Лоскутный мешочек тетушки Джо

– Не свисти за обедом, папа! Не размахивай руками, мама! Наберитесь терпения, сэр, подождите, пока вам подадут! Заправь как следует свою салфетку и не капай супом на стол, Кэролайн!

Тетя Бетси смеялась до слез, и время летело весело, хотя скорее для детей, чем для родителей, вынужденных против воли подчиняться новым правилам.

– Теперь можете два часа поиграть, – благосклонно дозволили им, когда они вышли из-за стола.

Мама измученно рухнула на диван. Папа унесся в сад почитать газету.

Для Гарри и Китти эти часы законного отдыха омрачались обычно частыми окриками с требованиями не бегать, не играть во что-то, а порой еще и прерывались какими-нибудь поручениями. Дети, однако, решив проявить к родителям милосердие, оставили их в покое. Это был мудрый шаг. Потому что отдых принес бедолагам огромное удовольствие, и они в приватной беседе договорились предоставлять отныне детям полную свободу, когда наступает время для игр.

– Могу ли я пойти повидаться с мистером Хаммондом? – робко осведомился мистер Фейрбейрн, надеясь использовать оставшиеся полчаса свободного времени для визита к соседу.

– Нет. Мне не нравится Томми Хаммонд, и я против того, чтобы ты играл с его отцом, – решительно отказал ему с хитрым блеском в глазах Гарри, прибегнув к доводу, которым раз-другой обосновывал свои запреты его родитель.

Мистер Фейрбейрн, тихо присвистнув, удалился в амбар. Гарри за ним последовал и велел запрячь старого Билла.

– Собираетесь прокатиться, сэр? – почтительно поинтересовался папа.

– Не задавай вопросов, – был краток сыновний ответ.

Вскорости старый Билл, запряженный в лучший кабриолет, был препровожден отцом к передней двери дома. Мама как раз проснулась, подбежала к окну и выглянула на улицу, испытывая желание прокатиться.

– Могу я с вами поехать? – спросила она у Китти, которая уже, в новой шляпке и перчатках, садилась в экипаж.

– Нет. Места не хватит.

– А может, лучше запрячь Билла в линейку? Поехали бы тогда все вместе. Нам ведь с мамой это тоже нравится, – заканючил папа тем же умоляющим тоном, что и Гарри в подобных случаях.

Китти едва не сдалась. Она очень любила маму и жалела, что приходится ее расстраивать. Но Гарри был сделан из материала покрепче и, распаленный горечью многих обид, нетерпеливо бросил:

– Нам не до вас. И кабриолет подходит нам больше, чем линейка. Во-первых, он легче, во-вторых, мы с мамой хотим поговорить о делах. Ты, сынок, помоги лучше Джону ворошить сено на лугу. А ты, Кэролайн, развлеки малышку или помоги Джейн варить варенье. Девочкам следует приучаться к домашнему хозяйству.

– Гром и молния! – прорычал папа.

– Это тебя тетя Бетси научила говорить такое? – крикнула мама вслед отъехавшему кабриолету.

И ликующие дети унеслись прочь, оставив на родителей докучливые обязанности.

Миссис Фейрбейрн намеревалась хотя бы почитать, но не вышло. Малышка раскапризничалась. Китти помочь с ней не могла, потому что уехала. Вот и пришлось миссис Фейрбейрн самой утихомиривать разбушевавшегося маленького деспота. А папа в это время ворошил под палящим солнцем сено, что ему тоже не слишком нравилось.

Дети вернулись к чаю и поспешили за стол, отдав щедрую дань джему, пирогу и фруктам. Прогулка в кабриолете прошла упоительно. Они были полны впечатлений, но не поделились ими с оставленными дома родителями, да и есть своим жертвам не позволили ничего, кроме хлеба с молоком.

