Откровение: История Вселенской Любви

Maxx Mirra

Откровение: История Вселенской Любви

Предисловие

Как часто мы встречаемся с Чудом?

Оно повсюду… как часто мы сидим или проходим рядом, и мы просто его не замечаем, как мы не замечаем воздух, которым дышим, и как рыбы не видят воду, в которой живут, потому что наши мысли погружены в другие заботы…

И всё же… один из самых ценных Даров Судьбы для человека — это увидеть и испытать это Чудо, что-то Небесное, необъяснимое и невиданное…

Иногда нужно просто проснуться и вспомнить… кто ты есть на самом деле…

Глава 1

Любовь это Всё, Начало и Конец

Золотые Ворота Небесной канцелярии на третьем этаже отворились и оттуда вылетела повозка, запряженная тремя крылатыми конями. Управлял повозкой благородный старец ангел, который подпевал себе под нос небесную мелодию. Повозка медленно опустилась, выровнялась и помчалась дальше по космическому Млечному пути. Позади старца в самой повозке горкой лежали и бряцали многочисленные лампадки с мерцающими огоньками Райских Душ, тут же рядом лежали стопки записок, похожие на те, которые пишут прихожане в храмах…

* * *

Внезапно чуть заметный боковой ветер слегка качнул повозку, и две лампадки, которые мерцали заметно другими цветами изнутри, незаметно выпали из повозки. Старец открыл глаза, схватился за вожжи и выровнял повозку; он ничего не заметил и продолжил свой путь. Лампадки с душами, мелькая, начали кружить и падать в земную атмосферу, постепенно отдаляясь друг от друга, и медленно исчезли в гуще облаков…

(голос Старца ангела… Конечно, еще никогда во всей истории небесной канцелярии не случалось такого, чтоб лампадки с райскими душами случайно выпадали в этот мир… Но не случись этого, мы бы никогда не узнали об истории Вселенской Любви. Всё это и есть Великий Промысел Божий, который всегда был, есть и будет превыше всего…)

* * *

В 07:58 сырым мартовским утром, во вторник, Макс, тридцати двух лет, нейрохирург, сидел на заднем сиденье такси, ползущего по Ленинградскому проспекту, и думал о двух вещах.

Первой была маленькая девочка с желтым фломастером, ждавшая его в клинике. Она рисовала солнышки на всем подряд: на простыне, на подушке, на тыльной стороне его ладони, и каждое утро задавала один и тот же вопрос: смогу ли я бегать у моря? Сегодня он ответит ей «да», и впервые в жизни был уверен, что сумеет сдержать слово.

Вторым был вечер. Столик у окна в ресторане над рекой, свечи и Лена в зеленом платье. Он репетировал это неделями. Он наконец скажет вслух то, что до сих пор говорил лишь потолку по ночам: что любит ее, что хочет шумный дом и троих детей, что не представляет, как жил до нее. Она засмеется и назовет его мечтателем. Он позволит. Ведь человек, способный держать в руках чужую жизнь, сумеет удержать и один счастливый вечер.

И тут звук ушел из мира, будто кто-то приподнял иглу над пластинкой.

Такси, дождь и радио просто исчезли. В лицо ударил жар: горячий камень, чабрец, соленый запах моря. Под сандалиями лежали мраморные ступени; в кулаке был деревянный меч, отполированный рукой, которая была его собственной и была восьмилетней. Ниже дворца раскинулся целый город у голубой бухты, купола его горели в утреннем солнце. И Макс, никогда в жизни не бывавший в Византии, точно знал, где он, и какой сейчас год, и что он голоден, и что через минуту ему драться со своим братом.

— Стилиан! Ты следующий!

Он был Стилианом. В нем не было сомнений, никаких, лишь острый, радостный страх, какой бывает перед боем, от которого нельзя отказаться. Четверо мальчишек в игрушечных доспехах стояли в зеленом саду, изображая гладиаторов, хотя императоры давно запретили настоящие бои. Ливелий играл глашатая и толпу. Ваан ухмылялся. А перед Стилианом, на два года старше и на голову выше, стоял Антоний, старший сын императора, никогда не прощавший поражений и обещавший вырасти в человека, у которого ненависть долго живет в памяти.

— Я всё равно тебя убью, — прошипел Антоний.

