Лоскутный мешочек тетушки Джо

Боюсь, Баззу было свойственно некоторое тщеславие. Иначе зачем бы ему проводить столько времени перед зеркалом? Я часто видела, как он чистит свой хоботок и потирает лапки, подобно нам, людям, когда мы стремимся навести на себе побольше лоска. Впрочем, следя за наружностью, не упускал он из виду и умственного развития. Книги ему доставляли огромную радость. Он бегал по ним, выбирая, какую хотел бы прочесть, и долго оказывался не в силах на чем-то остановиться. Толстый французский словарь и сборник английских пьес оставляли его равнодушным. Гёте, Шиллер, Эмерсон и Браунинг нравились ему так же, как мне. От заумной романтики Рихтера у него начинала болеть голова, зато стихам Джин Инджеллоу и ее «Историям, рассказанным ребенку» он внимал с тем же восхищением, что и мелодичному звону фейских колокольчиков над моей кроватью, и мог подолгу наслаждаться альбомом с видами знаменитых заграничных достопримечательностей и портретами известных персон.

Базз часто расхаживал по террасе миниатюрного швейцарского шале, стоящего на каминной полке, полагая, что это прекрасная резиденция для одинокого джентльмена вроде него. Кладовка тоже его весьма привлекала. Так как мы жили общим хозяйством, то наведывались туда вдвоем, и он весело гудел, инспектируя запасы провизии.

Его пирушки в сахарнице, имбирном печенье и винограде были самозабвенны. Каплю молока со стола поглощал он азартно и без остатка. И не упускал ни единой возможности заглянуть в каждую открытую коробку или неприкрытую тарелку. Однажды я обнаружила, что он лежит на спине, дрыгая в воздухе лапками и жужжа, как гигантская юла. Всю оставшуюся часть дня он тоже вел себя очень странно. Причина мне стала ясна, когда обнаружилось, что бутылка с сидром открыта. Базз, видимо, не преминул к ней припасть, за что и поплатился. С тех пор я не оставляла бутылки без пробок.

Каминная полка прельщала Базза не только миниатюрным шале, но и букетиком зеленых веточек, который стоял у меня в вазе-статуэтке паросского мрамора, изображавшей танцовщицу, неподвижно кружащуюся на одной ноге и беззвучно гремящую кастаньетами. В уютном и теплом этом убежище мух мой способен был наслаждаться жизнью много часов подряд, то качаясь на листьях, то предаваясь сну в недрах вазы, то грея лапки в потоках теплого воздуха, который к нему поднимался от растопленного камина.

Не думаю, что в Бостоне отыскалась бы муха счастливее моего друга Базза. Я с каждым днем все сильнее привязывалась к нему. Он никогда не безобразничал, вне зависимости от погоды жужжал жизнерадостную свою песенку, был неизменно приятен и сверх того, к большой моей радости, интересовался всем, что я делаю. Его присутствие на моем рабочем столе служило мне большим подспорьем. Он расхаживал по рукописи, проверяя, все ли в ней правильно, заглядывал в чернильницу, бегал по ручке и никогда не отпускал глупых или ехидных замечаний по поводу моих текстов. Базз, похоже, наоборот, восхищался написанным, а вкус у него был отменный.

Когда я шила, он сидел в моей рабочей корзинке или прятался среди складок ткани, одновременно ведя со мной оживленный разговор, а когда кипучая энергия настолько переполняла его, что не было мочи усидеть на месте, вдруг резко взлетал и принимался танцевать в вышине, призывая меня к нему присоединиться. Увы, ответить на зов я не могла из-за отсутствия крыльев, и мне оставалось лишь с глупым видом посмеиваться над его воздушными пируэтами. Ему подобные упражнения заменяли прогулки. На улицу-то он не выходил. И свежим воздухом мог подышать, только когда я открывала окно.

Так мы с Баззом и соседствовали несколько недель подряд, друг от друга не уставая и не пресыщаясь общением, что свидетельствует о настоящей, крепкой дружбе. На рождественскую неделю я собралась домой к родственникам, предоставив комнате самой печься о себе. Гиацинты были для тепла поставлены в кладовку. Плющ надежно защищала от холода задернутая портьера. Но я совершенно забыла про Базза. Мне бы взять его с собой или хотя бы до своего возвращения вверить заботам соседа. Куда там… За предотъездной суетой и покупкой подарков ни того ни другого мне в голову не пришло. Я убыла, даже не попрощавшись с ним, и спохватилась только однажды, в вечерних сумерках, когда мой младший племянник попросил:

– Тетя Джо, расскажи мне что-нибудь.

