Будь моей

Джеймс спросил, кто сообщил прессе. Крегг ответил, что пока никто, но сканер экстренных служб слушают не только журналисты. У подъезда уже заметили машину местного канала, а мать Кейти ещё не успела назвать родственникам фамилию детектива. Капитан велел вывести её через задний двор, если понадобится больница, и заранее подготовить отдельную комнату для повторного разговора. Это было не проявлением мягкости: первый час после обнаружения даёт самые точные воспоминания, но человек, которого ослепляют вспышками камер, быстро начинает помнить чужие вопросы вместо собственных действий.

Перед выходом Крегг задержал нас у двери.

— И ещё. Никакой прессы и никаких догадок в коридорах. Для всех остальных это одиночное убийство.

— А для нас? — спросил Джеймс.

Крегг вынул сигару изо рта.

— Для вас это вопрос, на который пока нет ответа. Разделяйте то, что увидите, и то, что вам захочется увидеть. Не работайте на него бесплатно.

Телефон зазвонил, когда Джеймс уже взялся за ручку двери. Крегг посмотрел на экран, и раздражение на его лице сменилось настороженностью.

— Да, сэр, — ответил он непривычно ровно. — Я уже отправил лучших людей. Да, сер. Там будет присутсвовать детектив Самнер.

Мы с Джеймсом переглянулись. Капитан прикрыл микрофон ладонью.

— Вопросы?

— Один, — сказала я. — Кто звонит из-за смерти студентки раньше, чем мы увидели тело?

— Позже, Самнер.

— Тогда сначала тело.

В лифте мы остались вдвоём. Джеймс спросил, помню ли я кого-нибудь, кто мог бы просить именно меня в качеств детектива или угрожал мне расправой.. Я перечислила просьбы, угрозы, двух оправданных, одного осуждённого и журналиста, который три месяца называл настойчивость общественным контролем. Ни одно имя не подходило. Джеймс не удовлетворился ответом и попросил меня составить список заново, включая тех, кого я не считала опасными. Лифт спускался всего четыре этажа, но к открытию дверей между нами уже стояла первая невысказанная договорённость: он будет сомневаться за двоих, если я начну воспринимать игру слишком лично.

Я закрыла папку. Её вес показался неожиданно большим. Капитол-парк находился слишком близко к дому. Слишком близко к улицам, по которым мы с Молли ходили за продуктами. К кинотеатру, где мама когда-то покупала нам карамельный попкорн. К лавке, в которой погибли родители. Совпадение ничего не значило. Пока.

Лифт выпустил нас на первый этаж. Джеймс провёл ладонью по лицу и поправил папку под мышкой.

— Ну что, партнёр? — спросил он. — Похоже, кто-то решил проверить нашу статистику на прочность.

Я ещё раз посмотрела на фотографию Кейти. Улыбающаяся девушка. Восемнадцать лет. Вся жизнь впереди – фраза, которую любят произносить о мёртвых, потому что живым она редко приходит в голову.

— Поехали, — сказала я.

Глава 3

Кирпичный фасад дома у Капитол-парка ощетинился в морозном воздухе спутанными проводами, пожарными лестницами и тёмными оконными рамами. У подъезда уже кипела та особая, неестественная жизнь, которая возникает вокруг чужой смерти.

Синие всполохи маячков скользили по стенам, выхватывая лица патрульных, криминалистов и растерянных жильцов. Пар от дыхания смешивался над толпой в одно тревожное облако. Кто-то курил, прикрывая сигарету ладонью. Молодая женщина в халате говорила сразу с двумя полицейскими и каждый раз начинала рассказ заново.

Люди уже делились друг с другом тем, что, как им казалось, видели собственными глазами. Через час правда окончательно растворится в домыслах, услышанных шагах, подозрительных автомобилях и незнакомцах, которых никто не сможет описать одинаково.

Позже нам придётся выслушать каждого. Сейчас требовалось попасть в эпицентр. Внутри подъезда стояла влажная духота. Запах капусты и стирального порошка смешивался с химическим ароматом криминалистического раствора. Под ногами поскрипывала соль, принесённая с улицы десятками ботинок.

