Архипелаг скрытых душ

Фарфор с оглушительным, беззвучным грохотом разлетался на тысячи острых, как бритва, осколков. Пол под их ногами уже был полностью засыпан белым хрустящим крошевом. Осколки рикошетили от стен, больно резали их собственные руки и лица, на коже проступали алые капли, но они словно не замечали боли. Они продолжали эту бесконечную, изнурительную войну.

Тая почувствовала анатомию их тайного мира. Это была комната их накопленных недопониманий. Каждый раз, когда один из них умалчивал об обиде, когда прятал раздражение за фальшивой улыбкой, в этой комнате появлялась новая тарелка. И когда они оставались наедине в своём внутреннем пространстве, они не умели говорить — они умели только разрушать. Они швырялись обвинениями, раня друг друга до крови, а потом выходили в реальный мир, надевали маски идеальной пары и громко смеялись в кафе, чтобы никто не догадался о грудах разбитого фарфора у них под ногами. Они задыхались в этой комнате, но панически боялись остановиться, потому что если посуда закончится, им придётся посмотреть друг другу в глаза в полной, пугающей тишине.

Вспышка.

Тая судорожно вздохнула, возвращаясь в реальность. За соседним столиком девушка всё так же весело щебетала: — Ой, ну ты как всегда в своём репертуаре! Артур, принесите нам ещё десерт, пожалуйста!

Парень улыбался, но его пальцы так сильно сжали вилку, что она едва заметно погнулась.

Тая открыла блокнот. Её сердце болело за этих двоих, которые медленно уничтожали друг друга за фасадом безупречного счастья. Ручка уверенно легла на бумагу, выводя строки новой главы:

Вы можете разбить тысячи тарелок, пытаясь доказать свою правоту, но осколки всегда будут лететь в вас обоих. Фальшивый смех не склеит то, что треснуло изнутри. Самое страшное в отношениях — это не ссора. Это страх показаться уязвимым и признаться, что тебе просто больно. Опустите руки. Перестаньте швыряться обвинениями. В комнате ваших обид станет очень тихо, и эта тишина напугает вас. Но только в этой тишине вы сможете наконец услышать, как сильно другой человек боится вас потерять. Берегите фарфор ваших душ, пока он не превратился в пыль.

Глава 5

Бумажный самолётик

Всю следующую неделю Тая ходила сама не своя. Листок, вырванный из середины винного блокнота и сложенный в плотный, крошечный четырехугольник, жёг ей пальцы сквозь подкладку кармана пальто.

Внутренний голос, подпитываемый сухой университетской теорией, устраивал в её голове настоящие допросы: «Что ты делаешь? Ты нарушаешь все мыслимые этические границы. Ты лезешь в чужую жизнь с сомнительным диагнозом, основанным на твоих личных видениях. А если у него просто тяжёлый период? А если он разозлится?»

Но каждое утро, приходя на автобусную остановку у площади, она видела его. Того самого парня в безразмерном чёрном худи. Он стоял у самого края тротуара, надвинув капюшон на глаза, и его огромные матовые наушники казались глухой стеной, отделяющей его от грохота просыпающегося мегаполиса. Люди вокруг него толкались, спешили, ругались на задерживающийся транспорт, а он оставался неподвижным, как каменное изваяние на дне штормящего океана.

Глядя на него, Тая физически вспоминала его тайный мир. Тот самый стеклянный куб посреди грозы, где не было воздуха. Ему там было нечем дышать. И это знание перевешивало любые страхи.

В пятницу Питер решился на первый настоящий снегопад. Крупные, тяжёлые хлопья мгновенно залепляли ресницы и ложились на плечи прохожих белыми погонами. Автобус опаздывал уже на пятнадцать минут, и на остановке скопилась плотная, раздражённая толпа.

Парень в худи стоял чуть в стороне, прижавшись спиной к рекламному щиту. Его руки были глубоко засунуты в накладной карман-кенгуру. Из-за падающего снега он казался почти размытым силуэтом.

«Сейчас или никогда», — приказала себе Тая. Ее сердце заколотилось где-то в районе горла, а пальцы в шерстяной перчатке нащупали острый уголок сложенной бумаги.

