Лоскутный мешочек тетушки Джо

Наутро светило солнце, но ветер дул холодный, пронизывающий, и улицы были покрыты толстым слоем снега. Тесса, едва проводив отца, заметалась по комнате. Требовалось как можно скорей привести все в порядок, а на прощание сообщить малышам, что она уходит на целый день и в ее отсутствие они должны слушаться соседку, маму Томмо, которая позаботится об огне и обеде. Это была очень добрая женщина, и Тессу она любила, а потому с удовольствием взялась ей теперь помочь. Ноно и Джузеппе, чаще называвшийся Зепом, пристали к сестре с вопросами, выпытывая, куда это она собралась, а Ранца и вовсе расплакалась, обиженная, что ее не берут с собой. Тесса утихомирила их обещанием, что, если они будут умниками, то через неделю всё сами поймут и это доставит им удовольствие, после чего малыши ее наконец с прощальными поцелуями отпустили.

И вот началось путешествие с Томмо. Сердце у Тессы от волнения бешено колотилось. Томмо, повесив за спину лиру, протянул девочке руку. Рука был грязноватой, но внушала такую уверенность, что Тесса с надеждой вцепилась в нее, а кроме того, друг поддерживал ее ободряющими взглядами.

– Сначала пойдем в кафе, где куча французов и итальянцев завтракают. Им очень нравится музыка, и они часто дают мне глотнуть горячего кофе. Я очень люблю его. Тебе тоже дадут глотнуть, а может, даже монетку получишь. Народ там добрый, – сообщил Томмо, шагнув вместе с ней в просторное дымное помещение, где ело и пило за столиками множество людей. – Ты только не робей. Выдай-ка им как следует «Прекрасную Монику». Увидишь, они от души посмеются, – шепнул ей Томмо, уже настраивая лиру.

Тессу от робости подмывало пуститься в бегство, но, вспомнив про рождественские чулки и свой план, она приказала себе не сдаваться. А тут еще пожилой француз за одним из столиков улыбнулся ей и кивнул, и она вдруг с удивлением обнаружила, что уже поет. И хоть голос ее дрожал, а лицо все сильнее краснело, ей удалось, опустив взгляд на ботинки, допеть до конца. Людям это доставило удовольствие. Они смеялись. Песня действительно ведь была очень веселой. Толстый француз вновь кивнул ей приветливо. Она принялась за новую песню. А потом еще за одну, и с каждым разом пела все лучше и лучше, да и Томмо прекрасно аккомпанировал ей, то и дело нашептывая: «Да, распрекрасно все получается. Убежден, что и денежку нам дадут, и благословенного кофе».

И он оказался прав. По окончании маленького концерта сразу несколько монет зазвенело в кепке, протянутой Тессой, а пожилой толстый француз, усадив музыкантов рядом с собой, заказал для них кофе и булочки с маслом.

Тесса была совершенно покорена оказанным им приемом и, когда они вышли из кафе, сказала Томмо:

– Как они были добры! Мне это очень понравилось. Теперь я поняла, что петь совсем нетрудно.

Но друг ее покачал кудрявой головой:

– Я просто нарочно сперва привел тебя туда, где полегче. Здешним завсегдатаям нравится слушать музыку, а сверх того у нас с ними одни корни. Вот погоди. Дойдем до больших домов, и поймешь, что там дела у нас пойдут уже не так хорошо. Там люди либо очень заняты, либо вообще равнодушны и к лире, и к песням. Так что не радуйся прежде времени. Заработали-то мы с тобой пока только двенадцать монеток, и нам предстоит еще долгий путь.

Тесса чуть сбавила шаг, потерла замерзшие руки и, гадая, как там, дома, дела у ее малышни, двинулась в странствие по огромному городу. До полудня заработок их почти не прибавился. Люди куда-то очень спешили, им явно было не до музыки, тем более что ее почти заглушал громкий звон бубенчиков на упряжи лошадей. Когда Тесса и Томмо останавливались на больших площадях в окружении высоких домов, при звуках лиры и пения за окнами появлялись богатые леди и хорошенькие дети. Здесь Тесса старалась исполнить как можно больше песен, а Томмо аккомпанировал ей настолько хорошо, насколько позволяли замерзшие пальцы. Но холодная погода не располагала к долгому стоянию возле открытых окон, и хорошенькие дети вскорости убегали, а богатые леди, бросив уличным музыкантам пару монет, захлопывали рамы, чтобы возвратиться к собственным заботам.

