, свет в окне нашей квартиры, и чья-то тень, наблюдающая из темноты. Он знает мое имя. Что еще он знает?

– Энтони! – я обернулась к криминалисту, и на этот раз в моем голосе прозвучал металл. – Приоритет номер один – этот ноутбук и мое письмо. Мне нужны IP, метаданные, следы любого удаленного доступа. Он наблюдал за ней. Возможно, долго. И теперь… теперь он наблюдает за мной. Через это.

Уэм, не задавая лишних вопросов, уже кивал, сжимая ноутбук с бережностью, которую обычно уделяют бомбе.

– Буду работать в лаборатории. Ни одна цифровая пылинка не уйдет. Однако полный отчет будет готов лишь завтра вечером, извини.

Когда он вышел, я снова посмотрела на Джеймса. В моей груди бушевала метель из страха и ярости, но лицо, я чувствовала, было каменным.

– Он прав в одном, – сказала я тихо, глядя на пустой экран, где только что горели эти роковые слова. – «Найди меня». Это именно то, что я собираюсь сделать. Но не по его правилам.

Я встала, отодвинув стул. Профессиональная машина внутри меня уже щелкала шестеренками, выстраивая новые связи, отбрасывая старые предположения.

– Меняем фокус, – сказала я Такеру. – Проверим не только её окружение. Проверим и моё. Все дела, где я была ведущим детективом за последние… нет, за все пять лет. Всех, кто мог затаить обиду. Всех, кого мы посадили. И особенно… особенно тех, кто вышел. Он педантичен, мстителен и считает это искусством. Такие не рождаются в вакууме. У него есть причина смотреть именно на меня.

Я подошла к окну, глядя на мигающие синие огни внизу. Холодный, чужой мир внезапно сомкнулся вокруг, став полем боя.

– Он думает, что ведет игру. Что он режиссер, а мы – его актеры. – Я повернулась к Джеймсу, и в этот момент во мне не осталось ничего, кроме леденящей решимости. – Ошибка. Теперь это моя игра. И я собираюсь найти его, разобрать по косточкам его идеальный ритуал и посмотреть ему в глаза, прежде чем захлопнуть дверь камеры. Это теперь моё дело. В самом личном, самом тёмном смысле этого слова.

Джеймс молча смотрел на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни попытки урезонить. Была лишь усталая, тяжёлая ясность.

– Энди, – он произнёс моё имя мягко, но твёрдо, как ставят точку. – Я знаю. Для тебя – да. И для меня теперь тоже. Но сегодня мы упёрлись в стену. Лаборатория, камеры, запросы – всё спит. И мы спим. Поедем. Я отвезу тебя к Молли.

Он сделал паузу, дав этим словам – имени моей сестры – повиснуть в воздухе, как противовес всему, что было сказано до этого.

– Завтра, с первым отчётом, мы начнём снова. И твой монстр никуда не денется. Ему тоже нужно спать.

– Поехали, – кивнула я Джеймсу, снимая перчатки и бросая их в доказательственный пакет. – Но сначала заедем в участок. Я хочу взять дела, которые нужно проверить. – я на мгновение замолчала, глотая внезапный комок в горле.

Джеймс не стал спорить. Только кивнул – коротко, по-своему, понимающе. Дорога до участка тянулась в молчании. Но это было не пустое молчание – оно заполнило салон до краёв, густое, как выхлопной смог, въедливое. Я смотрела в окно, на мелькающие огни фонарей, но видела за ними не улицы – лица. Лица из старых дел, искажённые болью, злостью, отчаянием. Каждая папка, которую я вела, была замкнутой вселенной – со своей гравитацией, своей тьмой, своими мёртвыми. И в одной из них, возможно, зародился этот червь. Который теперь точит не просто чужую жизнь – мою собственную.

Джеймс вёл машину сосредоточенно, не отвлекаясь. И я была благодарна ему за эту тишину. За то, что не лез. За то, что просто был рядом – тёплый, живой, надёжный. В участке было пусто и зябко. Лампы дневного света гудели устало, призрачно, выхватывая из темноты пустые столы и грязные кружки. Мои шаги гулко отдавались в коридоре, когда я шла к своему столу.

Папки лежали стопкой рядом с моим столом, так как уже не было места на наши полках. Я взяла их, и в нос ударил запах пыли, старой бумаги, чужих трагедий, въевшийся в картон. Вес оказался не только физическим – он отозвался где-то глубоко, под рёбрами, тяжестью, которую не сбросить.