Тут-то, начав рассказывать ему про Базза, я и вскричала:

– Боже мой! Боюсь, он без меня там умрет от холода!

Крайне обеспокоенная и охваченная стремлением узнать, как он, бедняжка, там поживает, я немедленно съездила бы его проведать, если бы не находилась так далеко. Нестись, однако, назад, за двадцать миль, ради пригляда за мухой было бы весьма странно. Поэтому домой я поехала, лишь завершив визит, и очень надеялась найти Базза живым и здоровым.

Увы, живым я его не застала. Мой маленький друг покинул сей мир. Я нашла его на каминной полке, лежащего на спине с кротко сложенными лапками. Крылья его застыли навеки. Он явно облюбовал себе самое теплое место, и какое же горестное недоумение охватило его, когда и здесь все сделалось стылым, обрекая на смерть. И тогда, вероятно, бедный мой Базз спел последнюю свою песенку, станцевал последний свой танец и отправился в мир, уготованный после смерти всем добродетельным мухам.

Мне было ужасно жаль. Я похоронила его среди корней плюща, где теперь Базза укрывает зеленый мох и греют солнечные лучи. Больше ему никогда не будет холодно. Я очень по нему скучаю. Когда я сажусь писать, мне не хватает его жизнерадостного голоса и неугомонных крыльев. Когда ем, с тоской смотрю на капли и крошки, которые некому подобрать. И особенно не хватает мне Базза одинокими вечерами. Он нужен мне теперь даже больше, чем прежде. Каждый день, поливая цветы, я тихонечко приговариваю: «Расти, зеленый плющ! Стань помягче, зеленый мох! Свети потеплее, солнце! И да будет моему другу отрадно в последнем его пристанище».

Детская шутка

– Нельзя делать то. И нельзя это. С утра до вечера. Вас бы самих в такие условия, и посмотрел бы я, как вам это понравится, – швырнув в сердцах шляпу, мрачно пробормотал Гарри, вынужденный покориться отцу, который категорически запретил ему прекрасным летним вечером пойти искупаться в реке, предложив вместо этого освежиться чтением.

– Раз тебе сказано читать, нужно слушаться. Хорошие дети всегда именно так и поступают. Я в твои годы родителям не перечил, – ответил сыну мистер Фейрбейрн, совершенно забыв, как это свойственно взрослым, о собственных ребяческих проделках.

– Рад, что мне не пришлось с тогдашним тобой познакомиться. Ты был, наверное, настоящим занудой, – тихо проворчал Гарри.

– Молчать, сэр! Отправляйся-ка в свою комнату, и чтобы я до чая тебя не видел. Тебя, кроме послушания, придется еще уважению обучать. – И мистер Фейрбейрн так стукнул кулаком по столу, что сына его словно ветром сдуло из комнаты.

На ступеньках мальчик повстречался со своей сестрой Китти, тоже очень сердитой и недовольной.

– Что это с тобой? – на мгновение остановившись, поинтересовался он, ибо невзгоды любят компанию.

– Мама меня заставляет надеть чистое накрахмаленное платье да еще снова завить волосы. И все только из-за того, что к нам, видите ли, кто-то может зайти! А мне хочется поиграть в саду, и наряжаться я не желаю. Ненавижу всех этих гостей, хорошие манеры и жесткую от крахмала одежду, а ты? – свирепо дергая пояс на платье, спросила Китти.

– А я больше всего ненавижу, когда мной постоянно командуют и изводят с утра до ночи. Неужели им трудно оставить меня в покое? – И Гарри продолжил свой путь к месту ссылки, возмущенно покачивая головой и размышляя, не лучше ли вообще убежать из дома.

– «В покое»… – вздохнула Китти, чувствуя, как тяжела ее жизнь. – У меня тоже его ни минуты нет. Хотелось бы мне, чтобы мама перестала так суетиться.