Он кинулся вперед. Стилиан принял удар на кожаный щит, опустился на одно колено, принял второй, а на третьем увидел брешь, как будет видеть бреши всю жизнь. Он перекатился под ногами старшего мальчика и приставил свой деревянный клинок к его незащищенному боку. «Ты проткнут!» — закричал он и раскинул руки в торжестве.

Это была только игра. Но Макс узнает, что этот единственный миг, первая победа маленького мальчика над забиякой, решил судьбу империи.

Сад сложился, как страница, и мальчика не стало.

Теперь был дворцовый сад в сумерках, мозаичный пол из синего и золота и кровь, растекающаяся по нему. Отец, Антиох, ближайший друг императора, заслонил своего господина от кривого кинжала в руке человека, пробравшегося среди посланников Аравии, и великая война, нависшая над границей, была остановлена этой единственной смелой смертью. Меньше чем через год мать последовала за отцом в могилу, и император Василий взял сироту в свой дом и сделал его четвертым сыном.

Потом годы пронеслись вспышками, яркими и быстрыми, как монеты сквозь раздвинутые пальцы. Сообразительный, несгибаемый мальчик, пытавшийся избежать каждой драки и выигрывавший каждую. Девичий смех за резной колонной: Антелла, девочка из дворца, смуглая от солнца и насмешливая, кричала ему вслед, когда он убегал через галерею: «Милый Стилиан! Я буду ждать тебя!» Пыль походной палатки, хрип умирающего, рука Василия, крепко сжавшая его запястье: «Только ты сможешь удержать империю, сынок». Корона, более тяжелая, чем казалась. Зависть братьев. Персы, арабы, готы и булгары на каждой границе, и каждый мечтал о богатейшем городе на земле, а между ними и городом стоял один человек. У него это хорошо получалось. Более того, его любили.

А потом империя отпала, и осталась только река.

Это была быстрая, бурная река в зеленой стране Ма-алуа, где говорили по-арамейски, где император собирался построить великий храм и новый город и где он стоял теперь на берегу Огора, и женские руки обнимали его сзади за пояс. На крутых берегах цвела сирень. Солнце дробилось в течении. Он чувствовал, как ее лицо прижато между его лопаток.

— Когда я почувствую дыхание смерти, — услышал Стилиан свои слова, — я приду сюда умирать. Как думаешь, моя любимая Антелла? Стоит ли приходить сюда, чтобы испустить последний вздох?

— О да, Стилиан, — сказала она. — Мы умрем здесь вместе. Старыми и счастливыми…

Тут игла опустилась на пластинку.

— Эй, шеф. Шеф! Приехали. Вы в порядке?

Такси стояло у ворот клиники. Дворники всё еще били по стеклу. Часы на приборной панели всё еще показывали 07:58, словно вся минута ждала его. Водитель смотрел на него через плечо с осторожным выражением человека, повидавшего самых разных пассажиров. Рубашка Макса промокла насквозь. Лицо было мокрым, и он с чем-то близким к ужасу понял, что плачет и что всё еще чувствует вкус сирени.

— Нормально, — сказал он. — Спасибо. Всё нормально.

Он был нейрохирургом. Он знал разницу между припадком и инсультом, между галлюцинацией и сном. Это не было ничем из этого. Припадок оставляет провалы; это оставило ему целую жизнь, тридцать лет, прожитых, любимых, отвоеванных и похороненных за две секунды по часам на приборной панели. Он даже помнил название своего меча. Спатион.

Он стоял под дождем у клиники, не двигаясь, пока мимо него в двери спешили медсестры, и пытался решить, что хуже: что он сходит с ума или что нет. Через девять часов его ждали заказанный столик и речь, и он уже не имел ни малейшего представления, как быть обычным мужчиной, влюбленным в обычную женщину.

И вдруг, стоя под дождем, он почувствовал в груди тепло. Сначала совсем маленькое, как уголек, зажженный где-то под ребрами, оно медленно разлилось по всему телу, до кончиков пальцев, и холодный дождь словно перестал его касаться.

Чего Макс не знал и не узнает еще некоторое время, так это того, что высоко над облаками, в Небесной канцелярии, кто-то только что заметил: одна из двух давно потерянных лампад вспыхнула и горит цветом, которым прежде никогда не горела. Это пробуждалась лампада его собственной души. А кто-то другой, старше, холоднее и гораздо терпеливее, следил за обеими лампадами с той самой ночи, когда они упали.