Джеймс молча забрал половину. Наши пальцы на миг встретились под весом папок, и этого короткого касания хватило, чтобы у меня немного покраснели уши.

Мы снова сели в машину. Свет в окне Молли горел, что уже было заметно за километр до нашего дома. Желтый, уютный, невинный. Он резанул по нервам острее любого крика. Подъезд нашего дома вдруг показался мне уязвимым.

– Подождешь? – спросила я Джеймса, кладя руку на ручку.

– Буду внизу. На связи, – он показал на рацию.

Я поднялась, чувствуя вес папок не в руках, а где-то под ребрами. В другой руке, невесомой, я сжимала диск в прокатной коробке. «Блондинка в законе». Дверь открылась сразу. Молли стояла на пороге, и на ее лице смешались облегчение и тревога.

– Энди! Заходи. Я как раз… – ее взгляд скользнул с моего лица на стопку папок, а затем на диск в моей руке. Она замолкла на полуслове. – Ты взяла наш фильм, – сказала она тихо, констатируя факт. Не вопрос. Прочтение моего состояния через один простой предмет.

– Да, – мой голос звучал хрипло. – Показалось, что сегодня он нужен.

Я поставила папки у двери, будто они были грязными, и сняла куртку. Диск лег на стол рядом с коробкой от пиццы. Молли смотрела на него, потом снова на меня. Она не была детективом. Но она была моей сестрой. И юристом на последнем курсе. Она умела читать тишину, напряжение в плечах и безошибочный язык отчаянных жестов. Черт возьми, она в этом мастер!

– Чай? – просто спросила она, уходя на кухню.

– Да. Крепкий.

Я осталась в гостиной, гладя взглядом знакомые вещи. Другой мир. Мир, который я должна была оградить стеной от своего. Но стена дала трещину, и теперь я тащила сюда обломки обеих вселенных: тяжелые папки со злом и легкий диск с призраком счастья.

Молли вернулась с двумя кружками. Она села рядом, поджав ноги.

– Джеймс внизу?

– Угу.

Она кивнула, отпила чаю. Не спрашивала. Ждала, что я все расскажу.

– Молл… – голос сорвался. Я сделала глоток обжигающей горечи. – У нас новое дело. Убийство молодой девушки. Убийца крайне педантичный и расчетливый. Пока ни одной улики или подозреваемых нет. Но он… Он следил не только за ней, но и за мной.

Молли побледнела, но не отпрянула. Ее взгляд стал острым, оценивающим.

– Угрожает?

– Не прямо. Он… играет. Он оставил мне письмо: «Найди меня, детектив Энди».

– И ты думаешь, он… опасен для тебя лично? – спросил она, – Или для меня?

– Он опасен для всего, до чего может дотянуться, – тихо сказала я. – Чтобы доказать, что может. Чтобы доказать мне. Я должна быть уверена, что с тобой… что здесь все…

Я не смогла закончить. Молли протянула руку и накрыла мою ладонь своей. Ее рука была теплой.

– Со мной все в порядке, Энди. У нас же тревожная кнопка, камера у двери. Да и к тому же Джеймс та еще липучка, всегда придет к нам на защиту. Я уже не ребенок. – Она помолчала, ее взгляд снова упал на диск. – А ты? Когда брала это, ты уже знала? Что привезешь эти папки?

– Нет, это было до всего этого, мне просто хотелось отвлечься и отдохнуть вдвоем. Но я хочу, чтобы ты знала, что я не брошу это дело, Мол, я должна найти его, это моя работа.

– Это не просто работа теперь, – отрезала Молли. – Это личное. Я вижу по тебе. И я не буду говорить «будь осторожнее». Я скажу другое. – Она пристально посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде засветилась та самая сталь, что когда-то заставила ее пойти по юридической стезе. – Найди его, Энди. Размажь по стенке. А если понадобится адвокат – я уже почти юрист. И для этого дела я буду лучшим. Бесплатно.

У меня неожиданно дрогнули губы, углы рта потянулись вверх в подобии улыбки. Впервые за весь этот бесконечный день что-то внутри слегка разжалось.

– Спасибо, сестренка.

– Давай досмотрим этот твой противовес, – она взяла пульт и ткнула в кнопку. – Но сначала приведи сюда Джеймса, у него точно есть пиво в багажнике. А оно нам сейчас пригодится.