Перебираясь с улицы на улицу, от площади к площади, Тесса и Томмо собирали крохотный свой урожай, пока сгустившиеся совсем сумерки не напомнили им, что пора возвращаться домой. Тесса так осипла, что едва могла говорить, и до того устала, что за ужином ее сморил сон. Зато после того, как Томмо по-честному поделил их заработок пополам, у нее оказалось целых полдоллара, и она почувствовала себя богатой.

Следующие дни странствий походили на первый, принося когда больше заработка, когда меньше, но Томмо всегда делил его строго пополам. Тесса, не жалуясь на усталость и холод, пела до изнеможения, потому что чем больше скапливалось у нее денег, тем больший размах приобретал ее план. Теперь уже она была намерена приобрести малышам, кроме игрушек, какие-нибудь полезные вещи.

В последний день перед Рождеством она постаралась принарядиться, надеясь таким образом увеличить заработок. Повязанный поверх старого капора ярко-алый платок оттенил ее смуглое лицо, блеск карих глаз и красивые черные косы. Да и ботинки без дыр, которые ей одолжила мать Томмо, придали девочке куда более презентабельный вид. Были, правда, они настолько велики Тессе, что носы загибались вверх, но она все равно почувствовала себя исключительно элегантной. Вот только руки из-за отсутствия варежек покрылись цыпками, но с этим уже ничего поделать она не могла. И, шаркая в огромных ботинках, Тесса весело размышляла о том, что неделя трудов подходит к концу, у нее скопилось почти три доллара, а после сегодняшнего похода, наверное, скопится еще больше.

На улицах явственно ощущалось преддверие праздника. Прохожие с оживленными лицами неслись кто куда, нагруженные корзинами, венками из остролиста и елками, которые дома у них расцветятся игрушками, мишурой, свечами и рождественскими подарками.

– Ах, если бы я могла купить малышам елку, но увы… Поэтому буду счастлива уже тем, что смогу теперь хотя бы наполнить для них подарками рождественские чулки, – сказала Тесса, жадно разглядывая ярко украшенные витрины магазинов и нагруженные доверху корзинки в руках прохожих.

– Кто знает, что тебе может еще перепасть, если мы хорошо заработаем, – с загадочным видом откликнулся Томмо, который тоже вынашивал кое-какой собственный план и, размышляя над ним, улыбался, пока его ноги месили снежную слякоть и грязь.

Но заработки были скудны. Люди, охваченные предпраздничной лихорадкой, не испытывали желания слушать уличных музыкантов. Даже «Прекрасная Моника» оставляла их равнодушными, и они уносились прочь покупать индеек, игрушки и елки. Когда, в довершение прочих бед, после полудня полил дождь, на душе у бедной Тессы сделалось совсем скверно. Удерживать на ногах слишком большие ботинки становилось все тяжелее, руки окоченели от холода до ломоты, красивый алый платок пропитался водой. Томмо тоже не насвистывал уже весело на ходу, как обычно; взгляд его потух, и он брел вперед, предаваясь угрюмым мыслям о том, что слишком мала выходит сегодня прибавка к его накоплениям и плану его, похоже, осуществиться не суждено.

– Попытаем счастья в домах на еще одной улице, и будет с нас, – почти утратив веру в успех, сказал он. – Ты ведь и так уже совершенно выбилась из сил. Лицо совсем бледное стало. Дай я тебе его хоть от дождя оботру. А руку засунь мне в карман. Там ей станет тепло, как котенку у очага.

Заботливый Томмо обтер девочке лицо, запихнул одну озябшую ее руку в карман потрепанной своей куртки и, крепко взяв за другую, бережно повел Тессу по скользким тротуарам, ибо в слишком больших ботинках она, теперь совершенно вымотанная, спотыкалась на каждом шагу.

II

Из первого дома их злобно прогнал, отмахиваясь газетой, рассерженный старый джентльмен. Молодые леди и джентльмен из второго были настолько поглощены беседой, что даже голов не удосужились повернуть при появлении возле двери двух вымокших музыкантов. Из третьего появился слуга и велел им уходить, потому что кто-то из обитателей болен. В четвертом все песни выслушали, но денег не дали. Следующие три здания вообще пустовали. И вот наконец они дошли до последнего дома на этой улице. Окна его ярко светились, но, сколько Тесса и Томмо ни смотрели на них с надеждой, за ними не появлялось ни одного лица. Уставшая, продрогшая и вконец разочарованная Тесса, не удержавшись, коротко всхлипнула. Томмо, глянув на нее с жалостью, ударил в сердцах ладонью по струнам лиры и произнес что-то яростное по-итальянски. Они уже повернулись, собравшись уйти, но не ушли, потому что в следующее мгновение выяснилось: удар по лире сработал самым удачным, можно сказать наилучшим, образом. Отреагировав на громкий звук, в окне возникла детская голова, а за ней еще и еще, пока их не оказалось пятеро, разного возраста, с разным цветом волос, но с одинаково приветливыми улыбками. Глядя на двух музыкантов внизу, дети призывно махали им руками.