Глава 2

Дежавю: Память Души

Видение о Византии было недавно, с полгода назад. Сейчас Макс устало смотрел в окно кабинета клиники. 2021-й год плавно тек по большим рассекающим Москву проспектам и небольшим старым улицам. Мужчина в медицинском халате и шапочке отвернулся от окна и опустил отяжелевшее тело в высокое кресло, положив руки на стол. Макс утомился до неприличия и до черных мушек в глазах. Он мечтал упасть в кровать и провалиться в глубокий сладкий сон. Привычку к состраданию выработать невозможно. Хвала небесам, людям еще присуще сострадание.

Макс посмотрел усталым взглядом на руки. Он уповал больше на Бога, чем на свои руки, ибо всё в Его власти. Он встал, прошелся по кабинету и посмотрел в зеркало. Если откинуть изнуренность, то еще ничего. Тридцать два прожитых года смотрели с глубины зеркала. Он был довольно высок и строен, достаточно молод и достаточно крепок, чтобы не сломаться от обрушившихся на него несчастий. Слишком болезненны были личные потери. Потеря веры в людей. Нет ничего хуже разочарования в том, кого ты уже успел полюбить.

Не прошло месяца, как его бросила Лена. Они встречались полгода. На великолепную модельной внешности девушку у Макса были серьезные планы. Он уже вырастил мечту иметь с Леной троих детей. Пока планы не рухнули, словно оползень в горах. Он припомнил последний разговор, который прокрутил в голове бессчетное количество раз. Этот разговор был логичен, как формула в геометрии.

Она показала ему билеты на шоу в одном из ночных клубов. Он почуял неладное, как предчувствуют гибель агнцы, беспомощно блея. Утром плановая операция. Какая еще программа в клубе, начинающаяся в полночь! Но Лена повела его на заклание, словно не могла расстаться, не делая его виноватым.

* * *

— Ты прости, Лена. Но у меня назначена операция, — он сделал попытку выровнять положение и попросил. — Давай в следующий раз… Я обещаю…

Она не дала ему договорить. Как Макс не замечал, насколько он ей надоел? Ей безразличны душещипательные рассказы о больных детях. Сейчас ее величество душевная нищета обнажала истинное лицо, прикрытое дорогой косметикой.

— Я последний раз спрашиваю, Макс. Пойдешь? — ему показалось, что Лена больше шипела.

* * *

— Господи! — красивое лицо Лены скривилось в презрении. — И на него я потратила полгода. На это существо с холодным сердцем. Тебе всегда плевать на мои желания! Я-то ездила с ним в театр. Бедный Йорик!

* * *

— А кто мне обещал острова?! Я так на них и не попала! Совсем обалдел! — Лена обнажала свою истинную сущность, не справляясь с эмоциями, которые раньше ей скрывать приходилось. — Хвала небесам, я не приняла предложение переехать к нему навсегда. Сумасшедший! Как таким только доверяют больных детей! Видения,… воспоминания о прошлых жизнях! Спустился бы с облаков на землю! Воин Византии! Аха-ха-ха!

Лена сделала все, чтобы унизить его как можно больше. И ужалить в сердце, как жалит змея, впуская в кровь смертельный яд. Он молчал, пытаясь сохранить при расставании мужское достоинство, но очень больно было осознавать, как она к нему равнодушна. Елена явно ненавидела его. Она придумала и купила билеты на шоу, чтобы сделать из Макса козла отпущения. Это очень больно, когда тебя бросает любимый человек. Она была хорошей артисткой, спектакль получился прекрасным.

— Пошел вон из моей жизни! — выдала Лена напоследок, прежде чем за ней захлопнулась дверь квартиры.

* * *

Прошел месяц, но все равно больно. Больно и обидно. Первое время он испытывал досаду и злость. На себя. И хлопал себя по лбу, вспоминая, как неосмотрительно поделился однажды случившимся первым мощным и сногсшибательным видением о Византии.

Сейчас он устал смертельно, но мысли лихорадочно бродили в голове. Как объяснить факт, что все люди на земле испытывают эффект дежавю, но не в состоянии вспомнить события, внезапно открывшиеся в нем хотя бы на секунду? От дежавю остается только острое ощущение и все. И никаких воспоминаний. Они уплывают, как человек не старается вспомнить то, что видел в момент дежавю. Макс помнил. Вот в чем отличие его личных видений от дежавю множества людей. Может, есть подобные ему, но Макс их не встречал. Тогда Лена странно на него посмотрела и будь он внимательнее и недоверчивей, он бы понял, что ей нельзя доверять сокровенное.