Я рассмеялась – коротким, хрипловатым, но искренним звуком, который, казалось, разорвал внутри туго натянутую струну.

– Тебе еще нет двадцати одного, бунтарка, – сказала я, но уже доставала телефон.

– В моем организме достаточно стресса от конституционного права, чтобы обезвредить пару банок, – парировала Молли с напускной серьезностью. – Это терапевтическая доза. Для обоих. И скажи ему, что я его тоже подпущу к нашему священному ритуалу. За службу и верность.

Я набрала Джеймса.

– Эй. Поднимись. Молли требует выкуп за твое вторжение в наше женское общество. Говорит, у тебя в багажнике есть пиво.

В трубке послышался его тихий, усталый смех.

– Она права. Я уже паркуюсь. Минутку.

Когда он вошел, держа упаковку светлого пива, обстановка в комнате сдвинулась, перестроилась. Из пространства для исповедальных разговоров оно превратилось во что-то более простое и спасительное: трое уставших людей, которым нужна передышка. Джеймс поставил пиво на стол рядом с пиццей.

– Законное? – строго спросила Молли, поднимая одну банку и изучая этикетку.

– Самое что ни на есть законное, – поклялся он, снимая куртку. – Я же детектив, а не барыга какой-то! Всего один раз принес пиво без опознавательных знаков, а все мне не доверяешь.

– Принято, – Молли щелкнула кольцом и протянула одну банку мне. – Энди, разгружайся. Джеймс, садись. Кино уже на паузе.

Мы расселись. Я прижалась ногами к Молли под общим пледом, Джеймс устроился в кресле. На экране ожила нелепая, яркая сказка о другом праве – простом и победном. Холодная банка в руке, горьковатый вкус пива, смех сестры над глупой шуткой – все это сплеталось в плотный, живой кокон. На пару часов я позволила папкам у двери просто быть коробками с бумагой. А монстру – подождать.

Завтра игра начнется снова.

Глава 2

***

Я сидел в кофейне и пил чай. Ненавижу кофе и не понимаю, как люди пьют эту горькую, обжигающую жидкость. Она напоминает им о бодрости, о спешке, о том бессмысленном шуме, что они называют жизнью. Чай – другое дело. Он требует терпения. Тихого ожидания, пока лист отдаст воде свой характер, свой цвет, свою душу. Контролируемый процесс. Как и всё, что я делаю.

Вдали, наконец, подъехала та самая машина – серебристая, невыразительная, как и её хозяйка. Полчаса опоздания. Непунктуальность – признак небрежности. Неуважение к чужому времени. К моему времени. Но она об этом не знает. Она даже не подозревает, что её уже ждут. Что её скромный, усталый выход «в свет» после месяцев затворничества с ребёнком – на самом деле долгожданное появление на сцене. Моей сцене.

Она вышла из машины, поправила сумку на плече. Простая блузка, джинсы, минимум макияжа. Усталая мать, вырвавшаяся на часок к подругам. Они будут смеяться, говорить о быте, жаловаться на мужей. Она будет улыбаться, но взгляд её будет всё возвращаться к телефону – не написал ли муж, всё ли в порядке с малышом.

Как трогательно.

Сегодня с ребёнком сидит муж. Преданный, заботливый. Скоро ему придётся сидеть с ним всегда. И ухаживать. И вспоминать её. Вспоминать, как она сегодня, сияющая от этой мнимой свободы, заказала латте с сиропом и смеялась чуть громче, чем нужно. А потом… потом стала тихой. Очень тихой. И идеально неподвижной.

Я отпил чаю. Зелёный, с лёгкой горчинкой. Вкус чистоты и предвкушения.

Она вошла в кофейню, оглядываясь в поисках подруг. Увидела их, махнула рукой, и на её лице расплылось то самое, простое, обывательское счастье. Последнее в её жизни. Я позволил себе лёгкую улыбку. Никто её не заметил. Для всех здесь я – просто мужчина в очках с книгой и чашкой чая. Они устроились за столиком у окна. Она сняла куртку, и я разглядел линию её шеи. Хрупкую, изящную. Идеальный холст. Мои пальцы невольно сомкнулись в кармане, нащупывая гладкую, прохладную поверхность того особого ремешка. Совсем скоро он обретёт своё новое предназначение.