– Вечером я ожидаю гостей, но ты еще слишком юна, чтобы засиживаться так поздно. Это может сказаться не лучшим образом на твоем зрении. Поэтому отправляйся спать прямо сейчас. Обязательно расчеши перед сном как следует волосы и почисти зубы. Пять минут на одно, и пять минут на другое. Намажь кремом руки. Сложи аккуратно ленточки. Расправь и повесь одежду. Туфли оставь за дверью, чтобы их почистили. И загороди окно москитной сеткой. А я, после того как оденусь к приходу гостей, зайду к тебе погасить лампу.

Китти так часто приходилось выслушивать подобные наставления от мамы, что она давно уже выучила их наизусть, и монолог прозвучал у нее без единой запинки.

– Но сейчас ведь лето. И светло совсем. И всего полвосьмого. И вечер такой приятный. И спать мне еще совсем не хочется, – выложила мама один за другим очень, на ее взгляд, весомые аргументы против приговора дочери.

– Немедленно поднимайся наверх, дитя мое, и не трать понапрасну время на бесполезные пререкательства. Я лучше знаю, что тебе будет полезнее. – И Китти отправила полную бодрости и желания провести как-нибудь интересно вечер маму в постель.

Миссис Фейрбейрн так и мыкалась без сна, тоскливо ворочаясь с боку на бок, когда Китти пришла унести из комнаты лампу.

– Ну, любимая, надеюсь, нынешний денек выдался для тебя счастливым? – склонясь к материнской подушке, осведомилась дочь, точь-в-точь как мама, когда желала ей доброй ночи.

– Нет, мэм, – ответила миссис Фейрбейрн.

– Тогда вини в этом только себя, дитя мое. Слушайся родителей – и будешь счастлива.

– Это зависит от… – начала было мама, но осеклась, спохватившись, что завтра власть перейдет к ней и все сейчас сказанное, возможно, будет использовано против нее.

Китти, однако, поняла все без слов, сердце ее растаяло, и, обняв маму, она ласково проговорила:

– Бедной моей малышке пришлось тяжело? Не понравилось быть примерной девочкой и слушаться родителей?

Мама, рассмеявшись, прижала Китти к себе:

– Доброй ночи тебе, дорогая, и не волнуйся. Завтра все будет хорошо.

– Надеюсь, – сказала Китти и, еще раз от души поцеловав маму, направилась вниз встретить подруг, приглашенных провести вместе с ней этот вечер.

Мистер Фейрбейрн, оставленный на какое-то время в одиночестве, устало откинулся на спинку дивана и закурил сигару, надеясь доставить себе хоть какое-то утешение после трудного дня.

– Это очень дурная привычка, – тут же возник перед ним неизвестно откуда Гарри. – Ни под каким видом не могу тебе такого позволить. Выкини-ка немедленно эту грязную штуку и ступай в классную комнату учить латынь к завтрашнему уроку. А гостиная нам самим нужна.

– Но я так устал… Дай мне, пожалуйста, уже отдохнуть. Не могу я сейчас заниматься латынью, – прохныкал отец, который последний раз зубрил ее в школьные годы.

– Ни слова больше, сэр. Я не намерен слышать от вас никаких оправданий. Постыдно пренебрегать своим образованием! – И Гарри стукнул кулаком, в точности как отец. В самой грозной и непреклонной манере.

Пришлось мистеру Фейрбейрну удалиться и сделать вид, будто он занят латынью, хотя на самом деле он использовал классную комнату, чтобы все-таки покурить и предаться кое-каким размышлениям.

Молодые люди славно покуролесили в гостиной до десяти вечера. Мама лежала без сна, прислушиваясь к веселым голосам внизу и изнывая от жажды увидеть, что там творят дети. А папа заснул, уронив голову на раскрытый учебник.

– Ленивый мальчишка! – разбудил его Гарри, дернув за ухо. – Так вот, значит, как ты занимаешься!