– Пой, Тесса, скорее! Пой! – призвал девочку Томмо и мигом принялся изо всех сил наигрывать на лире, одаривая одновременно благополучных детей за окном белозубой улыбкой.

Как же, о Небо, быстро взбодрилась Тесса, как звонко и мелодично защебетала, лучше любой певчей птахи, совершенно забыв о повисших на ресницах слезах, боли в руках и ногах, тяжести на сердце.

– Еще, еще! – прокричали дети, едва дослушав первую песню. – Спой нам еще, пожалуйста, девочка!

И она пела еще и еще, а Томмо играл, пока у Тессы не перехватило дыхание, а его крепкие пальцы не заныли.

– Мама вас просит войти. На улице слишком холодно, чтобы даже деньги кидать! – радушно воскликнул один из детей, когда Тесса умоляюще вытянула руку с кепкой.

Уличные музыканты поднялись по широким ступеням крыльца, а дети всей стайкой слетелись вниз с серебряными монетками в руках и множеством вопросов, которые собрались задать уличным музыкантам. Тут Тесса, охваченная признательностью, снова запела, даже не дожидаясь аккомпанемента Томмо. Песня была о потерявшемся ягненке. Самая проникновенная из всех, которые она знала. И голос ее звучал до того прелестно, что послушать песню спустилась красивая молодая леди, которая теперь с интересом приглядывалась к ясноглазой девочке, от души наслаждавшейся теплом и светом изысканно убранного холла, приветливыми лицами детей, с их блестящими волосами, красивой яркой одеждой, изящными туфельками.

– У тебя очаровательный голос. Кто научил тебя так замечательно петь? – поинтересовалась добрая молодая леди.

– Мама. Она умерла, но мне не забыть ее, – ответила на ломаном английском Тесса.

– А мне хотелось бы, чтобы эта девочка спела у нашей елки. Белла-то ведь не сможет, так как больна, – крикнул, просунув голову сквозь балясины лестницы, ведущей на второй этаж, один из детей.

– Для ангела она чересчур уж темноволосая, да и слишком большая, чтобы сидеть на помосте у елки, хотя очень красиво поет и, кажется, была бы не прочь нашу елку увидеть, – задумалась молодая леди.

– О да! Конечно! Мне так бы хотелось! – выдохнула Тесса и робко добавила: – У меня есть сестричка. Ранца. Она маленькая и хорошенькая и сможет сидеть на помосте, а я бы за нее все спела из-под стола.

– Садись погрейся и расскажи мне про Ранцу, – попросила молодая леди, которой все больше нравилась эта девочка, несмотря на невзрачный вид.

Постаравшись сесть так, чтобы ее большие ботинки хоть немного просохли, Тесса стала рассказывать о себе и своей семье. Молодая леди, ее младшие братья и сестры внимательно слушали. А Томмо скромно стоял чуть поодаль.

– О, Роуз! Позволь нам увидеть маленькую Ранцу. Если она годится, возьмем ее, а Тесса выучит и споет нам рождественский гимн, и все получится замечательно! – воскликнул самый большой из мальчиков, который, сидя верхом на стуле, разглядывал широко распахнутыми глазами лиру.

– Я спрошу у мамы. – И молодая леди направилась в столовую, а когда она отворила дверь, глазам Тессы предстало поистине волшебное зрелище, словно из сказки про фей. Серебряные кружки. Тарелки с цветочным орнаментом. Апельсины. Засахаренные орехи. Розовое вино в высоких хрустальных графинах. От тарелок поднимался пар и так вкусно пахло, что Тесса невольно втянула ноздрями воздух.

– Ты голодна? – покровительственно осведомился мальчик на стуле.

– Да, сэр, – коротко отозвалась Тесса.

– Мама! – немедленно прокричал мальчик. – Ей надо что-нибудь съесть! Могу я ее угостить апельсином?

Вскочив со стула, он унесся в волшебную комнату, и оттуда вышла полная леди, определенно мать этого большого семейства. Порасспрашивав, в свою очередь, Тессу о ней и ее семье, леди пригласила ее прийти завтра вместе с Ранцей, а там уже будет видно, насколько все хорошо получится.

Тесса, забыв, что руки саднит от цыпок, захлопала в ладоши, а Томмо сыграл бодрый марш.

– Ты тоже придешь сыграть нам на лире? Мы заплатим тебе, – обратилась к нему мать семейства, впечатленная рассказом Тессы о том, как к ней добр этот мальчик.

– О да! И сыграю как никогда еще в жизни. – И в подтверждение своих слов он энергично взмахнул кепкой, вызвав у детей смех.

– Отнеси это своим братьям. – И старший мальчик жестом сказочного принца протянул Тессе кулек с орехами и апельсинами.

– А это твоей сестричке! – Из столовой выпорхнула юная принцесса с пирожными и румяными яблоками.

У Тессы пропал дар речи. Глаза были полны слез. Не в силах произнести ни слова, она обхватила чумазыми ладошками белую руку матери семейства, запечатлев на ней с итальянской горячностью множество поцелуев.

Леди ласково потрепала ее в ответ по щеке, а затем повернулась к старшей дочери:

– Об этой малышке следует позаботиться. Неси-ка сюда свои варежки, Фредди. Надо что-то надеть на ее замерзшие руки. И платок у нее совсем промок. Элис, неси свой прогулочный капор. А ты, Мод, тащи свой старый шиншилловый палантин.

Дети убежали, и минуту спустя руки Тессы уже нежились в тепле красивых синих варежек, черные ее косы укрыл теплый капор, а простуженное горло ласкал мягкий мех.

– Как вы добры! Как добры! Ранца станет для вас замечательным ангелом, а я спою всем сердцем под вашим рождественским деревом. – И, не зная, чем еще может выразить переполнявшие ее чувства, Тесса молитвенным жестом сложила руки в синих варежках, будто вознося хвалу Господу.

И они с Томмо ушли, а дети кричали им вслед:

– Приходи снова, Тесса! Приходи снова, Томмо!

Дождь уже не казался унылым, ветер – холодным, а обратный путь – долгим и утомительным, когда они, купив подарки, возвращались домой. Ведь любое ненастье и самый долгий путь нам нипочем, если замыслы наши осуществляются, а сердца к тому же согреты людской добротой и щедростью.

Уверена, добрые духи, летающие в канун Рождества, чтобы помочь с дарами для детских чулочков, взирали на Тессу ласково, когда она лелеяла счастливым взглядом свой скромный запас подарков, которые ей представлялись поистине великолепными. Они были разделены на три равные части, спрятаны в трех отцовских носках и подвешены поверх занавеса возле широкой кровати.

На три скопленных доллара Тесса купила пару ботинок для Ноно, вязаную шапочку для Зепа и пару белых чулок для Ранцы, плюс к чему Ранце достался белый капор, Ноно – синие варежки, а Зепу – палантин.

– Теперь мои дорогие мальчики смогут выйти на улицу. И милая моя Ранца готова к тому, чтобы леди увидели ее завтра в обновках, – тихо проговорила Тесса, вздыхая от удовольствия и наслаждаясь прекрасным видом дополнительных подарков, которые повисли рядом с бугрившимися от содержимого носками, потому что влезть в них не могли.

Себе наша маленькая мама не оставила ничего, кроме радости, что смогла добыть всем подарки, но, полагаю, это ей принесло куда больше счастья, чем если бы она вознамерилась забрать все себе. Отец, увидев обросшую ботинками, капором, носками и палантином старую занавеску, расхохотался так весело, как последний раз хохотал только при жизни мамы.

– Моя бы воля, одел бы тебя в золотое платье и серебряную шляпу, любимая моя Тесса. Ты такая добрая! Благослови тебя все святые, и пусть не оставят они никогда тебя своей милостью! – с нежностью произнес Пьетро Бенари, крепко обняв ее и целуя на ночь.

И когда она забралась под выцветшее одеяло, видя рядом с собой мирно спавшую пухленькую Ранцу, а в изножье кровати – черноволосые головы братьев, то ощутила себя самой счастливой и богатой на свете. Та ночь для нее была полна чудеснейших снов, а пробуждение приготовило ей настоящие чудеса. Встав пораньше, чтобы проверить, все ли в порядке с подарками, она обнаружила невероятное. На занавесе вместо трех носков висело четыре. И из этого, нового, набитого туго, как колбаса, носка выглядывала деревянная кукла, словно бы с пожеланием: «Счастливого Рождества тебе, Тесса!» А рядом, аккуратно пришпиленное булавками к занавесу, висело платье, явно предназначавшееся для нее. Теплое, шерстяное, с яркими пуговицами и, определенно, не домашнего пошива. У Тессы перехватило дыхание, и до чего же она оказалось изумлена, когда миг спустя обнаружила вдобавок на полу новенькие ботинки.

От восторга Тесса даже затанцевала по комнате. Малыши вскочили с кровати, заверещали восторженно при виде подарков и принялись танцевать вместе с ней, устроив маленький карнавал. А затем начались объятия с поцелуями и взаимными предложениями съесть дольку апельсина или откусить от пирожного. Все примерили на себя обновки, расхаживая в них, как стайка хвастливых павлинов. Ранца прыгала по полу в белых чулках и красном капоре. Мальчики еще оставались в ночных рубашках, но на одном были новые скрипящие ботинки и варежки, а на другом – яркая шапка и элегантный палантин. Тесса же, облачившись в новое платье, вдруг поняла, что вчерашние слова отца о золотых и серебряных одеяниях были не совсем шуткой. В длинном носке для нее обнаружилась масса сокровищ. Томмо набил его прелестнейшими вещичками, а его мама прибавила к ним испеченные собственноручно пряники самых забавных форм, вплоть до очень натурально выглядевшего омнибуса.

Каким же счастливым было в то утро это семейство! Когда первые восторги чуть-чуть унялись, Тесса стала рассказывать, как ей удалось устроить всем праздник, и последовали новые взрывы радости. Ранца заверила, что готова быть ангелом, а мальчики обещали очень хорошо себя вести, если им позволят увидеть «елку во дворце».

Ранца была очень радушно принята доброй леди и ее детьми. Тесса легко разучила рождественский гимн. Братьев ее тоже пригласили на завтрашний праздник. Он состоялся день спустя, настолько великолепно подготовленный мисс Роуз и ее мамой, что, когда раздвижные двери столовой распахнулись, многочисленная толпа детей, собравшихся праздновать Рождество, издала дружный радостный вопль.

Можете мне поверить, праздник действительно вышел великолепным. Огромная елка переливалась огнями и ломилась от подарков. А на спрятанном за ее пышно-зелеными ветвями помосте сидел прелестнейший ангел. Весь в белом. С пуховыми крылышками. Сияющей короной на голове. И еще ярче сияющим счастьем в голубых глазах. Вот ангел простер с лучезарной улыбкой пухлые ручки, и не успел еще кто-нибудь ахнуть, как послышался нежный и чистый, словно у жаворонка, голос, исполнявший рождественский гимн. Это было почти настоящее волшебство. Все слушали, замерев, а потом разразились аплодисментами столь оглушительными, что ангел на ветке вздрогнул: «Замолчите! А то упаду!»

Ангелу бросились на подмогу и, смеясь, завели с ним веселую беседу. Еще больше все смеялись и веселились, когда мисс Роуз, снимая с зеленых ветвей подарки, обнаружила, что ангел, не удержавшись от искушения, съел все конфеты, до которых смог дотянуться, прежде чем был возвращен с помоста на пол, где немедленно принялся танцевать в новых своих красных туфельках.

Тесса, братья ее, сестра и Томмо получили множество подарков. Братья вели себя кротко, как ягнята. Томмо играл танцевальные мелодии. И каждый здесь держался с новыми для этого дома гостями до того дружественно, что они не чувствовали никакой скованности.

Этот счастливый вечер запомнился им на всю жизнь, и чем больше времени проходило, тем прекраснее он представлялся, пока не стал даже вызывать некоторые сомнения: а на самом ли деле с ними такое произошло?

Покоренная стойкостью Тессы в борьбе за жизнь и ее готовностью жертвовать собой ради тех, кого любит, добрая мать семейства ласково поцеловала ее на прощание, объявив, что она отныне и навсегда ей близкий друг.

Сказано это было всерьез. Дружба их продолжалась, и сюрпризы для Тессы не иссякали.

Базз

Я живу совершенно одна, снимая комнату в многоквартирном городском доме. Комната у меня очень уютная, хотя в ней нет ничего особенного. Только мои любимые картины, цветы и мой маленький друг. Поселилась я там, когда была еще очень занятой, а потому и очень счастливой. С годами необходимость так сильно спешить отпала, свободного времени у меня появилось больше, и, куда больше прежнего предоставленная самой себе, я начала ощущать одиночество. За едой меня теперь часто посещали мечты о приятном компаньоне, а вечером у горящего очага хотелось видеть кого-нибудь в кресле напротив. Днями-то я недостатка в обществе не испытывала. Ко мне захаживали друзья и разные прочие посетители. Но вечерами делалось скучно. Читать я много уже не могла, а одинокие прогулки по улицам мало меня прельщали, особенно в плохую погоду.

И вот как-то вечером, мечтая о жизнерадостном друге, я вдруг его нашла. На собственной руке. Он сидел на ней – крупный мух. Именно так, в мужском роде, потому что облик его – а как вскоре выяснилось, и характер – определенно свидетельствовал о принадлежности к мужскому полу. Глядя внимательно на меня и тихо жужжа, он словно спрашивал: «Ну как вы тут поживаете? Желали друга? Я здесь. Изволите принять?»

Разумеется, я изволила. Он мне с первого взгляда понравился. Такой жизнерадостный, внушающий доверие. И похоже, довольный моим обществом не меньше, чем я – его. Пора стояла осенняя. Все его соплеменники успели уже покинуть сей мир, и он остался один. Ну прямо как я.

Плавно и осторожно, чтобы не стряхнуть его с руки ненароком, я помотала приветственно пальцем. Он же, поняв, что жест мой совсем не обиден, а, наоборот, выражает радушие, ответил признательным и любезным жужжанием, смысл которого до меня дошел без труда: «Очень признателен, мэм, за столь радушный прием. Мечтал бы найти приют в вашей теплой комнате, платя вам за гостеприимство тем, что буду по мере сил развлекать вас, и вы найдете во мне недокучливого, но искреннего и доброго друга».

Сделка была заключена, и я пригласила его разделить со мной чаепитие. Тут выяснилось, что манеры его никуда не годятся. Он бродил по маслу, пил прямо из молочника и совал лапы в желе. Я строго его одернула, стукнув по столу ложкой, и он весьма быстро откликнулся на мое внушение, ограничив свою любовь к молоку, сахару и прочему теми каплями и крупицами, которые попадали на стол, когда я что-нибудь себе наливала или накладывала. Иными словами, начал вести себя сообразно правилам хорошего тона, принятым у воспитанных мух.

За звучный, красивый голос я дала ему имя Базз, и вскоре мы стали отлично ладить. Новое жилище вполне пришлось ему по душе. Тщательно обследовав комнату вплоть до углов, мой компаньон облюбовал себе в ней несколько местечек и принялся наслаждаться жизнью, а я при первой же необходимости всегда могла его отыскать. Он ведь постоянно пел, звеня, как закипающий чайник.

Солнечными днями он забавлялся, колотясь головой в оконное стекло и наблюдая за происходящим снаружи. У меня от таких упражнений голова разболелась бы, но ему они, видимо, только доставляли удовольствие. Дачу Базз обустроил себе в подвесной корзинке с плющом, где сидел поверх слоя мха, греясь под солнечными лучами ровно с тем же самозабвением, что и любой джентльмен на своей застекленной веранде. Растения вызывали у Базза повышенный интерес. Он тщательно изучил их все, бродя по листьям плюща, копаясь под мхом и просовывая голову в готовые раскрыться бутоны, чтобы проверить, как там продвигается дело.

Картины тоже привлекали его внимание, особенно те, у которых рамы были со стеклами, и он мог кататься по ним, изучая манеру художников. Мадонна его озадачивала, и он как бы спрашивал: «Почему вокруг нее летает столько детей?»

Ручей на акварельном наброске Вотена служил ему, по-моему, местом купания. «Летняя вечеринка» Оскара Плетча приманивала спелой ягодой вишни, которую одна утка подносит другой. Портрет моей мамы он часто целовал. А на лысой голове отца подолгу засиживался, будто пытаясь извлечь для себя хоть капельку заключенного в ней огромного запаса мудрости. Бронзовая статуэтка Меркурия вызывала у Базза глубокое недоумение. Он не понимал, отчего этот молодой джентльмен, при всей своей окрыленности, так упорно медлит со взлетом, хотя, судя по виду, куда-то очень торопится.