Мученик в коричневом льне поднялся наверх, а мученица в белом батисте спустилась вниз. Оба одним своим видом ясно выказывали, что души их уже клокочут, подстрекая к свирепому мятежу против незавидного существования. Любой незнакомец, заглянувший к ним в дом, наверняка удивился бы их жалобам: чем они недовольны, когда жизни их можно только позавидовать? Дом их являл собой средоточие всех удобств, которые можно приобрести за деньги, к тому же был очень красив, отражая прекрасный вкус своих обитателей. Родители обожали Гарри и Китти, и жить бы детям, не ведая ни настоящих забот, ни тем более бед, в совершеннейшем счастье, если бы не одно «но». Руководствуясь самыми лучшими побуждениями, мистер и миссис Фейрбейрн отравляли вверенные своей родительской власти юные души постоянным выискиванием недостатков, множеством навязанных правил и недостаточным сочувствием к жажде интересных и подвижных занятий. Гарри не попусту возмущался. Внушения и приказы сыпались на них с Китти как из рога изобилия, родители с утра до ночи суетились над ними, и они так устали от этого, что в головах у них все чаще зарождались отчаянные идеи.

Первой почувствовала неладное жившая тогда вместе с ними незамужняя тетя Бетси, однако в ответ на ее призывы не доводить до беды таким сильным давлением на детей, предоставив им, особенно мальчику, больше свободы, мистер Фейрбейрн и его жена ответили: «У тебя, дорогая Бетси, детей никогда не было. Откуда же тебе знать, как их нужно воспитывать?»

Вот только мистер Фейрбейрн как-то позабыл, что Бетси растила целый выводок своих лишившихся матери младших сестер и братьев, включая его самого. Растила мудро и преданно, не получая в ответ благодарностей и похвал, которые ей, впрочем, совершенно не требовались, потому что она просто-напросто исполняла свой долг.

Надо думать, без тетиного вмешательства племянники, дозрев до открытого бунта, давно бы сбежали из дому, как Роланд и Мейбёрд[7], но Бетси удерживала их от глупой проделки разными тайными способами, и ее общество неизменно служило им надежным прибежищем в самые трудные времена. Ибо, внешне невозмутимая, тетя Бетси на самом деле была полна и веселья, и сочувствия, и терпения. Гарри и Китти любили ее так же сильно, как дети из старинных сказок – своих добрых крестных, а она исподволь, но упорно расчищала для племянников тернистый путь к достоинству.

За чаем тем вечером мистер и миссис Фейрбейрн были очень оживленны и жизнерадостны, а дети, наоборот, унылы. Целый день, проведенный в обидных ограничениях, сказался на них наихудшим образом, и они с видом хорошо выдрессированных безгласных созданий вяло ковыряли еду на своих тарелках.

– Это все из-за жары, – глянув на них, заключила уверенно мама. – Завтра дам им двойную дозу микстуры с железом, чтобы их укрепить.

– Я уже так ее напринималась, что скоро превращусь в железную статую, – едва услыхав про микстуру, поморщилась Китти.

– А я без всякой микстуры буду в порядке, если вы мне позволите каждый вечер купаться, – подхватил Гарри.

– Даже и не проси. О купании не может быть и речи. Ты же утонешь! – воскликнула миссис Фейрбейрн. Она до того тряслась над сыном, что впадала в панику, едва тот исчезал из ее поля зрения.

– А вот тетя Бетси позволяла мальчикам купаться, и ничего плохого с ними не случалось, – начал было Гарри.

– Времена тети Бетси давно прошли. Теперь детей воспитывают по-другому, – с чувством собственного превосходства заявила мама.

– А мне бы хотелось жить в ее время, – мечтательно выдохнул Гарри. – Хорошо тогда жилось мальчишкам.

– Девочки тоже играли во что хотели, в крахмальные доспехи их не заковывали и гостями не изводили, – подхватила Китти.

– А чем вам теперь плохо? – добродушно осведомился их отец, не без удовольствия вспомнив собственное детство.

Не надеясь излить все свои претензии, Гарри ограничился тем, что сказал:

– Если бы ты хоть день побыл на нашем месте, то сам бы понял.

Тут тетя Бетси и предложила с улыбкой:

– Может, стоит попробовать? В порядке опыта?

Мама и папа сперва рассмеялись, но враз посерьезнели, когда тетя добавила:

– А что? Давайте и впрямь попытаемся. Попробуйте хотя бы день пожить как они. Посмотрим, понравится вам это или нет. Во всяком случае, вы куда лучше поймете их ощущения, чем если они будут объяснять на словах. Это сослужит добрую службу и вам, и детям.

– Неплохая идея, – оживился папа. – Что скажешь? – посмотрел он на маму.

– Ну, если ты согласен, я тоже, пожалуй, согласна. Просто для развлечения. Но сомневаюсь, что это способно принести какую-то пользу, – покачала головой миссис Фейрбейрн, всем своим видом показывая, что считает план тети Бетси совершенно безумным.