Когда к остановке, тяжело дыша тормозами, наконец подкатил спасительный двойной автобус, толпа дружно рванулась вперед, сминая личные границы. Возникла секундная толкотня. Парень в капюшоне отлип от щита и двинулся следом за всеми, на секунду замедлив шаг перед ступеньками.

Тая шагнула наперерез. Действуя абсолютно импульсивно, она прошла вплотную к нему, словно её случайно толкнули сзади. На долю секунды её плечо прижалось к его плечу, и в это же мгновение её правая рука со снайперской точностью скользнула вниз, опустив маленькую записку прямо в открытый зев его кармана-кенгуру.

Парень даже не повернул головы — плотная ткань худи и громоздкие наушники надёжно изолировали его от внешних касаний.

Тая не стала заходить в этот автобус. Она резко развернулась и пошла прочь по засыпаемому снегом тротуару, не оборачиваясь, чувствуя, как внутри неё дрожит каждая натянутая струна. Назад дороги не было. Её первый ключ был передан в реальный мир.

Пытаясь приглушить звук чужой злости, ты случайно выключил звук чужой любви. Океан снаружи штормит, но корабли строят не для того, чтобы они гнили в сухих доках, а человеческое сердце создано не для того, чтобы прятать его за амбушюрами наушников. Сними наушники. Позволь миру тебя коснуться. Твоя тишина не защищает тебя — она просто делает твою изоляцию абсолютной. Тот, кто должен тебя услышать, никогда не прокричит сквозь эти амбушюры. Рискни остаться без брони.

Глава 6

Мир из рифм и старых шрамов

В субботу Питер перестал притворяться городом и окончательно превратился в декорацию к чужой затянувшейся меланхолии. Мокрый снег с дождём стекал по стёклам цветочного магазина «Verde», превращая неоновые вывески Каменноостровского проспекта в размытые акварельные пятна.

Тая стояла у верстака. В её руках был тяжёлый секатор, а под ногами — ворох срезанных стеблей и колючих шипов. Горький, травянистый запах эвкалипта смешивался с прохладой из холодильной витрины. Это была её привычная, спасительная рутина. Но мысли упрямо возвращались к парню на остановке. Вчера она сделала это. Вбросила записку. Изменилось ли что-то в его штормовом океане? Она не знала.

Колокольчик над дверью негромко звякнул, впустив в тепло магазина порцию сырого холода и новую гостью.

Девушка была примерно её возраста. На ней была забавная, немного несуразная вязаная шапка цвета переспелой брусники, из-под которой выбивались непослушные каштановые кудри. Она была укутана в огромный шарф, в который прятала нос, прячась от пронизывающего ветра. Но главным, что бросилось Тае в глаза, были её глаза — огромные, блестящие, но наполненные такой глубокой, старой и бережно хранимой тоской, что у Таи невольно перехватило дыхание.

Девушка долго, потерянно ходила между стеллажами. Она не смотрела на пышные гортензии или дорогие привозные лилии. Её пальцы на секунду задерживались на сухих коробочках лотоса, на хрупких ветках лаванды. Она искала что-то, что уже пережило свою смерть и стало бессмертным.

Наконец она подошла к прилавку. — Мне, пожалуй, одну ветку хлопка, — тихо сказала она. Её голос прозвучал глухо, словно она очень долго молчала перед тем, как заговорить. — И, если можно, не нужно пластика. Просто перевяжите бечёвкой. Чтобы просто лежала на столе и напоминала, что... жизнь продолжается.

Тая кивнула. Она потянулась к вазе с сухоцветами, достала пушистую, мягкую ветку хлопка и, передавая её, случайно коснулась ледяных пальцев незнакомки.

Щелчок.

Пространство магазина мгновенно свернулось, как сгорающая киноплёнка. Запахи цветов исчезли. Тая оказалась посреди бескрайнего, абсолютно беззвучного пространства, где вместо снега с неба падали миллионы исписанных тетрадных листов. Они шуршали под ногами, как сухая листва в октябре. Тая наклонилась и подняла один из листов. На нём летящим, размашистым почерком были выведены стихи:

Ты приучил меня к своей тишине, К тому, что чашки на кухне теперь по одной. Я строю замки из рифм на глухой стене, Лишь бы не помнить, как сильно я пахну тобой...

Это был мир Алёны. Мир, полностью выстроенный из её собственных стихов и песен. Посреди этого бумажного вихря стояла сама Алёна, судорожно прижимая к груди хрупкую хрустальную вазу, наполненную тёмной водой — её невыплаканными слезами.