Лена недолго страдала. Спустя три дня после расставания, проходя по улице, он увидел ее с каким-то кренделем. Именно кренделем, как Макс от досады обозначил про себя видного и широкого парня. Лена прижималась к нему и держала его под руку. Макс остановился. Они уже почти прошли, как Лена повернула голову и заметила его. Он снова заметил презрение в ее глазах. Она отвернулась, еще крепче прижалась к своему кавалеру и зашагала прочь. «Словно во тьму» — подумал Макс. Он представил, как Лена рассказывает этому парню о Византии и покраснел.

* * *

— Ты представляешь, Лен! — взахлеб он стал рассказывать девушке о видении. — Это даже не видение. Я был там, я жил там, я там любил. Я был смелым воином…

— Где там? — спросила Лена, лениво приложившись к стакану с вином.

— В Византии…

— Ты рехнулся, — она недоуменно вперила в него настороженный взгляд, но он был слишком взволнован, чтобы это заметить. Она встала. — Мне нужно в туалет…

— Лена, — только и произнес он.

Когда она вернулась, он попытался продолжить. Ему очень хотелось поделиться с девушкой, получить от нее совет, наконец. Он и тогда пожалел, что рассказал ей. Но дело было сделано.

— Я ехал в такси на работу, — горячо продолжил он. — Слава богу, я сдал накануне машину в сервис. Иначе бы устроил аварию, несомненно! Старина Фрейд утверждал, что дежавю есть ушедшее в подсознание воспоминание о реальном травматическом опыте, который был в прошлом человека. Я не согласен со стариной Фрейдом, в этой жизни я не участвовал в военных конфликтах и не люблю оружие, призванное убивать. Откуда мне знать о Византии?! Но я даже знаю, как назывался мой меч. Спатион! Я не историк и не знаток Византии! У меня нет травматического опыта, связанного с войной. Но откуда я это знаю?

— У тебя крыша поехала, трудоголик ты мой, — спокойно заявила Лена. — Ты заработался. Нам надо взять отпуск и махнуть куда-нибудь на острова. Там ты развеешься, придешь в себя, позабудешь о странных фантазиях. Решено, на острова! Только не в Византию… А то там и останешься.

* * *

— В такси произошло полное отключение всего на пару секунд. Но столько информации уместилось здесь.

Макс показал пальцем на голову. Зря он доверился Лене. Но что сожалеть о содеянном?

Теперь перед глазами Катюша. Макс припомнил момент знакомства с несчастной малюткой. Маленькая кроха очень слаба и требует постоянного наблюдения. Как отважно вела себя Катя во время подготовки к сложнейшей операции. Ее мама всегда встревожена, как птица сторожащая гнездышко. Она ловила всем существом каждый звук. Понять маму можно. Ребенок самое драгоценное, что есть у каждой матери.

Он зашел в палату, засунул руки в карманы халата и пристально всмотрелся в девочку. Катя сидела на больничной койке в белой пижамке, облокотившись спиной на подушку и старательно рисовала на белом листе. Лист лежал на детской книжке большого формата, а книжка на ее коленях. Удивительно, что девочка не высунула язык от старания. Она оторвалась от дела и почти безразлично посмотрела на него. Катя слишком привыкла к людям в белых халатах, а поэтому принялась рисовать снова.

* * *

Макс присел на кровать рядом с девочкой и глядя на рисунок, спросил.

— Что ты рисуешь, Катюша?

— Это наш дом. Вот мамины цветы. Она любит розы. Вот наша речка. Знаете, каких голавлей таскает в Матвеевском омуте Сережка! Вот таких! — голос у девочки был восторженный, она кинула на лист фломастер, развела руки в стороны, показывая размер голавлей. — Жаль, меня с собой не берет. Но мне нельзя ходить на рыбалку.

В голосе не прозвучало и нотки обреченности. Краем глаза Макс увидел, как мама Кати молитвенно сложила руки на груди. Хотя больше показалось, что женщина в немой мольбе тянет руки. Ее на время оставили силы, а по щекам текли слезы. Сколько отвратительных эмоций и боли ей досталось.

— Здесь я нарисую траву, Сережкин велосипед и Бобку… — продолжила девочка, тыкая фломастером в лист.

— Я в детстве тоже ловил голавлей. Кто такой Бобка? — спросил Макс.