– Не я, а ты! – воскликнул мистер Фейрбейрн, поняв, что срок его испытаний закончился. А затем, подхватив под одну мышку сына, под другую – дочь, зашагал с ними, визжащими и брыкающимися, вверх по лестнице. – Погодите еще чуть-чуть, маленькие негодяи, и уж завтра вам будет на орехи, – потряс он сурово пальцем, опустив их возле двери в детскую.

Но когда с этой страшной угрозой отец удалился к себе, до детей донесся его смех, и они поняли, что грозил он, скорее всего, не всерьез.

– Это была честная сделка, поэтому я не боюсь, – уверенным тоном проговорил Гарри.

– Выглядел он сердитым, но, наверное, притворялся, раз поцеловал нас на ночь, – подхватила Китти.

– А странный сегодня был день, правда? – спросил Гарри.

– Мне вообще-то не очень понравилось. Как-то уж чересчур все вышло наоборот, – ответила ему сестра.

– Им вроде бы тоже не очень понравилось. Слышишь? Они там разговаривают. – Гарри поднял руку, привлекая ее внимание, потому что смех за родительской дверью сменился приглушенными разговорами.

– Интересно, наша шутка принесет какую-нибудь пользу? – задумчиво поглядела на брата Китти.

– Погодите и увидите, – высунув из своей комнаты голову в ночном чепце, ответила им тетя Бетси с кивком и улыбкой, которые отправили детей по кроватям с самыми лучшими надеждами на будущее.

Одуванчик

У самого моря жил рыбак Бен с женой Хетти и малюткой-сыном, по прозвищу Одуванчик, которого называли так, потому что носил он желтые фартучки, а на голове у него золотилась шапка мягких светлых кудряшек. Это была очень счастливая семья. Добрый и трудолюбивый Бен служил ей надежной опорой. Деятельная Хетти так сильно любила мужа и сына и так ревностно о них заботилась, как это свойственно только людям, очень довольным жизнью. И тщетно бы вы искали среди малышей, бродящих по берегу вдоль кромки прибоя или пекущих куличики из песка, хоть одного еще столь же веселого, как Одуванчик.

Так и жили они, пока не стряслась беда. Бен на своей парусной лодке отбыл с флотилией других рыбаков в море. Хетти, по обыкновению, провожала его, стоя на берегу, пока белый парус не скрылся вдали под солнечными лучами. Тогда Одуванчик, тоже по обыкновению, захлопал в пухлые ладошки и сказал: «Папа взвернется скоро».

Только вот папа на этот раз не вернулся. Случилась сильная буря. На море поднялся ужасающий шторм. Некоторым рыбакам удалось добраться до берега. Но Бена среди них не было.

А шторм продолжал бушевать и свирепствовал всю ночь. К утру море выбросило на берег лодку Бена, пустую, перевернутую и разбитую. Товарищи-рыбаки при виде ее лишь скорбно качали головами да прятали лица в огрубевшие ладони. «Бен славным был моряком. Такие живыми лодок своих не покидают», – подумал каждый из них. Они вышли в море на поиски, искали поблизости и вдалеке, но нигде Бена не нашли. И не слышал больше о нем никто ничего. Бедную Хетти все старались по мере сил утешать, но ее охватило такое отчаяние, что соседи боялись, как бы она не поспешила на встречу со своим Беном, бросившись в море. И она бы, скорее всего, так и сделала, если бы не Одуванчик. Он не понимал, отчего люди вокруг теперь так грустны и почему папы так долго нет, но сам не терял жизнерадостности и не переставал повторять убежденно и весело: «Папа взвернется скоро».

И сияющее личико малыша стало для Хетти единственным утешением. Только его увенчанная золотом головка, мелькавшая по дому, делала ее жизнь сносной. И лишь объятия любящих детских рук удерживали ее от стремления утопить свою скорбь в морской пучине.

Люди давно уже перестали верить в фей, и очень зря. Добрые духи по-прежнему приходят к нам на помощь, когда мы переживаем особенно трудные времена. И пусть ныне выглядят они по-иному, чем тайно творящий добро маленький народец из старых сказок, однако волшебной силы своей не утратили. Одного из этих домашних духов звали Любовь. Она вселилась в Одуванчика, чтобы утешить Хетти. Другой, деятельный и бодрый, по имени Труд, так рьяно взялся за дело, что у Хетти почти не оставалось времени на горькие мысли и тщетные сожаления. Ей ведь теперь приходилось самой зарабатывать на еду для вечно голодного, словно птенец, Одуванчика. Поэтому веретено Хетти крутилось с утра до позднего вечера в унисон со звонким голоском сына, то и дело радостно нараспев повторявшего: «Папа взвернется скоро!»

И, прислушиваясь к его лепету и жужжанию веретена, Хетти переставала плакать. «А вдруг я действительно снова увижу дорогого моего Бена? – говорила она себе. – Может, надо набраться терпения и ждать? Вот как малютка. Хотя надолго ли у него терпения хватит?»

Но терпение у Одуванчика не иссякало. Он по-прежнему стойко и жизнерадостно ждал, с уверенностью распевая: «Папа взвернется скоро. Папа взвернется».

Вид искореженной лодки Одуванчика, конечно, очень расстроил, но в уме малыша кораблекрушение не связалось со смертью, и, поразмыслив, он пришел к выводу, что папа где-то теперь дожидается другой лодки, которая и должна доставить его домой. Соображение это крепко засело в голове Одуванчика. И так как кораблики были его любимыми игрушками и у него их успела собраться целая флотилия, он принялся отправлять суденышки, одно за другим, в море с напутствием найти отца и доставить к родному берегу.

Одуванчику разрешалось играть у воды только во время отлива. Кораблики его бодро уплывали вдаль, подхваченные отступающими волнами, и мальчик не сомневался, что хотя бы часть их сможет достигнуть далекого порта, где находится папа, но ни одно из его суденышек назад не пришло.

Одуванчик сильно по этому поводу сокрушался, жалуясь на неудачи куликам и крабам-отшельникам, моллюскам и омарам и умоляя чаек слетать на поиски папы. В ненастные ночи, когда море тяжело билось о берег, а ставни под натиском ветра гремели, он требовал, чтобы мама поставила на окно зажженную свечу, как обычно она поступала в ожидании Бена, чтобы тот сквозь тьму и ненастье мог отыскать дорогу к родному берегу.

Хетти послушно свет в окне оставляла, хотя сердце ее сжималось от горестной мысли, что теперь это бесполезно. Но Одуванчик радовался, скакал в ночной рубашке по комнате и повторял неизменные свои слова о возвращении отца с таким счастливым видом, будто ожидание не длилось уже много месяцев.

В погожие, тихие вечера малыш раскачивался в подвесной люльке и, сияя, как одуванчик на солнце, говорил, что это его лодка и он плывет на ней искать папу, пока, устав от игры, не примолкал и не просил маму что-нибудь спеть. Прежде Хетти пела ему на ночь веселые старинные моряцкие песни, но теперь душа к ним не лежала, и она напевала сыну псалмы, пока он не задремывал и голова его не замирала на подушке. Прелестная головка с розовым личиком под шапкой золотистых кудрей.

«Мой маленький святой» – так все чаще теперь звала сына Хетти и под влиянием его стойкой веры в лучшее все реже плакала. Мудрые тексты древних псалмов вливали свет в ее душу, а работа, занимавшая все ее дни, не оставляла времени для уныния. Соседи дивились свершившимся в ней переменам, причину которых она и сама-то вряд ли сумела бы объяснить. Да и где людям было догадаться, что это без устали творят чудеса три добрых духа: Любовь, Труд и Надежда.

Прошло полгода. Никто даже и не мечтал уже снова увидеть Бена на этом свете, кроме маленького Одуванчика. А мальчик по-прежнему вглядывался в море, ожидая отца, и Хетти тоже не покидала надежда на встречу с мужем.