Но самое страшное было чуть поодаль. За полупрозрачной, но абсолютно непробиваемой стеной из этих шуршащих строк стоял молодой человек. Его силуэт был размыт, но Тая видела, как он бьётся кулаками в эту бумажную преграду. Он кричал, его губы шевелились, он умолял её обернуться. Но Алёна не слышала. Она так сильно боялась, что если стена рухнет, эта хрустальная ваза в её руках разобьётся и новые осколки снова порежут ей сердце, что упрямо продолжала шептать рифмы, делая стену всё толще. Они уже были вместе. Они расстались, и эта боль разрушила её. Теперь она любит его ещё сильнее, но панически боится признаться, боится, что он отвергнет её, или подумает, будто она снова сломает его жизнь и бросит, как когда-то. Она защищалась от него своей собственной любовью, запечатав себя внутри красивой, безопасной рифмованной тюрьмы.

Вспышка.

Тая судорожно глотнула воздух, возвращаясь к реальности. Алёна удивлённо смотрела на неё, протягивая карту к терминалу. На её лице снова была привычная маска вежливой отстранённости.

Тая медленно обвязала ветку хлопка грубой серой бечёвкой. Она посмотрела Алёне прямо в глаза. — Хлопок удивительный, — тихо сказала Тая, удерживая край ветки. — Он умеет хранить тепло, даже когда вокруг зима. Но знаете... бумага, на которой пишут самые красивые стихи, очень легко горит. И если слишком долго прятаться за стеной из текстов, можно не услышать, как кто-то с той стороны пытается её сломать. Ему ведь тоже страшно. Но он стоит там, за вашей стеной, и ждёт.

Алёна побледнела так резко, что веснушки на её носу стали казаться тёмными отметинами. Её губы дрогнули, а в глазах промелькнул настоящий, первобытный шок. Она схватила ветку хлопка, пробормотала тихое «спасибо» и почти выбежала из магазина в метель, словно за ней гнались призраки.

Вечером Тая сидела в кофейне «Корица и Книги». Её ручка летала по страницам винного блокнота, фиксируя эту хрупкую бумажную вселенную. А в самом низу страницы она оставила новые слова для мира.

Ты прячешь свою любовь в рифмы, потому что бумага никогда не скажет «нет». Но стихи не умеют обнимать по ночам, и они не согреют твои ледяные пальцы. Твой страх показаться слабой строит глухую стену там, где другой человек отчаянно ищет дверь. Твоё молчание не защищает его — оно заставляет его думать, что он тебе больше не нужен. Сделай шаг. Сними свою броню. Тот, кто любит, не вспомнит старые обиды — он просто протянет руку в ответ.

Глава 7

Обратная сторона зеркала

В тот вечер кофейня «Корица и Книги» была похожа на переполненный ковчег, спасающийся от питерского потопа. На улице завывал штормовой ветер, швыряя в панорамные окна пригоршни мокрого, колючего снега. Внутри же было тепло, пахло свежемолотой арабикой, уютно шипел капучинатор, а Артур — хозяин заведения — поставил на проигрыватель старую пластинку с тягучим, меланхоличным блюзом.

Тая сидела на своём излюбленном месте в самом углу, согревая ладони о чашку с мятным чаем. На страницах её винного блокнота ещё не высохли чернила после истории об Алёне — девушке, чья израненная душа была соткана из невысказанных стихов и панического страха снова быть отвергнутой. Тая пыталась осмыслить увиденное, как вдруг колокольчик над входной дверью надсадно звякнул, впустив порцию морозного воздуха.

В зал вошёл молодой человек. Высокий, широкоплечий, в насквозь промокшей куртке-парке с капюшоном. Он тяжело встряхнул головой, отчего тёмные, слегка растрёпанные волосы рассыпались по лбу, и устало вздохнул. Он оглядел переполненный зал, задерживая взгляд на свободных столиках, и направился к кассе. Заказав самый крепкий, двойной эспрессо, он опустился за столик прямо по соседству с Таей.

Тая скользнула по нему рассеянным взглядом и... замерла. Её сердце пропустило удар.