— Бобка — это наша собака, — удивляясь его непонятливости, терпеливо пояснила девочка. — Он белый с пятнами, любит косточки… У него влажный черный носик. В жару он высовывает язык и дышит. Вот так. Ах-ах-а, — она показала, как дышит незнакомый Максу пес Бобка.

— Бобка, — Макс кивнул головой.

— А Сережка мой старший брат. Иногда вредина такая…

Она наморщила лобик и опять склонилась над рисунком, словно рисунок был важнее, чем ее болезнь. Какая болтушка. Дети все знают, знают гораздо больше, чем полагают взрослые. Мы когда-то были чистыми душой как дети. Только позабыли о чистоте, погрузившись во взрослую жизнь. Катя прекрасно почувствовала, что ее расспрашивает человек, испытывающий к ней искреннее расположение. И Макс также ощутил ее несчастную и изношенную головку, в глубинах которой ему предстоит стать властелином во время операции. Всепоглощающая госпожа смерть уже занесла косу над ребенком. Осталось сделать взмах.

Он внимательно изучил историю болезни. Слишком затянули с приездом в клинику. Девочка должна была попасть к Максу гораздо раньше. Наверняка, затянули время с получением квоты. Семья Кати из российской глубинки. «Чинуши!» — невольно выругался тогда Макс.

Девочке не повезло. Опухоль и два сосудистых порока в детском мозге сразу. Изношенном и измученном. Все признаки болезни налицо. Восковая бледность кожного покрова и когда она заговорила, он услышал легкую невнятность речи. Жиденькие светлые волосы. Пальчики были невероятно тонкими, кожа была почти прозрачной. Желтый фломастер, зажатый в них, рисующий в данный момент солнце, был словно лучик солнца. А белая пижамка и белье постели резко контрастировали с нездоровым цветом лица. Только огромные голубые глазки жадно сияли жаждой жизни.

— Что ты любишь больше всего на свете? — спросил он.

— Маму!

Катя рисовала и рисовала. Девочка недоуменно пожала плечиками. Какие взрослые непонятливые! Макс и Катя еще немного поговорили о детских разностях и расстались большими друзьями.

— Макс, — мама Кати Вера шла за ним по коридору клиники и слезы беспрерывно текли по ее щекам. — Я отдам все на свете, лишь бы она жила.

— Я тоже, — нейрохирург остановился. — Я тоже… Сделаю все, что в моих силах.

— Спасите ее, — у матери почти не осталось сил, и эти слова она прошептала.

— Я постараюсь, — ответил Макс прежде, чем его накрыло видение.

* * *

Оно было вторым по счету и слишком ярким. Он второй раз встретился с необъяснимыми явлениями. Длилось видение наверняка миг, но он словно снова прожил полжизни……

* * *

Чудесное летнее утро Казахского ханства было наполнено заливистым щебетом зырянок и зеленушек. Ведра, погода без дождей, стояли на берегу Иртыша целых две недели. Никто не знал, когда кончится пылающая изнуряющая жара. Данила стоял по колено в густой траве, которая в этом году уродилась на славу благодаря частым дождям в начале лета. С запасами сена в этом году проблем не будет.

Данила оглянулся. За спиной стоял крепкий деревенский дом под тростниковой крышей, который он сам построил пять лет назад из сосны. По обе стороны от него, на небольшом пригорке вдоль берега реки, были разбросаны усадьбы соседей. Глиняная труба выпускала тонкие нити дыма, и в доме пахло кислой закваской. Значит, жена будет печь хлеб. Корова Искорка и очень норовистый бык Иор, с которым Данила вспахал немало земли, приветствовали еще прохладное утро сердечным протяжным мычанием. В загоне, сплетенном из гибкой лозы, терпеливо ждали выпуска на волю черные киргизские овцы. Данила открыл плетеную калитку, и они высыпали одна за другой с ленивым блеянием.

Данила имел шапку темных волос и широко посаженные глаза. Высокий, жилистый, с сильными руками, на которых вздулись толстые вены. С рыбацкими снастями на плече он вышел из низкой тростниковой пристройки, чтобы пройти несколько саженей к реке и бросить их в остроносую лодку, ждавшую на берегу. Он накинул длинный чекмень из грубой жесткой ткани. Дно Иртыша почти везде было песчаным, что очень удобно для спуска лодки. Новые сети, купленные за большие деньги, на китайские монеты, на которые они копили целый долгий год, были из очень крепкой нити и ни разу его не подводили.