И вот одним ярким весенним днем Одуванчик уселся на полу комнаты, сиявшей, как всегда, чистотой, и под жужжание веретена певшей что-то тихонько во время работы Хетти занялся очень важным делом. Солнце лилось на лица сына и матери. Хетти выглядела спокойной и умиротворенной, хотя в волосах ее посверкивала седина, а на лицо нет-нет да ложилась тень затаенной печали. Но Одуванчик сиял, под стать своим золотым кудрям. У него созрел замысел, который он воплощал, сидя у материнских ног, возле таза с водой, предназначенного для испытания нового кораблика. Размышляя о том, почему ни одно судно из прежней его флотилии не дошло до отца, Одуванчик решил, что виной тому был слишком маленький парус. Теперь мальчику подарили новый кораблик, и его требовалось оснастить большим парусом, который уж точно позволит суденышку добраться до папы и доставить его, в целости и сохранности, до дома. Крепко сомкнув губы и сосредоточенно сведя к переносице нежные брови, Одуванчик продергивал обеими руками сквозь кусок грубого холста толстую иголку. Это занятие так поглотило его, что он не услышал, как замерло веретено, как мама застыла в задумчивости, мечтая о встрече с Беном и тоже ничего не слыша и не замечая вокруг.

Так они и сидели, одна – поглощенная мечтами, другой – занятый своим парусом, и от внимания их ускользнуло, как кто-то тихо прошел по песку и жадным взором заглянул в дверь. Это Бен, с трепещущим сердцем, полным любви и нежности к жене и сыну, наблюдал за ними.

Первым увидел его минуту спустя Одуванчик, когда, протолкнув наконец иголку сквозь ткань, от усилия опрокинулся на спину. Над ним возвышался высокий мужчина.

Голубые глаза Одуванчика раскрылись так широко, что, казалось, больше уже никогда не смогут закрыться. И оглушительно-радостный вопль вырвался из души его: «Папа взвернулся!»

Тут крепкие руки отца подхватили Одуванчика вместе с парусом и корабликом, крепко прижали к широкой груди, и мальчик утонул в складках грубой куртки. Хетти ринулась к ним, опрокинув прялку, и тоже канула в объятиях мужа. И на какое-то время для всех троих перестало что-либо существовать, кроме поцелуев, радостных всхлипываний и благодарностей Небесам за ниспосланное чудо.

Когда первые восторги чуть улеглись, Бен устроился в своем любимом старом кресле, усадил жену на одно колено, а мальчика – на другое и принялся им рассказывать, как его лодку разбило штормом, как был он спасен командой проходившего, по счастью, вблизи корабля и как вскорости заболел, тяжело и надолго, так что лишь недавно набрался достаточно сил для обратного плавания.

– Это мой кораблик его привез, – сказал Одуванчик в полной уверенности, что одно из его суденышек все же достигло цели.

– Так и есть, наш любимый! Только не твой кораблик, а твоя вера! – воскликнула Хетти, прижимая к себе головку, увенчанную золотыми кудрями.

И она поведала мужу, как верил малыш в его возвращение и как старался приблизить момент их встречи.

Мало слов произнес в ответ Бен. Потому что, когда открывается вдруг, из какого источника изливалась на вас чудодейственная сила, позволившая добраться сквозь все препоны и преграды до родного дома, и крохотный этот источник сидит на вашем колене, дара речи на время можно лишиться. И бывалый моряк, роняя крупные слезы на свой бушлат, молча глядел то на сына, то на корявый парус с двумя неумелыми стежками.

И никого не удивило, когда свою новую лодку он назвал «Одуванчик». И никому не казалось смешным, что над очагом в доме Бена в качестве главного украшения висит корявый парус.

И когда по прошествии многих лет постаревший Бен устраивался на крыльце с внуками, они часто просили его рассказать очень им полюбившуюся историю, которая завершалась словами: «Папа взвернется скоро».

Мадам Кудах и ЕЕ семейство

Материнская гордость мадам Кудах не знала границ, когда вела она за собой потомство из восьми пушистых цыплят по имени Шантеклер, Пыж, Снежинка, Веснушка, Пип, Пек, Пуша и Клякса. Не успели они еще выбраться из своих скорлуп, как распищались, царапая коготками землю, до того весело, словно огромный мир, обнаруженный ими, создан специально для них. Отличный выводок получился, одна беда: он был первым у мадам Кудах, и она не имела ни малейшего представления, как с ним обращаться, что немедленно бросилось в глаза пожилой, опытной наседке, тетушке Ракушке, предсказавшей: «Боюсь, эти бедные лапочки плохо кончат».

Увы, старая квочка как в воду глядела, в чем вы убедитесь сами, когда я поведаю вам печальную историю неудачливого семейства.

Начало трагическим обстоятельствам положил Шантеклер, самый задиристый из всех петушков, еще не достигших возраста зрелого кукареканья. Он начал драться, прежде чем у него хоть одно перо в хвосте появилось, снискав себе славу самого злобного из цыплят, обитавших на ферме. Сперва Шантеклер исклевал основательно сестер и братьев своих, а затем решил обойтись тем же самым манером с товарищами по играм: утятами, цыплятами и индюшатами. Враждебные его наскоки их возмутили, и они прониклись к забияке стойкой ненавистью. Шантеклер, однако, не унимался. Когда на дворе появилась пара мелких бентамов (петушок и курица, красивые, белые, с красными гребешками и желтыми лапами), он, возомнив, что способен легко одолеть мистера Бентама, такого с виду тщедушного, вызвал его на бой. Мистер Бентам вызов принять отказался. Тогда Шантеклер, обругав его трусом, клюнул миссис Бентам. Оскорбленный супруг ее разъярился. А так как происходил он из породы бойцовых петухов, то и атаковал обидчика далеко не шуточным образом. Завязалась ужасная драка. Шантеклер потерпел сокрушительное поражение и от полученных ран погиб.

Пуша и Снежинка вскорости последовали за ним. Эти милые существа чересчур увлекались качанием на лопухе, который навис над самым ручьем. И вот однажды, когда две пухленькие сестрички сидели рядышком, лист качался, а ручей под ним нес коричневатые свои воды, стебель вдруг – страшно даже подумать – треснул и надломился. Исход очевиден. Цыплята вместе с листом низринулись навстречу неминуемой гибели в водной пучине.

«Из всех куриц, которые когда-либо высиживали птенцов, нет ни одной несчастнее меня», – сокрушалась бедная мадам Кудах и, увы, не преувеличивала, потому что на следующей же неделе несчастья ее усугубились.

Веснушка, самая красивая из всего выводка, отправилась с тетей Ракушкой на большое поле через дорогу пошуровать, как они это назвали, в траве. Веснушка поистине замечательно провела там время. Кузнечики как на подбор попадались живенькие и толстенькие, и тетя Ракушка пребывала в необычайно хорошем настроении. «Никогда не спасайся бегством. Опасность нужно встречать лицом к лицу и побеждать. Именно так поступают все достойные курицы и цыплята», – поучала она Веснушку, когда та с паническим писком кинулась наутек от жабы. Но едва высокопарное это напутствие вылетело из клюва тети Ракушки, как, вспугнутая тенью, упавшей на нее сверху, она подняла голову и с перепуганным кудахтаньем со всех ног кинулась прочь. А маленькая Веснушка, помня тетин совет и не сознавая опасности, осталась на месте. Между тем ястреб, нарезая круги, спускался все ниже и ниже, пока в метком броске не схватил когтями несчастную. «Но тетя же не велела мне спасаться бегством! Пи-пи! Что же теперь делать?» – уныло пропищала она, когда ястреб уже уносил ее.

То был еще один ужасный удар для миссис Кудах. Тетя Ракушка потом целый день не решалась показываться кому-либо на глаза. История-то быстро стала известна всем обитателям птичьего двора, и они дружно осудили наседку, у которой слово расходится с делом.

Пыж, второй сын миссис Кудах, уродился на горе тщеславным и мечтал перекукарекать всех петухов, обитавших поблизости и вдали. С утра до вечера он пыжился, изводя всех писклявыми и до смешного беспомощными потугами изобразить басовито-звонкий петушиный крик. Усаживался повыше и шею вытягивал так, что голова едва не отрывалась и горло надсаживалось от тщетных усилий.

«Эх… Вот бы взлететь на самую высокую балку в амбаре… Тут бы все и услышали самое лучшее в мире „кукареку“. Сразу узнали бы, какой я молодец» – так говорил этот глупыш, косясь на чердачное перекрытие, облюбованное старым петухом.

И каждый день все пыжился и пыжился, не оставляя попыток взлететь и прокукарекать на всю округу, пока и в самом деле не достиг вожделенного насеста. Как же он тут заважничал, как встопорщил перышки, презрительно оглядывая сородичей, сидевших внизу!

– Гляди: упадешь и расшибешься, – предупредила его сестрица Клякса.

– Закрой свой клюв, уродина! Обойдусь без твоих советов. Я готовлюсь прокукарекать и не позволю, чтобы какая-то глупая курица сбивала меня с настроя. Эй, вы, там, внизу! Замолчите! Слушайте лучше. Я сейчас заткну за пояс своего отца!

Цыплята перестали копошиться в соломе и пищать, уселись рядком и замерли в ожидании, пока Пыж устраивался поудобней на высоте, всем своим видом показывая, что вот-вот выдаст феноменальное «кукареку», но издал он только хриплый писк. Цыплята насмешливо запищали. Пыж разозлился, сердито кудахтнул, захлопал крыльями и повторил попытку.

Бедный недопетух! Он так резко вытянулся в стремлении превзойти отца, что, потеряв равновесие, сорвался с балки и грохнулся на твердый пол, что мгновенно положило конец его недолгой жизни.

Так вот миссис Кудах и осталась с тремя дочерьми, которых теперь не отпускала от себя ни на шаг, пока не допекла их вконец своим непрестанным тревожным квохтаньем. Пип и Пек были очень друг к другу привязаны и все делали вместе. Пип отличалась большим любопытством, а Пек – неутолимым аппетитом. Каждая дырка и каждый угол манили Пип заглянуть в них и тщательно изучить все, что там находилось, в то время как Пек съедала все, что отыскивала. Предаваясь чревоугодию, она не удосуживалась проглатывать камешки, которые необходимы курам для пищеварения, и ее часто потом изводили колики.

– Посидите спокойно, мои дорогие. Из курятника ни шага, – как-то предупредила дочерей миссис Кудах. – Я собираюсь снести яйцо, и мне будет некогда за вами приглядывать.

– Да, мам, – пропищали сестры, но стоило маме зарыться в сено, как они принялись бегать повсюду, наслаждаясь свободой.

Пип нашла узкий проход в отсеке с кормом. «Сперва осмотрюсь там и сама немного поем, а потом Пек позову. Вот она обрадуется!» – подумала любящая сестра, восторженно оглядывая пухлые мешки, полные лари и нагруженные короба.

Отведав всего понемногу, она уже приготовилась удалиться, но тут раздались шаги работника. Пип от испуга потеряла из виду щель, сквозь которую пробралась, и спряталась в открытом баке. Вошедший работник Сэм ее не заметил, зато заметил, что ларь с кормом открыт, и закрыл его тяжелой крышкой, чем обрек Пип на гибель. Долго никто не мог понять, куда она подевалась, пока несколько дней спустя ее случайно не обнаружили среди корма, бездыханную, с простертыми вверх, словно в мольбе о помощи, лапками.