Это был он. Тот самый парень из её сегодняшнего дневного видения. Тот самый силуэт, который в мире Алёны отчаянно и беззвучно бился кулаками в глухую стену из исписанных тетрадных листов. Только здесь, в тусклом свете кофейных ламп, вокруг него не было никаких стихов. На его лице застыла маска абсолютного, каменного спокойствия — выученная броня взрослого, сильного мужчины, у которого «всё под контролем». Он не доставал телефон, не листал ленту новостей. Он просто неподвижно смотрел в тёмное, покрытое ледяными узорами окно.

Но в его позе, в том, как низко были опущены его плечи и как судорожно его пальцы сжимали маленькую фарфоровую чашку, читалось такое глухое, беспросветное отчаяние, что воздух в кофейне снова начал стремительно менять свою плотность.

Таю мягко, но неотвратимо потянуло вперёд. Пространство зала задрожало. Звуки блюза превратились в далёкий, едва различимый гул, словно она оказалась на огромной глубине.

Щелчок.

Теплый полумрак «Корицы и Книг» растворился. Тая оказалась в пространстве, где не было ни звуков, ни красок — только бесконечное, серое пепелище под тяжёлым, свинцовым небом. Вокруг парня высились обгоревшие, чёрные останки деревянного дома. Кое-где из-под руин всё ещё струился тонкий, горький дым, а ветер лениво кружил в воздухе хлопья серой сажи. Под ногами хрустели тлеющие угли.

Это были остатки их общего дома — того самого пространства любви и доверия, которое они когда-то с такой нежностью строили вместе с Алёной. Парень сидел прямо на обугленном, почерневшем бревне бывшего порога. Его руки были по локти испачканы в саже — он бережно, почти благоговейно сжимал в ладонях обгоревший деревянный каркас старой фоторамки. Сам снимок внутри полностью выгорел, превратившись в ровную, зловещую черноту.

Тая физически, всей своей сущностью почувствовала изнанку его тайного мира. Его звали Денис. И он не просто скучал по прошлому — он был заживо заперт в руинах их расставания. В его внутреннем пространстве всё выглядело однозначно: это Алёна сожгла их мир дотла, когда приняла решение уйти. И теперь он панически, до дрожи в суставах боялся сделать первый шаг. Он сидел на этих углях и думал: «Я — лишь пепел под её ногами. Всё кончено. Если я появлюсь в её жизни снова, я просто покажусь навязчивым, эгоистичным дураком. Она решила сжечь всё и двигаться дальше, она пишет новые песни, улыбается другим людям. Если я ворвусь в её реальность, она подумает, что я хочу снова привязать её к этим болезненным руинам».

Он прятался на этом пожарище от собственного бессилия и уязвлённой мужской гордости, которая на самом деле была просто глубокой, кровоточащей обидой. Два человека в одном огромном, холодном городе умирали от одиночества, глядя на одну и ту же трагедию, но с абсолютно разных сторон зеркала.

Вспышка.

Мир с грохотом вернулся на место. Денис за соседним столиком сделал последний глоток остывшего эспрессо. Его лицо оставалось прежним — холодным, строгим, непроницаемым. Ни один человек в этой кофейне, кроме Таи, не знал, что этот успешный молодой мужчина прямо сейчас сидит на дымящемся пожарище своего сердца.

Тая лихорадочно перевернула страницу блокнота. Перед ней лежали обе половины этого разбитого пазла. Теперь она знала, как звучит его персональный ключ. Её ручка летала по бумаге, выжигая строчки, которые позже должны будут спасти эту разрушенную вселенную.

Ты сидишь на пепелище старого пожара, бережно перебирая угли и боясь, что новые искры причинят тебе боль. Но пока ты считаешь себя обузой и боишься показаться навязчивым, на другом конце города кто-то пишет стихи о твоих глазах и строит глухие стены из рифм, чтобы просто не закричать от одиночества. Твой страх — это не забота о ней, это просто твоя гордость, завернутая в старую обиду. Сделай вдох. Напиши ей первое глупое «Привет». Прошлое сгорело, но земля под ним по-прежнему жива. Иногда, чтобы вырастить новый цветущий сад, нужно просто перестать просеивать пепел.

Глава 8

Свободный эфир

В понедельник утром город казался выстиранным в ледяной воде и накрахмаленным до хруста. Ноябрьский мороз ударил внезапно, превратив вчерашние лужи в идеальные зеркала, под которыми застыли опавшие листья. Тая шла к автобусной остановке, поглубже пряча нос в пушистый шерстяной шарф.