— Второй этаж, квартира тринадцать «В», — сказал патрульный. — Мать на кухне. Медики дали успокоительное, но она отказалась ехать в больницу.

— Кто входил? — спросила я.

— Мать, двое медиков, первый патруль. Потом Уэм всех выставил.

— Правильно сделал.

Патрульный протянул журнал входа. В нём уже стояли семь фамилий, время и краткая причина каждого пересечения ленты. Джеймс заставил медика дописать номер комплекта перчаток, а первого офицера – уточнить, какой рукой тот проверял пульс. Подобные мелочи казались бюрократией лишь до тех пор, пока чужой отпечаток или волокно не решали судьбу дела. Энтони оставил у лестницы чистые бахилы; мы надели их поверх промокших ботинок и только после этого поднялись.

На втором этаже было заметно тише. Жильцов отвели в конец коридора, но двери квартир оставались приоткрытыми на ширину цепочки. За ними шептались, звякала посуда, один и тот же ребёнок просил включить мультфильм. У окна криминалист снимал следы с подоконника: кто-то недавно опирался на краску влажной ладонью. Пока это мог быть сосед, курьер или сама Кейти. На месте преступления почти каждая вещь сначала принадлежит десятку невиновных людей, и работа начинается с того, чтобы вернуть ей одного хозяина.

Лестница показалась длиннее, чем была. Каждая ступень отзывалась в висках тупым ударом. На площадке второго этажа черно-жёлтая лента перегораживала дверь. Перед ней стоял Энтони Уэм.

Белоснежный криминалистический комбинезон делал его похожим скорее на хирурга, чем на эксперта. В одной руке он держал кисть, в другой – распылитель. Камера на штативе фиксировала дверную ручку, пока Энтони методично обрабатывал металл.

Его движения были неторопливыми и точными. Не осторожными – именно точными, будто он не исследовал место преступления, а восстанавливал повреждённое полотно и заранее знал, каким должен быть каждый мазок.

— Энди. Джеймс. Не спешите, — сказал он, не поднимая головы.

— Доброе утро и тебе, — ответил Джеймс.

— Оно перестало быть добрым примерно сорок минут назад.

Энтони сделал ещё один снимок.

— Здесь слишком чисто. Настолько, что начинает раздражать. Два свежих отпечатка на внутренней стороне ручки. Предположительно Кейти и её мать. Снаружи – обычный набор жильцов. На замке следов взлома нет.

Джеймс посмотрел на нетронутый замок.

— Она впустила его сама.

— Или убийца вошёл ключом.

Энтони выпрямился. На прозрачных очках дрожал холодный свет лампы.

— Волочения нет. Кейти внесли на руках.

— Один человек? — спросила я.

— Судя по положению вещей в прихожей, да. И он знал, куда идёт.

Он сделал шаг в сторону.

Из квартиры не тянуло ни кровью, ни сыростью, ни тяжёлым сладковатым запахом, который обычно появляется там, где смерть успела задержаться. Вместо этого воздух был наполнен цветочной свежестью, совершенно чужой зимнему утру. Запах показался знакомым, почти домашним, но воспоминание ускользнуло раньше, чем я успела за него ухватиться. Джеймс едва заметно нахмурился. Значит, почувствовал то же.

— Нам нужно взглянуть, — сказала я. — Пока только первое впечатление.

Энтони медленно повернулся. За стёклами очков его глаза оставались спокойными. В этом спокойствии всегда ощущалась работа мысли. Там, где мы видели тело, он видел последовательность действий. Там, где мы искали мотив, он искал закономерность. Иногда мне казалось, что мёртвые разговаривают с ним охотнее, чем живые. Он расстегнул ворот комбинезона и провёл ладонью по затылку.

— Энди, у меня пока нет анализов, полного осмотра тела и даже приличной чашки кофе. Но если бы кто-нибудь предложил поставить на кон мою годовую зарплату и гипотетическое свидание с тобой в самом дорогом ресторане Огасты, я бы не сомневался.

— В чём?

Он взглянул через моё плечо в гостиную. — Её убили не здесь.

Мы молчали.

— Здесь её только разместили, — продолжил Энтони. — Не спрятали. Именно разместили. Слишком аккуратно, слишком продуманно. Каждая вещь находится там, где её хотел видеть тот, кто принёс тело.

Он снял очки и потёр переносицу.

— Девочка выглядит так, будто уснула перед телевизором. И это пугает сильнее, чем кровь на стенах.

— Почему? — спросил Джеймс.

Энтони снова посмотрел в комнату.

— Потому что кровь появляется сама. А такую тишину приходится создавать.

Он закончил с ручкой и кивнул. Я переступила сигнальную ленту. Воздух внутри оказался холодным и неподвижным. Цветочная отдушка смешивалась с пылью, поднятой чужими подошвами. Подушки лежали слишком ровно. Журналы на столике были сложены в идеальную стопку, края совпадали почти до миллиметра. На лакированной мебели не осталось ни чека, ни заколки, ни недопитой кружки – ничего из мелочей, которыми живая квартира доказывает, что в ней кто-то существует.

Даже плед, якобы небрежно наброшенный на спинку дивана, был уложен так, чтобы выглядеть забытым. Перед нами находилась талантливая имитация гостиной. И в центре этой композиции сидела Кейти Риверс. Тёмные джинсы. Клетчатая рубашка, застёгнутая до верхней пуговицы. Светлые волосы лежали на плече гладкой волной. Одна нога была чуть согнута. Голова повёрнута к чёрному экрану телевизора.

На первый взгляд – спящая девушка. На второй – кукла, которой кто-то старательно придал человеческую позу. Я подошла ближе.

— Не касайся, — предупредил Энтони.

— Я знаю.

— Знаю, что знаешь. Но всегда должен предупреждать, стандартная процедура.

Он произнёс это мягко, но следил не за мной. За Кейти. В его взгляде не было ни отвращения, ни жалости. Только почти болезненная сосредоточенность.

— Положение кисти выглядит неестественным, — негромко сказал он.

Джеймс посмотрел на него.

— Что?

Энтони словно не услышал. Наклонился, не прикасаясь, и указал на правую ладонь Кейти.

— Если человек засыпает сидя, кисть обычно расслабляется внутрь. Здесь она развёрнута для обзора.

— Для фотографии? — спросила я.

— Если поза действительно важна для убийцы, то нам нужно понять, для чего именно такая поза.

Он выпрямился и отступил. Я перевела взгляд на шею Кейти. Воротник был застёгнут. Одна петля слегка растянута, словно пуговицу расстёгивали и застёгивали снова.

Я присела возле дивана, не пересекая линию, отмеченную Энтони на полу. С такого расстояния становились заметны вещи, которые фотография скрывала: сухая полоска кожи у виска, крошечная тень под нижней губой, одна ресница на щеке. Ногти были короткими и чистыми, но на правом указательном виднелся едва различимый скол. Я попросила снять его крупнее. Энтони уже установил дополнительный свет и ответил, что заметил повреждение при первом осмотре. Вопрос не раздражал его; раздражало только предположение, будто какая-то деталь могла остаться вне его поля зрения.

Джеймс осматривал комнату от двери, восстанавливая маршрут человека, который принёс тело. Между косяком и диваном оставалось меньше метра. С взрослой женщиной на руках он должен был повернуться боком, задеть стену плечом или хотя бы изменить положение коврика, однако ворс лежал ровно. Джеймс предположил тележку или второго участника. Энтони указал на узкий порог: колёса оставили бы давление по краям, а следов не было. Значит, убийца обладал силой, заранее освободил проход или знал, как распределить вес. Все три варианта говорили о подготовке; ни один не давал лица.

Мэри сидела на кухне с женщиной-патрульной и сжимала стакан, к которому не притронулась. Время от времени она поворачивала голову к гостиной, будто ожидала, что дочь возмутится присутствием полиции и потребует всех выгнать. Я попросила Джеймса поговорить с ней ещё раз, пока сама останусь с Энтони. Он понял настоящую причину: мне требовались несколько минут рядом с телом без материнского взгляда за спиной. Работа учит сохранять дистанцию, но не объясняет, как смотреть на мёртвую дочь, пока в соседней комнате её мать всё ещё произносит настоящее время.

Энтони поднял с пола прозрачный пакет. Внутри лежала тонкая синяя нить, найденная под краем дивана. Она могла принадлежать пледу, одежде Кейти или перчатке криминалиста; могла оказаться единственным волокном, которое убийца не предусмотрел. Я почувствовала знакомый всплеск надежды и тут же заставила себя подавить его. В начале расследования любая пылинка обещает стать дорогой к человеку, потому что мы ещё не знаем, сколько тупиков способно поместиться в одной комнате. Энтони подписал пакет и напомнил, что улики не обязаны быть полезными. Их обязанность — говорить правду, даже если правда состоит в том, что мы снова ничего не нашли.

Из кухни донёсся голос Мэри. Она рассказывала Джеймсу, что Кейти всегда оставляла чашку на правом подлокотнике, хотя мать ругала её за пятна. Сейчас чашка стояла на столе слева от дивана. Я попросила Энтони проверить дно и поверхность рядом. Круг от влажной посуды оказался свежим, но на ручке не было пригодных отпечатков. Убийца не просто перенёс тело: он расставил вещи так, как считал правдоподобным, и ошибся в домашней мелочи. Впервые в безупречной картине появилась щель – крошечная, почти бесполезная, зато человеческая. Тот, кто всё подготовил, знал Кейти достаточно хорошо, чтобы войти в её жизнь, но недостаточно, чтобы жить в ней.

— Энтони, посмотри на удушающий ворот.

— Я видел. Сниму крупно при осмотре.

— Почему он застегнул ворот?

— Возможно, скрывал повреждение.

— Или решил, что так красивее, — сказал Джеймс.

Энтони едва заметно улыбнулся.

— Если так, у него отвратительное чувство красоты.

Мой взгляд ушёл к арочному проёму. За кухонным столом сидела женщина. Обеими руками она обхватывала белую чашку. Чай давно остыл. Спина оставалась неестественно прямой, глаза были прикованы к столешнице. Она была единственным живым человеком в квартире. И именно возле неё смерть ощущалась сильнее всего.

— Мэм? — позвала я.

Старый холодильник мерно гудел в углу. Этот звук казался единственным доказательством того, что время ещё движется.

— Меня зовут детектив Энди Самнер. Примите мои соболезнования. Вы мама Кейти?

Женщина подняла голову не сразу. Её глаза не были красными от слёз. Они были пустыми, выцветшими, будто за несколько часов из них исчезло всё, что делало человека живым. Она посмотрела мимо меня – туда, где на диване сидела дочь.

— Она не просыпается. Помогите ей, я не могу…

Слова прозвучали глухо, словно ей приходилось вытаскивать их из глубокой воды.

— Я звала её. Долго звала. Думала, опять уснула перед телевизором. Она иногда так делала после учёбы.

Женщина опустила глаза на чашку.

— А она не просыпается.

Я не перебивала. Настоящее горе редко начинается с крика. Чаще – с невозможности принять самые простые вещи.

— Она сидит неправильно, — сказала женщина.

Её лоб прорезала складка, будто собственные слова напугали её.

— Понимаете? Кейт никогда так не сидела. Она поджимала ноги или растягивалась на весь диван, сколько я ни ругалась. Могла уснуть лицом в учебнике, а утром жаловаться на шею. Но так ровно… никогда.

Она посмотрела на меня.

— Будто это вообще не моя дочь.

Я опустилась на стул напротив. Пластик оказался ледяным даже сквозь одежду.

— Я потрогала её руку, — продолжила женщина. — Хотела разбудить. А она холодная. Совсем холодная.

Её пальцы медленно поднялись к собственному виску.

— И волосы.

Рука замерла в воздухе.

— Они лежат слишком аккуратно. Кейти ненавидела, когда волосы лезли в лицо. Постоянно заправляла их за уши, но через минуту они снова рассыпались. А сегодня… будто кто-то очень старался сделать красиво.

Она закрыла глаза.

— Это не она.

Три слова прозвучали тише любого шёпота.

— Каждая такая мелочь может оказаться важнее отпечатка, — сказала я. — Никто не знает вашу дочь лучше вас.

Женщина впервые посмотрела мне прямо в глаза.

— Правда?

— Правда.

Я дала ей несколько секунд.

— Когда вы уходили на работу, всё было как обычно?

Она кивнула.

— Кейти готовилась к экзамену. Сидела в гостиной, слушала эту ужасную музыку, от которой у меня через пять минут начинала болеть голова. Я сказала ей долго не засиживаться и закрыть окно.

На её губах дрогнула слабая улыбка – возникла раньше, чем женщина вспомнила, что улыбаться больше некому.

— Она даже не повернулась. Просто махнула рукой. Вот так.

Такие воспоминания почти всегда приходят не по порядку. Человек забывает время последнего разговора, но помнит положение чашки, пятно света на столе и слово, которое мог бы заменить другим. Мэри цеплялась за взмах руки дочери, потому что это движение пока оставалось живым и принадлежало только им двоим. Я не торопила её: память, которую вытягивают силой, слишком быстро начинает подстраиваться под вопрос.

Женщина повторила короткий ленивый жест. Он оказался настолько живым и обыкновенным, что в груди стало тесно. Последнее прощание редко выглядит значительным. Человек годами прокручивает его в памяти именно потому, что в тот момент не понял: больше ничего не будет.

— Когда вы вернулись, дверь была заперта? — спросил Джеймс.

Он стоял в проёме, не вмешиваясь без необходимости. Его голос звучал мягко.

— Да. Я открыла своим ключом. Всё было тихо. Я решила, что она спит.

— Связка ключей Кейти на месте?

Женщина нахмурилась.

— В её сумке, наверное.

Мы с Джеймсом переглянулись.

— Проверим, — сказал он.

— Она вчера кого-нибудь ждала? — спросила я. — Друга, однокурсника, преподавателя?

— Не говорила. Она вцелом была довольно закрытой девочкой.

— В последнее время ничего её не тревожило?

Женщина медленно покачала головой.

— Несколько дней назад она спрашивала об отце.

— Об отце?

— Он… Он умер, когда Кейти была маленькой. Несчастный случай на лесопилке. Я не люблю об этом говорить.

— На какой лесопилке?

Она посмотрела на фотографию, лежавшую на столе лицом вниз.

— Старое предприятие возле Коббосси. Там теперь склады или мастерские. Не знаю. Компания давно закрылась.

— Как называлась?

Женщина долго вспоминала.

— Не помню, да и какая разница? Это было пятнадцать лет назад.

— Вам есть куда поехать сегодня? Родственники? Подруги?

Женщина молчала слишком долго.

— Нет. Мы с Кейти были вдвоём. Моя мама умерла несколько лет назад. Квартиру оставила нам. А теперь…

Она не закончила. В этом «теперь» было больше, чем могли вместить слова. Перед глазами на мгновение возникла наша квартира после похорон. Коробки с мамиными вещами. Молли на полу. Тишина, в которой стены казались слишком большими для двух оставшихся людей.

Я заставила себя вернуться в настоящее.

— Вы не останетесь сегодня одна, — сказала я. — Мы найдём, кто сможет побыть рядом.

Я посмотрела на Джеймса. Он коротко кивнул и достал рацию. Возле чашки я оставила визитную карточку.

— Здесь рабочий номер. На обороте – личный. Если вспомните что-нибудь, даже незначительное, звоните в любое время.

— Вы найдёте его? — спросила женщина.

Обещания возле тела всегда опасны. Но иногда человек нуждается не в правде о вероятностях.

— Да, — ответила я. — Найдём.

Мы вышли из кухни. За спиной осталась мать, жизнь которой закончилась одновременно с жизнью дочери. Впереди ждало расследование. Сочувствие приходилось оставлять там, где оно нужнее всего, иначе оно начинало мешать видеть факты.

— Ключей Кейти в сумке нет, — тихо сказал Джеймс. — Кошелёк, косметика, зарядка. Связки нет.

— Ключи у него.

— И запер дверь снаружи.

Я осмотрела замок. Ни свежих царапин, ни следов взлома.

— Он знал график матери. Знал, когда квартира будет пустой. Знал, сколько времени у него есть.

— Или имел доступ к её рабочему расписанию.

— Больница, Кейти, кто-то из знакомых. Проверим всех.

Мы снова посмотрели в гостиную.

— Думаешь, постановка? — спросил Джеймс.

— Это больше похоже на спектакль, чем на убийство. Только зрителей должно было быть двое: мать и тот, кто будет расследовать дело.

Джеймс достал блокнот.

— Камеры, университет, телефон, банковские операции, переписки, геолокация. Если он долго готовился, где-нибудь допустил ошибку.

— Или оставил её намеренно.

— Ты думаешь, он не остановится?

Я посмотрела на Кейти.

— Если это его первое убийство, он слишком уверен. Такие люди редко становятся настолько аккуратными с первой попытки.

Говорить о мёртвых профессиональным языком легче, чем смотреть на них. «Постановка», «контроль», «предварительное время» создавали расстояние, на котором можно было продолжать работу и не думать, что утром Кейти ещё спорила с матерью о музыке. Но стоило мне снова увидеть резиновое сердце на связке ключей, и все наши точные термины становились беспомощными. Кто-то вошёл в её жизнь, воспользовался обычными вещами и оставил нам только их холодные названия.

В дверях появился Энтони, снимая перчатки. В руках он держал планшет.

— Взгляните.

На экране была увеличенная фотография шеи Кейти. Под воротником проходила тонкая почти ровная полоса.

— Лигатурная борозда, — сказал Энтони. — Давление распределено равномерно. Не ремень, не бельевая верёвка и не провод. Что-то гибкое, очень прочное и узкое.

Он сменил изображение.

— Дополнительных повреждений почти нет. Ни хаотичных следов, ни нескольких попыток. Убийца действовал уверенно.

— Профессионал? — спросил Джеймс.

— Не обязательно. Но он тренировался.

— На людях?

Энтони поднял взгляд.

— Надеюсь, нет.

Он приблизил фотографию манжеты.

— Здесь светлые частицы. Предварительно – древесная грунтовка или строительная пыль. Слишком много для случайного загрязнения и слишком мало, чтобы она набрала её здесь.

Джеймс закрыл пакет с образцом.

— Тогда ищем ремонт или старое дерево.

— Либо человек, переносивший тело, регулярно бывает в таком помещении.

Я вспомнила слова матери про лесопилку, на которой работал её отец.

— Передай образцы в лабораторию сразу после осмотра.

— Разумеется, детектив.

Он уже собирался отойти, но задержался возле дивана и сделал ещё один контрольный снимок. Одна тонкая прядь выбилась из общей волны и легла на щёку Кейти; Энтони отметил её положение в журнале осмотра, не прикасаясь к волосам.

— Поток воздуха? — спросила я.

— Или кто-то из первых вошедших прошёл слишком близко, — ответил он. — Сверим с исходными кадрами и внесём изменение в протокол.

Окно оставалось закрытым, но возле тела успели побывать медики, патрульные и мать Кейти. Этого было достаточно, чтобы не превращать одну сдвинувшуюся прядь в мистику. Энтони переставил штатив и вернулся к работе.

На письменном столе стоял открытый ноутбук. Я надела новые перчатки и подняла крышку. Пароль. Попробовала дату рождения Кейти. Неверно. Дату рождения матери. Снова отказ.

— Уже интереснее, — сказал Джеймс.

Рядом стояла фотография Кейти и её матери на деревянном пирсе. Рамка лежала лицом вниз.

— Она была так, когда вы вошли? — спросила я у Энтони.

Он посмотрел из прихожей. — Да.

Я вынула снимок. На обороте маркером было написано: «Самое счастливое лето. Озеро Коббосси». Я ввела дату поездки на озеро. Экран разблокировался.

— Иногда люди прячут самое важное у всех на виду, — сказала я.

Рабочий стол выглядел таким же обычным, как комната. Лекции, документы, браузер, мессенджеры, электронная почта. Я открывала папку за папкой: политология, методички, рецепт веганского брауни, переписка с матерью, список покупок.