Дети сперва онемели, ошарашенные столь неожиданным предложением, однако, смекнув, что к чему, запрыгали на стульях и громко захлопали в ладоши.

– А каким же именно образом ты собираешься осуществить этот новый педагогический эксперимент? – спросил папа, заинтригованный ролью, которую ему предстоит сыграть.

– Все просто: пусть дети хотя бы день проведут по своему разумению и получат право вами руководить. Давать вам поручения, решать, чем, как и когда вам нужно заниматься, чем развлекать себя. Указывать, что вам есть. Вознаграждать или наказывать, хвалить или осуждать. Вы же должны до конца дня беспрекословно их слушаться и во всем им подчиняться.

– Ух, ну и здорово же будет! – вновь разразились восторженными аплодисментами Гарри и Китти, в то время как их родители поскучнели.

– Завтра как раз выходной, вот и отметим его забавным экспериментом, – все сильнее воодушевлялась своей идеей тети Бетси. – Вреда-то уж точно от этого никому не будет.

– Давай, дорогая. Дадим обещание и посмотрим, что эти негодники нам устроят. Только учтите, – мистер Фейрбейрн перевел взгляд с жены на детей, – изображать папу и маму не так-то просто, нам куда легче придется. Мы же умеем себя хорошо вести, – с добродетельной миной объяснил он.

Мама пообещала, и остаток ужина прошел очень весело, потому что все наперебой высказывали различные предположения насчет предстоящей назавтра игры. Спать Гарри и Китти отправились пораньше, чтобы наутро проснуться бодрыми, в полной готовности к весьма прельщавшей их деятельности. Тетя Бетси каждому из двоих нанесла перед сном короткий визит, дав несколько наставлений и натолкнув на ряд коварных шагов, до которых своим умом дети никогда бы не дошли.

В семь утра миссис Фейрбейрн, выйдя в свою гардеробную, едва успела надеть просторный халат из невесомой ткани, как перед ней появилась Китти.

– Легкомысленная девчонка, – сурово проговорила она, хотя в глазах у нее при этом плескалось веселье. – Ну-ка, снимай с себя этот ужас! Надень приличное платье, как следует причешись и позанимайся полчаса музыкой перед завтраком.

Мама попробовала было отказаться, но Китти, решительно отвергнув все возражения, настояла на своем. И маме пришлось с тяжким вздохом надеть накрахмаленное до шершавости платье в мелкий цветочек, потом, сняв с головы сетку, тщательно расчесать волосы, а после вместо уютного чтения в кровати отправиться в гостиную, где Китти заставила ее разучивать на рояле очень трудную пьесу.

– Могу я теперь выпить чашечку чая с булочкой? – спросила мама.

– Нет, не можешь. Перекусывать между основными приемами пищи – очень вредная для детей привычка, – ответила Китти, в точности копируя обычные в таких случаях материнские слова и тон. – А я вот, пожалуй, съем булочку и выпью стакан молока, – злорадно добавила дочь. – Взрослым пищи требуется больше, чем детям.

И она с наслаждением уселась подкрепиться перед завтраком, пока бедная ее мама, чувствуя себя совершенно выбитой из привычного распорядка жизни, мучилась над сложными фортепьянными пассажами.

Мистеру Фейрбейрну тоже пришлось несладко. Он как раз собрался понежиться, лелея остатки дремоты, которые по утрам сообщают постелям столь сильную притягательность, когда его застиг за этим Гарри. Сын приблизился к отцу нерешительно, словно робея перед началом эксперимента, но затем с неожиданной резкостью затряс дремлющего за плечо и бодрым тоном грянул:

– Вставай, лежебока! Вставай! Вставай!

Папа так подскочил, словно случилось землетрясение, и ошалело вытаращился на сына, однако мгновенье спустя, вспомнив, в чем дело, принялся жалобно ныть:

– Ой, рано еще! Дай чуть-чуть поваляться. Я так устал!

Гарри едва сдержал хохот, но все-таки смог сохранить суровый вид, какой напускал на себя отец в подобных ситуациях, и произнес очень строго:

– Тебя разбудили. Если не спустишься через пятнадцать минут в столовую, завтрака ни получишь. Ни кусочка, сэр! Ни кусочка!

И, хладнокровно сунув в карман часы отца, Гарри с хихиканьем двинулся вниз по лестнице.

Мама, едва прозвенел колокольчик к завтраку, поспешила в столовую, мечтая о чае, но Китти, сидевшая возле чайника, ей строго сказала:

– Что за манера врываться? Выйди и войди в дверь спокойно. Научишься ты наконец когда-нибудь вести себя как леди?

Мама, хоть и рассерженная задержкой, подчинилась и снова вошла в столовую, на сей раз самым благовоспитанным образом, и протянула тарелку за свежей горячей булочкой.

– Нет-нет, – покачала головой дочь. – Никаких булочек и рыбы. Съешь эту прекрасную овсяную кашу и запей молоком. Нет ничего лучше и полезнее для детей на завтрак.

– Но чаю-то можно? – чувствуя себя совершенно потерянной, взмолилась мама.

– Разумеется, нет. Мне в детстве его никогда не давали, и тебе его пить не следует, – ответила Китти, успев налить себе полную чашку запретного напитка, который теперь с наслаждением прихлебывала.

Новый запрет вызвал у бедной мамы тихий жалобный стон, но она покорилась и уяснила вскоре, почему Китти всей душой ненавидит овсянку.

Гарри устроился в кресле отца и замечательно подражал ему, сочетая чтение газеты с одновременным поглощением всего, до чего дотягивалась его рука.

Тетя Бетси, довольная ходом игры, время от времени украдкой кивала племянникам, показывая, что, на ее взгляд, они действуют совершенно правильно.

Почти перед самым завершением завтрака в столовой наконец возник папа, явно намереваясь занять стул сына, но тот, напустив на себя всю возможную суровость, извлек из кармана отцовские часы и осведомился:

– О чем вас предупреждали, сэр? Опять опаздываете? Никакого завтрака. Мне очень жаль, но эту привычку необходимо изжить. Ни слова больше, сэр! Вы виноваты и понесете заслуженное наказание.

– Но позволь… Ты слишком суров со мной. Нельзя ли мне все-таки хоть что-нибудь съесть? Я ужасно голоден. – Папу прямо-таки потрясло столь бесчеловечное с ним обращение.

– Я сказал: ни кусочка! И от своего слова не отступлюсь. Пусть это станет тебе уроком на будущее. А сейчас приступай к своим утренним обязанностям.

И папа, изумленно глянув на тетю Бетси, молча ушел с растерянным и комичным видом, преисполнясь нового для себя сочувствия к сыну, которого очень часто не допускал к столу за любую, даже маленькую провинность.

Всего несколько минут спустя папе довелось с особенной остротой почувствовать, как дорога ему старшая сестра и какое доброе у нее сердце. Тихонько к нему подобравшись, когда он разравнивал граблями гравий на дорожке (утренняя обязанность Гарри), она вложила в руку провинившегося прекрасную теплую булочку, густо намазанную маслом, и по-матерински ласково проговорила:

– Дорогой мой, ты должен, конечно, слушаться папу. Тем более что он прав. Ты действительно чересчур заспался. Но у меня душа надрывается при виде того, как ты голодаешь.

– Бетси, ты ангел. – И, воровато повернувшись спиной к дому, исполненный благодарности папа умял в мгновение ока булочку, а потом спросил: – Как по-твоему, эти негодники целый день намерены продолжать в том же духе?

– Именно так мне и кажется. Кстати, они нисколько не переигрывают. Надеюсь, ты своей жизнью доволен.

И тетя Бетси удалилась со столь безмятежным видом, словно была уверена, что мистер Фейрбейрн совершенно счастлив.

– А теперь надень шляпку и можешь часок покатать малышку в коляске взад-вперед по аллее. Только не по траве, иначе промочишь ноги. С малышкой играть не надо. Пусть спит. И не болтай с папой, иначе это его отвлечет от работы, – распорядилась Китти, когда они с мамой встали из-за стола.

Утро стояло жаркое, малышка была тяжелой, прогулка с ней по аллее представлялось миссис Фейрбейрн занятием очень скучным. Она предпочла бы остаться в доме и пришить отделку к новому красивому платью.

– Если ты категорически на таком настаиваешь, то ты очень жестокосердная мать, – сказала она в надежде, что мучительница смягчится. Но не тут-то было.

– Я этим вынуждена каждый день заниматься, и ты никогда не позволяешь мне отлынивать, – смерив ее выразительным взглядом, ответила Китти.

И маме пришлось подчиниться. Надев шляпу, она убрела с раскапризничавшейся малышкой, в надежде встретить где-нибудь собрата по страданиям и хотя бы отвести душу, посмеявшись вместе с ним над ситуацией. Но чаяния ее не сбылись. Гарри уже отправил отца из сада в классную комнату и запер его там, заставив делать за себя уроки, а сам, не теряя времени, сел на пони и унесся по направлению к городу, где был намерен приобрести новую удочку и доставить себе еще много разных удовольствий.

Когда мама, усталая и распаренная, вернулась наконец в дом, Китти уже поджидала ее с бутылочкой в одной руке и ложкой в другой:

– Прими-ка, дорогая, микстуры с железом и не капризничай. Веди себя как примерная девочка.

– Не буду, – отпрянула в сторону мама.

– Нет, будешь! И не вынуждай меня делать это насильно.

– Но она мне не нравится и для здоровья совсем не нужна! – выкрикнула мама.

– Мне тоже, но ты ведь меня все равно заставляешь. А укреплять организм тебе требуется гораздо больше, чем мне. Ты же столько энергии тратишь на массу забот и проблем, – с хитрым видом заявила Китти, обратив против мамы ее же собственное оружие.

– Ну же, Керри, – подхватила тетя Бетси. – Вреда тебе это не принесет, и обещание быть совершенно послушной ты дала. Вот и не нарушай его.

– Знать бы заранее, как рьяно они возьмутся за дело. Фу, ну и гадость! – поморщилась миссис Фейрбейрн, проглотив микстуру и мысленно сетуя, что тетя Бетси поддерживает неправую сторону.

– А теперь воспользуйся временем, оставшимся до обеда, и подруби, будь любезна, вот эти полотенца. Мне самой не успеть, столько у меня других дел, – вдохновленная успехом, продолжила Китти.

Маме после изнурительной прогулки по душному саду и приема микстуры новое задание показалось скорее заслуженным отдыхом, и она даже с некоторым удовольствием посвящала себе полотенцам, пока в дом не явились гости. Это были подружки Китти. Та провела их в гостиную, а маму отправила в детскую покормить малышку, затем как следует причесаться, надеть свежее платье и уже в аккуратном виде выйти к гостям.

Оставшись наедине с подругами, Китти ввела их в курс сегодняшней игры и попросила ей подыграть. Они охотно дали согласие. Миссис Фейрбейрн им страха не внушала, а предстоящий спектакль обещал изрядно развлечь. И вот стоило ей войти, как гостьи принялись ее тискать и обнимать, наперебой твердя, до чего она за последнее время выросла и похорошела. Миссис Фейрбейрн просто не знала куда деваться, девочки же от души веселились.

Тем временем возвратившийся домой Гарри занялся в классной комнате проверкой знаний отца, доводя беднягу своими вопросами почти до безумия. С этой целью любящий сын постарался отыскать самые мудреные книги, посвященные наиболее загадочным и озадачивающим предметам, среди коих оказались старый, пыльный учебник истории и несколько классических штудий из области латыни. Изрядно подзабытые знания несколько раз подвели отца, сыграв с ним злую шутку и вызвав упреки юного, но строгого учителя. Полный же крах мистер Фейрбейрн потерпел, когда дело дошло до математики. С цифрами он никогда особо не ладил и, не связанный по роду занятий ни с коммерцией, ни с чем-то иным, требующим вычислений, вполне успешно без них обходился, поэтому вооруженному свежими навыками устного счета Гарри удалось сразить его наповал. Он огорошивал беднягу труднейшими заданиями, отказывая в помощи, когда отец безнадежно в них увязал, а только обзывал его глупым.

Лишь колокольчик к обеду положил конец мучениям совершенно выдохшегося «школяра», и он устремился в столовую, спеша занять место сына. Мистер Фейрбейрн был голоден, вымотан, изнурен, словно полдня весьма тяжко работал, однако еду ему – ввиду детского положения – положили последнему, а затем каждую минуту одергивали, веля есть помедленнее.

Мама вела себя смиренно, с немой тоской поглядывая на пирог, после того как ей было объявлено – ее же собственными словами, – что выпечка детям вредна.

Любые попытки папы и мамы начать разговор немедленно пресекались крылатой фразой: «Детей за столом должно быть видно, но не слышно».

И это притом, что Гарри и Китти весь обед неумолчно болтали, от души наслаждались частыми придирками к своим великовозрастным детям, которые, надо отдать им должное, очень неплохо играли роли сына и дочери.