Каждый шаг давался ей с трудом. Внутренний критик в её голове, вооружившись цитатами из учебников по общей психологии, всю дорогу устраивал ей разнос. «Ты нарушила базовое правило негласного договора, — твердил он. — Ты вторглась в чужие границы. Что ты устроила со своей детской запиской? Поиграла в спасительницу?» Тае было по-настоящему, до дрожи в коленях страшно встретить его снова. Ей казалось, что парень в чёрном худи прямо сейчас стоит там, на углу, выслеживая её в толпе, чтобы со злостью швырнуть этот клочок бумаги ей в лицо.

Она замедлила шаг, сворачивая к павильону, и заставила себя поднять глаза.

Парень стоял на своём обычном месте — у самого края обледеневшего тротуара. Тот же безразмерный чёрный капюшон, те же потёртые кроссовки, не рассчитанные на питерский гололёд. Он так же слегка покачивался с пятки на носок, пряча руки в карманах.

Но его огромные, громоздкие чёрные наушники... не были надеты на голову.

Они безжизненно висели у него на шее, как разомкнутый ошейник. Из маленьких динамиков, развёрнутых кверху, едва слышно, на пределе слышимости, доносился тихий перебор акустической гитары — какой-то старый инди-рок. Парень стоял с непокрытой головой, и холодный ветер трепал его короткие тёмные волосы.

Он больше не смотрел в асфальт. Его глаза — ясные, немного уставшие и растерянные — сканировали лица проходящих мимо людей. Он явно, осознанно кого-то искал. В его позе больше не было той тотальной, пугающей неподвижности. Стеклянный куб посреди штормящего океана, в котором он задыхался, впервые за долгие годы дал глубокую, сквозную трещину, пропустив внутрь колючий, но такой живой и настоящий морозный воздух.

Толпа прохожих колыхнулась — к остановке, тяжело отдуваясь парами, подкатил утренний автобус. Люди хлынули к дверям, сминая ряды. Парень на секунду обернулся на шум, а когда повернул голову обратно, его взгляд столкнулся со взглядом Таи.

Они смотрели друг на друга всего пару секунд сквозь круговерть чужих плеч и сумок. В его глазах не было ни капли злости. В них застыло ошеломление человека, который внезапно обнаружил, что он не один на этой заброшенной радиочастоте. Он приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать, и его рука медленно двинулась из кармана куртки наружу.

Тая не подошла. Она не сделала ни одного шага навстречу. Она лишь мягко, едва заметно, одними уголками губ улыбнулась ему и послушно шагнула вслед за толпой в открывшиеся двери автобуса. Ей не нужны были его имя, его благодарность или личное знакомство. Смысл её дара был совсем в другом.

Автобус дёрнулся и поехал, обдавая остановку облаком сизого пара. Через заиндевевшее стекло Тая успела заметить, как парень проводил автобус долгим взглядом, а затем медленно поднял руку и полностью натянул капюшон на голову, оставив наушники лежать на плечах.

Она откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Эфир его одиночества был официально свободен. Слова, рождённые в её винном блокноте, работали.

Разбить стекло своего убежища всегда страшно — осколки могут поранить руки, а внешний мир окажется слишком холодным и громким после долгих лет тишины. Но это единственный способ узнать, что ты ещё способен дышать. Не бойся шторма снаружи. Корабли строят не для того, чтобы они гнили в сухих доках, а человеческое сердце создано не для того, чтобы прятать его за амбушюрами наушников. Сделай этот вдох. Позволь миру тебя коснуться. Твой куб разрушен, и прямо сейчас на твоё пепелище падает самый первый, чистый снег.

Глава 9

Королевство картонных коробок

После обеда цветочный магазин «Verde» погрузился в ленивую, размеренную полудремоту. Понедельник редко радовал большим потоком покупателей. Это был технический день — время оптовых поставок, когда всё пространство от входа до холодильной витрины оказывалось завалено огромными, пахнущими влажной целлюлозой картонными коробками. В них, бережно переложенные слоями тонкой бумаги, спали хрупкие кенийские розы, тяжёлые шапки гортензий и пушистые ветки эвкалипта.