Первозданный ландшафт вдоль русла огромной спокойной реки великолепен. Туманная дымка, заслонившая на время ровные ряды огромных пушистых сосен, сплошным слоем покрывавших прибрежные сопки, обещала скоро рассеяться, обнажив еще большую красоту родных просторов. Он не мог надышаться воздухом и стоял на своей земле, свободный и шальной от ее величия. Данила встряхнул от удовольствия головой. Он был счастлив.

Рыбак обернулся лицом к дому, прижал руки к губам и громко крикнул.

— Мария! Мария!

В утренней тишине она его услышит. Из дома вышла жена. Красивая и стройная. Он любил и обожал ее. Мария была одета в синий сарафан из дорогого сукна, под ним белая домотканая рубаха с длинными рукавами. Из-под сарафана были видны лапти с онучами, перетянутые тонким лыковым ремешком. Его хозяюшка, так он называл гордую благочестивую Марию. Когда до него осталось немного, она побежала, крепко обняла и прижалась лицом к его чекменю, к мускулистой груди.

— Мария! — он благодарно гладил ее по длинным волосам.

— Соколик мой! Данила! — она еще крепче прижалась к нему, подняла подбородок и подставила для поцелуя красные, как сок земляники, губы.

Он бережно целовал ее несколько минут. Любовь не усмиряла их порывы. Напротив, с каждым часом распаляла их священным огнем. Природа и мир замерли, они вдвоем их остановили. Только слышен был шелест летнего ветра, играющего с листьями и травой.

Он был на родной земле в Средней Азии, в Казахском ханстве. Давным-давно русские поселенцы осели здесь на берегу Иртыша, придя сюда по воде с его истока. Скоро в чистом лазурном небе засветит неутомимое солнце, заливая полуденным жаром небольшое поселение Заикон. Он снял с головы плоскую казахскую тюбетейку, опустился на колени на дно старой лодки и обтер шею и грудь прохладной водой летнего Иртыша. Пальцами нащупал на шее крестик, мягко сжал его в кулаке и прошептал.

— Спаси нас, Господи и сохрани! Благодарю тебя за все…

Данила вырос и жил здесь в Казахском ханстве в маленьком поселении. Уже прокатилась волна безумного насилия по восточным землям ханства. Джунгары, по словам беглых казахов, убили многих мирных жителей. А еще больше мужчин и женщин увели в полон. Жена вздрагивала от зловещих рассказов и подавала дрожащими руками, бросившим свои оседлые места гостям, грубые глиняные пиалы с чаем. Потом отходила и тайно ото всех крестилась и горячо читала молитвы, чтобы джунгары вновь не прошли каленым железом по Казахскому ханству, лишая жизни детей и стариков…

* * *

Сознание Макса покинуло Среднюю Азию, пронеслось огнедышащей кометой сквозь метеоритные дожди и вернулось в клинику. Начало и конец видения были очень неприятными по ощущениям, тело словно пронзало иголками. Он стоял ошарашенный, глядя невидящими глазами на маму больной девочки. Девочки стоящей на пороге смерти. Женщина была явно напугана его поведением и на секунду отсутствующим на земле взглядом.

— Вам нехорошо? — только и смогла вымолвить она.

— Я очень постараюсь помочь Кате, — повторил он, поспешно попрощался и удалился в свой кабинет.

Макс был потрясен ни на шутку. Если бы он рассказал несчастной женщине о нахлынувшем, как летняя гроза видении, стала бы она спокойнее? Нет. Мать Кати и без того посмотрела на него, как на сумасшедшего. А она ждет помощи, жизнь несчастной дочери скоро будет в его руках. Любому человеку расскажи о таком ярком видении, он отпрянет от Макса как от проказы! Может быть, он сходит с ума?

Операция на мозге девочки Кати прошла успешно. Измученная долгой болезнью девочка уже вставала. И двигалась, осторожно пробуя восстановленные силы на прочность, взбираясь со второго этажа на третий и обратно. Найдет ли девочка в будущем свою любовь, с кем связана вечной нитью? Макс отоспался и справился с приступом хронической усталости. Он, наконец, смог пойти в отпуск на две недели. Пустота, образовавшаяся в нем после расставания с Леной, стала понемногу заполняться ощущениями прожитого дня. Но горечь расставания еще преследовала его…