Я поймал её взгляд на секунду – случайно, как все взгляды в таких местах. Она тут же отвела глаза, смущённая. Не узнала, конечно. Как могла бы узнать та, другая – детектив Энди. Та смотрит слишком внимательно. Она ищет узор. И, боюсь, скоро найдёт. Но не сегодня. Сегодня её внимание занято другим. Старыми делами, мёртвой девушкой у телевизора, письмом на экране. Она думает, что игра идёт по её правилам. Что она меняет нарратив.

Пусть думает.

Пока она пытается переписать прошлое, я творю настоящее. И следующая глава моей истории будет ещё совершеннее. Потому что в ней будет не только красота смерти, но и красота жизни, которую я ей позволил прожить на секунду дольше. Красота её последней, небрежной улыбки.

Я допил чай, поставил чашку бесшумно. Время почти пришло. Но не сейчас. Сейчас – наблюдение. И ожидание. Самые сладкие части процесса. Она засмеялась, и звук был таким живым, таким надрывно-радостным, что мне захотелось его… сохранить. Остановить. Превратить в вечный, немой экспонат.

Скоро.

Совсем скоро.

***

Титульная музыка «Блондинки в законе» смолкла, сменившись тихим жужжанием телевизора в режиме паузы. Молли, сонно улыбнувшись, потянулась и, обняв на прощание, поплелась в спальню, унося с собой плед и последние крошки пиццы. Уютный хаос вечера растворился, оставив после себя только пустые банки на столе, мерцающий экран и ту самую, теперь уже знакомую, тяжесть в воздухе.

– Ну, шоу закончилось, – вздохнул Джеймс, с грохотом укладывая пустые банки в пакет. – Пора возвращаться в нашу унылую реальность, где злодеев ловят не красотки в мини-юбках, а мы с тобой на чистом кофеине и злости. И, кстати, Крегг. Он же будет жать на нас с утра, как на лимон, пока не выдавит отчёт. Если к семи утра у нас на столе не будет внятной бумажки, он нашпигует нас бюрократическими взысканиями, а потом использует как удобрение для кактуса.

Я кивнула, отнеся кружки на кухню. Вода, хлынувшая из-под крана, была ледяной и отрезвляющей.

– Знаю. Потому и не ложусь. Давай хотя бы каркас набросаем, чтобы было что подсунуть под его гневный взор.

Когда я вернулась, Джеймс уже подвинул к дивану журнальный столик, освободив его поверхность. Тяжелые папки, до этого стоявшие у двери как немые сторожа, теперь легли между нами.

– Систематизируем, – сказала я, открывая первую. – Всё, что сегодня собрали. Потом – моя гипотеза. Проверяем её против фактов, пока они не разбежались.

Я разложила фотографии с места преступления: Кейти на диване, крупный план шеи, следы на запястье, снимок прихожей. Они лежали на столе, как части пазла, который кто-то нарочно перемешал.

– Начнём с очевидного, – сказала я, проводя пальцем по фотографии дверного косяка, где не было ни сколов, ни царапин. – Взлома нет. Значит у него были ключи. Или она сама открыла.

Джеймс откинулся на спинку дивана, закинув руку за голову.

– Уэм говорил – отпечатки на ручке свежие, но, скорее всего, один набор. Значит, вошёл в перчатках. Или… вытер после себя. Нарочно.

– Следы окажутся матери, – уверенно парировала я, перекладывая снимок. – Наш маньяк слишком педантичен, чтобы оставить свою ладонь на видном месте. И встречаться впервые в квартире? Нет. Он её где-то подкараулил. Выждал. Проводил.

Джеймс выдохнул, и в его взгляде мелькнуло понимание.

– Тогда он знал её маршрут от и до. Нужно запросить камеры у университета, по пути домой и у того круглосуточного магазина, где она, по словам матери, брала сэндвичи по вечерам.

Я открыла следующую папку – распечатки из соцсетей, списки друзей, переписка. Бумага шуршала под пальцами, пахла тонером и чем-то чужим, цифровым.

– Проверим всех, кто мог знать её расписание. Одногруппники, преподаватели, соседи. Но… – я остановилась, уткнувшись взглядом в дату последнего сообщения от матери. – Он знал не только её график. Он знал, когда мать вернётся.

Джеймс протянул руку, взял лист с распечаткой переписки Кейти с матерью.

– Здесь. За три дня до убийства мать пишет: «Задерживаюсь, смена до шести утра». И Кейти отвечает: «Хорошо, я буду дома». Он мог видеть это, если имел доступ к её телефону или аккаунту.

– Или если следил за матерью, – добавил Джеймс, его голос стал тише, будто боялся спугнуть рождающуюся мысль. – Может, он сначала выбрал мать как цель, а потом… переключился на дочь?

– Нет, – ответила я, обдумав эту идею. – Слишком рассчитано. Он не переключался. Он хотел именно девушку с самого начала. Но почему её? Молодая, жила с матерью… Напоминает ему кого-то?

Вопрос повис в воздухе. Джеймс не ответил, но его взгляд стал острым, изучающим. Он понял, куда я клоню.

Я провела рукой по распечаткам, ощущая шершавость бумаги под пальцами.

– Он не просто убивал. Он создавал сцену. Идеальную, стерильную, безупречную. Как будто… исправлял чью-то неидеальную жизнь. Или мстил за неё.

Глава 3

***

Энди, Энди, Энди…

Ты уже нашла мой ультрамарин под её ногтями? Услышала шёпот мидазолама в её венах? Я почти слышу, как шестерёнки в твоей голове щёлкают, пытаясь сложить мою мозаику. Ты хороша. Лучше, чем я тебя помню. Ты не просто копаешься в уликах – ты чувствуешь музыку. Ты слышишь мой диссонанс.

Где же твои зубки, детектив? Я жду твоего ответного хода.

Пойдёшь ли ты в «Мемориал», рыскать по коридорам, выспрашивать у уставших медсестёр о мужчине со спокойными руками? Будешь ли ты смотреть на графики смен, проводить пальцем по фамилиям, останавливаясь на тех, кто умеет держать скальпель не только для спасения? Ты уже поняла, что это был чистый, осмысленный, почти любовный надрез?

Или… или ты пойдёшь по другому пути? По пути, который я для тебя припас как особый, изощрённый тест. Твоя маленькая, отчаянная идея – выступить перед прессой. Переписать мой нарратив. Сделать из моей симфонии тихий, забытый фон для чьей-то скучной истории о любви. Дерзко. Очень дерзко.

Ты думаешь, это ранит меня? О, нет. Это будоражит. Это заставляет кровь бежать быстрее, а пальцы – сжиматься в предвкушении. Давай же моя девочка, удиви меня.

Я наблюдаю. Я всегда наблюдаю.

Вот ты выходишь из морга, бледная, но не сломленная. Твои плечи напряжены, но шаг твёрд. Ты садишься в машину к своему верному псу Джеймсу. Он пытается быть скалой, но я чувствую, как дрогнул его взгляд, когда Тарани говорила о сердце. Он боится не за себя. Он боится за тебя. И это… мило. Трогательно. Бесполезно. Я тебя не трону. Не сейчас.

А впереди у тебя – Крегг. Его гнев, его давление. Ты приготовила для него слова? Собираешься ли рассказать ему всю правду? Или прикроешь часть, чтобы не пугать его маленький, бюрократический ум? Я почти надеюсь, что ты скажешь всё. Мне интересно, как он справится с мыслью, что в его тихом городке гуляет не маньяк, а хирург с художественным взглядом на анатомию.

Как же меня будоражит это… это танго. Ты делаешь шаг, я делаю шаг. Ты находишь синюю краску, я оставлю тебе сюрприз. Ты ищешь врача, а я… а я уже выбрал следующий холст.

Она смеётся в кофейне. Её шея такая хрупкая на свету. Она ещё не знает, что уже стала частью чего-то большего. Частью моего диалога с тобой, Энди.

Спеши. Думай. Ищи. Каждая твоя мысль – это кисть, которой я дорисовываю свою картину. Каждая твоя догадка – нота в моей симфонии.

Найди меня.

Попробуй.

***

Кабинет Крегга встретил нас тем же густым сигарным смогом, но на этот раз в нём висела не ярость, а тяжёлая, ошеломлённая тишина. Он сидел за столом, уставившись в отчёт Тарани Саммерс, который мы бросили перед ним как гранату без чеки. Его лицо, обычно краснощекое от вечного недовольства, было серым, как пепел. Он медленно поднял на нас взгляд. В его глазах не было ни крика, ни угрозы. Была пустота, которую мы только что заполнили леденящим душу содержанием.