Тая любила эти часы. Она надела свой привычный фартук из грубого льняного материала, взяла тяжёлый секатор и принялась за монотонную работу — распаковывать, подрезать стебли под острым углом и расставлять цветы по высоким стеклянным вазам с ледяной водой. В магазине стоял стойкий, концентрированный аромат свежей зелени, прохлады и влажной земли.

Ближе к пяти вечера, когда за окном уже окончательно стемнело, а уличные фонари начали отбрасывать на мокрый асфальт длинные жёлтые тени, колокольчик над дверью резко, испуганно затрезвонил.

В магазин буквально влетела женщина. На вид ей было около тридцати пяти. Она была одета в дорогое строгое пальто, но вся её фигура транслировала предельную, звенящую степень нервного истощения. В одной руке она держала зажатый у уха мобильный телефон, а второй — крепко, почти грубо удерживала за запястье маленького мальчика лет пяти в ярком жёлтом пуховике.

— Да, я заберу эти документы! — на повышенных тонах, раздражённо говорила женщина в трубку, даже не глядя на Таю. — Нет, я не успеваю в банк до закрытия! Ты понимаешь, что у меня встреча через двадцать минут? Перезвоню!

Она сбросила звонок и тут же принялась лихорадочно набирать новый номер, попутно подтолкнув малыша к небольшому мягкому пуфику у самого входа.

— Рома, посиди здесь тихо и ничего не трогай. У мамы очень важный разговор, ты понял? — бросила она сыну. Мальчик послушно, без единого звука опустился на пуфик, смешно поджав короткие ноги в тёплых сапожках.

Женщина отошла к дальней витрине с готовыми композициями, снова прижала телефон к уху и заговорила ещё громче, эмоционально размахивая свободной рукой. Она была полностью погружена в свой взрослый, сложный, разлетающийся на части мир дедлайнов и обязательств.

Малыш остался один. Чтобы хоть как-то занять себя, он осмотрелся по сторонам. Его взгляд упал на длинный пустой картонный тубус от рулона упаковочной бумаги, который Тая только что оставила на краю верстака. Рома аккуратно потянулся, взял этот тубус своими маленькими пальчиками в синих рукавичках, приставил его к правому глазу, как подзорную трубу, и замер, уставившись прямо на Таю.

Тая добродушно улыбнулась ему в ответ. И в ту же секунду мир вокруг них с грохотом взорвался мириадами чистых, первобытных красок.

Стены цветочного магазина и стеллажи с вазами мгновенно растворились. Тая обнаружила, что стоит посреди огромного, залитого ослепительным солнцем острова, раскинувшегося посреди бескрайнего лазурного океана. Этот остров был целиком построен из... старых картонных коробок, лоскутов цветных одеял, диванных подушек и старых газет. Но в воображении ребёнка это была неприступная, волшебная цитадель. Повсюду летали огромные, светящиеся бабочки, нарисованные словно цветными мелками прямо на воздухе, а на картонных башнях, лениво помахивая хвостами, сидели добрые плюшевые драконы. Мальчик не прятался здесь от боли, как взрослые. Он создавал этот мир из чистой, концентрированной радости, фантазии и любви к жизни.

Но прямо посреди этого идеального, яркого неба шла огромная, уродливая чёрная трещина. Из этой расщелины, как из сломанного громкоговорителя, доносился глухой, злой, давящий шум — обрывки маминых телефонных ссор, её резкие вздохи, её глухое раздражение и усталость. Каждое резкое слово, произнесённое матерью в реальности, отзывалось на острове маленьким землетрясением. Картонные башни замка слегка осыпались, а нарисованные бабочки испуганно падали в воду.

Самое пронзительное было в том, что сам Рома в своём тайном мире стоял прямо под этой трещиной. Он судорожно, плача от страха, пытался заклеить эту огромную чёрную бездну маленькими детскими наклейками с супергероями. Но наклейки не держались на пустоте, они отлетали и падали на песок. Малыш из последних сил пытался починить, спасти рушащийся мир своей мамы, жертвуя своей собственной детской безопасностью и безмятежностью. Он брал её взрослый гнев на себя, уверенный, что это он виноват в маминых слезах.

Вспышка.

Реальность вернулась так же мгновенно, как и исчезла. Тая шумно выдохнула, почувствовав, как сильно заколотилось сердце. За витриной женщина наконец спрятала телефон в сумку и резко повернулась к прилавку: