Архипелаг скрытых душ

Марта Вест

АРХИПЕЛАГ СКРЫТЫХ ДУШ

Глава 1

Проекции и лепестки

Университетские коридоры в октябре всегда пахли одинаково: мокрой шерстью студенческих пальто, дешёвым кофе из автоматов и сухой, въедливой пылью старых библиотечных учебников. Тая сидела на третьем ряду амфитеатра аудитории 402, подперев подбородок ладонью.

— Обратите внимание на экран, коллеги, — монотонно бубнил профессор Ковалев, листая слайды презентации. — Проекция — это механизм психологической защиты, при котором человек приписывает окружающим собственные вытесненные чувства, желания и мотивы. Мы видим в других то, чем переполнены сами, но панически боимся в этом признаться. Человек, запертый в своей агрессии, видит мир враждебным. Человек, израненный предательством, ждёт удара от каждого встречного…

Тая рассеянно записывала тезисы в тетрадь, но её взгляд то и дело уплывал в окно. Там, за засиженным каплями стеклом, четвертый день подряд разыгрывалась унылая драма питерской осени. Серая взвесь висела в воздухе, стирая границы между крышами доходных домов и низким, набухшим небом.

«Мы видим то, чем переполнены сами», — мысленно повторила она, и эта фраза отозвалась внутри странным, глухим эхом.

Тае было двадцать один. Она училась на клинического психолога, но чем дольше она училась, тем яснее понимала: учебники безбожно врут. Они раскладывали живую, бьющуюся человеческую боль по аккуратным пластиковым контейнерам терминов: «депрессивный эпизод», «шизоидная акцентуация», «невротический конфликт». Но за этими вывесками не было самих людей. Не было той тишины, которая наступает, когда человек закрывает за собой дверь квартиры и остаётся один.

Для Таи настоящая психология начиналась после пар, когда она шла на работу.

Небольшой цветочный магазинчик под вывеской «Verde» ютился на углу Каменноостровского проспекта . Это было её легальное убежище. Здесь, среди ароматов влажной земли, срезанных стеблей и горьковатого эвкалипта, мир казался более осязаемым. Тая надевала плотный фартук из грубого зелёного льна, брала в руки тяжёлый секатор и зачищала стебли. В этом была своя медитация.

В цветочном магазине люди почти всегда снимали один слой своей брони. Сюда редко заходили просто так — цветы всегда были манифестом.

Тая аккуратно стряхнула капли воды со свежего листа эвкалипта и мягко улыбнулась вошедшему: — Добрый вечер. Подыскиваете что-то конкретное или помочь вам с выбором?

— Девушке. Ну, чтобы... извиниться, понимаете? — мялся молодой парень, пряча глаза под козырьком кепки. Он выбирал огромный, кричащий букет алых роз. Тая смотрела на эти тугие, агрессивные бутоны и видела за ними не любовь, а глухое чувство вины. Парень пытался откупиться, заглушить цветами собственный проступок.

А через час приходила хрупкая женщина средних лет с уставшими глазами. Она долго, бережно выбирала один-единственный белый ирис. Без упаковки. Просто перевязать тонкой бечёвкой. Она уносила его в свою одинокую комнату на Петроградской как маленькую, бледную полоску надежды на то, что в её жизни ещё осталось место для красоты.

Тая молча подрезала стебли, заворачивала букеты в крафтовую бумагу и наблюдала. Ей казалось, что она работает не с цветами, а с чужими невысказанными эмоциями. Она была буфером между их болью и внешним миром.

Но её собственный, потаённый мир открывался позже, когда на город опускались сумерки.

Её личным алтарём тишины было маленькое угловое кафе «Корица и Книги» на соседней улице. Там всегда полумрак, уединённые столики у панорамных окон и тихий, ненавязчивый джаз, который Артур — хозяин заведения — включал с виниловых пластинок.

В этот четверг Тая, как обычно, заняла свой столик в самом углу, подальше от прохода. Заказала большую кружку мятного чая, достала из сумки толстый блокнот в тканевой обложке винного цвета и словно закрыла за собой массивную, звукоизоляционную дверь. Весь внешний мир — звон фарфоровых чашек, шипение капучинатора, обрывки чужих разговоров и гул проезжающих за стеклом машин — мгновенно стал далёким и неважным, словно шум прибоя за стенами надёжного бункера.

Это был её кокон. Её «маленький мир», где она выдыхала всё, что накопилось за день. Она занесла ручку над чистым листом, собираясь записать структуру сегодняшней лекции по проекциям, но её взгляд случайно зацепился за мужчину через два столика от неё.

И в этот момент её привычная реальность дала первую трещину.

Мужчина был безупречен. На вид около тридцати пяти. Идеально скроенный дорогой костюм-тройка графитового цвета, белоснежная манжета сорочки, едва выступающая из-под рукава, дорогие часы на запястье. Он громко, уверенно говорил по телефону, откинувшись на спину кожаного дивана. Его голос, глубокий и властный баритон, заполнял половину кафе.

— Нет, переносите сделку на утро, — чеканил он, листая документы в планшете. — Если они не согласны на наши условия, мы выходим из переговоров. Мне плевать на их неустойку. Пусть юристы подготовят отчёт к пяти.

От него веяло успехом, силой и абсолютным, железобетонным контролем над своей жизнью. Человек-скала. Персонаж с обложки бизнес-журнала.

Тая смотрела на то, как он уверенно жестикулирует холёной рукой, но внутри неё вдруг возникло странное, давящее чувство дискомфорта. Воздух между её столиком и этим мужчиной словно начал уплотняться, превращаясь в густой, прозрачный гель. Звуки джаза стали вязкими, а свет от лампы над его головой начал неестественно пульсировать.

Тая испуганно зажмурилась. «Переутомление, — подумала она, прижав пальцы к вискам. — Просто тяжёлая неделя».

Но когда она открыла глаза, кафе исчезло.

Не было ни кожаных диванов, ни запаха корицы, ни кирпичных стен. Тая стояла посреди бескрайней, оглушительно тихой пустыни. Под ногами расстилался мелкий, выжженный солнцем золотой песок, уходящий за горизонт, где небо сходилось с землёй в раскалённом мареве. Здесь не было ветра. Не было ни единого звука. Тотальное, звенящее безмолвие, от которого закладывало уши.

И посреди этой огромной пустоты, прямо на горячем песке, сидел этот мужчина.

Его дорогой пиджак валялся в стороне, наполовину засыпанный пылью. Идеальная сорочка была расстёгнута на груди и покрыта пятнами пота. Он сидел, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. В этом внутреннем пространстве он не был директором корпорации или успешным бизнесменом. Здесь он выглядел как маленький, до смерти напуганный мальчик, которого оставили одного на этой огромной, бесплодной планете. Он не ждал звонков, не отдавал приказов. Он просто сидел в этой выжженной глуши, скованный вечным, парализующим одиночеством, и ждал, что кто-нибудь придёт и заберёт его отсюда. Но вокруг были только дюны.

Тая почувствовала, как её собственное горло перехватила сухая, песчаная судорога. Ей стало нечем дышать.

Она судорожно, со всхлипом выдохнула и резко отпрянула назад, едва не опрокинув кружку с чаем.

Мир с грохотом вернулся на своё место. Мужчина за столиком всё так же уверенно говорил в трубку: «Да, и заблокируйте их счета до выяснения».

Но теперь Тая видела то, чего не замечал никто в этом зале. Она заметила, как сильно побелели костяшки его пальцев, сжимавших дорогой смартфон. Она увидела едва заметную, судорожную пульсацию жилки на его шее и то, как глубоко и рвано он вдохнул, когда закончил разговор и положил телефон на стол.

Его маска была безупречной. Но под ней скрывалась пустыня.

Сердце Таи стучало где-то в районе подбородка. Руки крупно дрожали. Она медленно опустила ручку на бумагу своего тканевого блокнота и, повинуясь какому-то необъяснимому внутреннему импульсу, вывела первую строчку своей будущей книги:

«Его пустыня пахла остывающим песком и несбывшимся детством. Он строил огромные корпорации и возводил финансовые империи только для того, чтобы никто в мире не догадался, как сильно он замерзает один среди этих вечных золотых дюн…»

Глава 2

Синдром пустыни

Пятничное утро началось для Таи в полном тумане. Лекции в университете казались бессмысленным набором звуков. Профессор что-то говорил о методах математической статистики в психологии, чертил на доске графики распределения Гаусса, но Тая видела вместо кривых линий только очертания песчаных холмов.

Её дар — если это можно было назвать даром — пугал её. Она всю жизнь была чуткой, слишком остро сопереживала чужой боли, но то, что случилось в кофейне, выходило за рамки нормального восприятия. Это была не просто эмпатия. Она буквально перешагнула границу чужого сознания.

«Если я схожу с ума, то это происходит очень кинематографично», — горько подумала она, упаковывая тетради в рюкзак после окончания пар.

В три часа дня она уже стояла за прилавком «Verde». Работа помогала заземлиться. Физический труд, холодная вода, колючие стебли роз — всё это возвращало её в реальность, доказывая, что мир вокруг неё по-прежнему осязаем и предсказуем.

Около пяти вечера, когда сумерки начали стремительно густеть, колокольчик над входной дверью весело звякнул.

— Добрый вечер. Мне нужен букет, — раздался от двери глубокий, уверенный баритон.

Тая замерла с секатором в руке. Этот голос она узнала бы из тысячи.

Она медленно подняла глаза. Перед ней у прилавка стоял он. Тот самый мужчина из кофейни. Сегодня на нём была куртка из дорогой мягкой кожи поверх всё того же безупречного костюма. В его глазах застыла привычная, деловая и холодная сосредоточенность. Он даже не посмотрел на Таю — для него она была просто функцией, персоналом магазина, который должен быстро и качественно выполнить свою работу.

— Да, конечно, — Тая постаралась, чтобы её голос звучал максимально ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Для какого повода букет? И какие цветы вы предпочитаете?

— Орхидеи. Самые строгие и дорогие, какие у вас есть, — сухо бросил он, уже уткнувшись в экран своего телефона и быстро перебирая пальцами по стеклу. — Букет для матери. У неё юбилей. Сделайте так, чтобы это выглядело... статусно. Без этих ваших девичьих бантиков и аляповатой упаковки. Всё должно быть сдержанно.

— Понимаю, — тихо ответила Тая.

Она повернулась к холодильной витрине и достала крупную, роскошную ветку цимбидиума глубокого бордового, почти чёрного цвета. Цветы выглядели царственно, но от них веяло абсолютным, надменным холодом. Они были идеальными и мёртвыми в своей безупречности. Прямо как его костюм.

Тая уложила ветку на лист плотной матовой бумаги цвета мокрого асфальта. Её пальцы работали на автомате, завязывая узлы из тёмной ленты, но вся её ментальная энергия сейчас была направлена на человека, стоявшего по ту сторону прилавка. Она отчаянно, вопреки страху, хотела понять: то, что случилось вчера — это была случайная галлюцинация или её внутренний кокон действительно способен вскрывать чужие замки?

«Пожалуйста, — мысленно попросила она, всматриваясь в его профиль. — Покажи мне».

Пространство между ними привычно натянулось, как гитарная струна, издавая тонкий, едва слышимый ушами ультразвуковой писк. Стены магазина с рядами ваз растворились в воздухе.

Тая снова оказалась в его пустыне. Но в этот раз здесь кое-что изменилось.

Мужчина всё так же сидел на песке, но прямо перед ним, уходя высоко в багровое небо, выросла колоссальная, монументальная стена из монолитного, прозрачного льда. Внутри этого льда, на глубине нескольких метров, как музейный экспонат, была вморожена старая, дешёвая пластмассовая игрушка — зелёный грузовичок со сломанным колесом.

Мужчина стоял перед этой стеной на коленях. Его дорогие кожаные туфли утопали в песке. Он судорожно, отчаянно дышал на этот лед, пытаясь согреть его своим дыханием. Он прижимал к ледяной толще свои ладони, на них уже проступали кровавые трещины от лютого, обжигающего холода, но он не останавливался. Он пытался пробиться к этой дурацкой старой игрушке. К какому-то моменту из своего далекого детства, когда его, возможно, любили просто так — растрёпанного, в испачканных штанах, со сломанной машинкой в руках. Любили не за финансовые отчеты, не за статус, не за дорогие подарки и «строгие орхидеи». Но стена была слишком толстой, а лёд — вечным. И его мать, для которой он покупал этот безупречный холодный букет, была архитектором этой ледяной стены.

— Девушка! Вы меня слышите? — резкий, раздражённый голос ворвался в её сознание.

Тая судорожно вздохнула, приходя в себя. Наваждение исчезло. Она стояла у прилавка, намертво зажав в руке ножницы для лент. Мужчина смотрел на неё с явным недоумением и лёгким раздражением.

— С вас... четыре с половиной тысячи, — хрипло выговорила Тая, с трудом узнавая собственный голос.

Он молча приложил карту к терминалу. Пискнул сигнал одобрения платежа. Мужчина взял букет орхидей, который теперь казался Тае куском того самого могильного льда из его видения, и повернулся, чтобы уйти.

— Подождите! — окликнула его Тая. Она сделала под влиянием чистого порыва, не успев даже подумать.

Мужчина замер у самой двери. Медленно обернулся, удивлённо приподняв безупречно очерченную бровь. В его взгляде читалось холодное пренебрежение: что ещё нужно этой странной продавщице?

Тая быстро, сокрушая все правила сервиса, повернулась к вазе, стоявшей на её рабочем столе. Там, среди остатков утренней поставки, сиротела маленькая, пушистая и невероятно тёплая веточка жёлтой кустовой мимозы. Она пахла весной, солнцем и беззаботным детством. Тая подбежала к нему и протянула эту веточку прямо в его свободную руку.

— Возьмите, — выдохнула она, глядя ему прямо в зрачки, пытаясь пробить его броню. — Добавьте это в букет. Лёд... лёд нужно чем-то топить. Орхидеи слишком холодные. А вашей маме, возможно, давно не дарили просто тепло.

Мужчина на секунду замер. В его глазах — глубоко внутри, за выученной маской успешного хищника — промелькнуло что-то дикое, почти испуганное. Так смотрит человек, которого поймали на совершении тайного, постыдного преступления. Он посмотрела на жёлтые пушистые шарики в её руке, затем снова на Таю. На мгновение его идеальная линия губ дрогнула, а взгляд стал... человеческим. Беззащитным и уязвимым.

Он не взял мимозу. Но его высокомерие испарилось без следа.

— Не нужно, — очень тихо, без прежнего металла в голосе сказал он. И быстро, почти убегая, вышел из магазина, заставив колокольчик над дверью испуганно затрезвонить.

Твои стены не защищают тебя от холода, они просто не пускают внутрь тех, кто принёс для тебя тёплое одеяло. Ты можешь построить тысячи империй, но они не согреют тебя так, как один искренний взгляд. Позволь им хотя бы постучать в твою дверь. Перестань доказывать, что ты достоин любви — ты был достоин её с самого начала, ещё тогда, со сломанным грузовиком в руках.

Глава 3

Заколоченный ледяной дом

Вторники Тая не любила больше всего. По вторникам в расписании стояла третья пара по возрастной психологии, которую вела профессор Элеонора Аркадьевна Суворова.

Студенты между собой называли её просто «Железная Элли» или «Королева инея». Это была женщина неопределённого возраста — ей могло быть и пятьдесят лет, и все семьдесят. Безупречная, пугающая осанка, строгие костюмы-двойки глубоких темных тонов и седые волосы, всегда уложенные в идеальный, тугой пучок на затылке. Ни один волосок не смел выбиться из этой причёски. На её лице никогда не видели улыбки, а очки в тонкой титановой оправе казались продолжением её ледяных, пронзительных серых глаз.

Ее лекции напоминали хирургическую операцию. Сухие, выверенные факты, безупречное знание терминологии и абсолютная нетерпимость к любым проявлениям студенческой вольности.

— Психика пожилого человека, коллеги, — чеканила Элеонора Аркадьевна, мерно прохаживаясь вдоль доски, — характеризуется постепенным сужением когнитивных связей и замыканием на внутреннем опыте. Эрик Эриксон определял финальную стадию развития личности как конфликт между интеграцией эго и отчаянием. Человек либо принимает свою жизнь такой, какая она есть, либо уходит в тотальную изоляцию, защищаясь от внешнего мира броней из былых обид.

Тая сидела на задней парте, рассеянно крутя в пальцах карандаш. За окном аудитории кружились первые, ещё робкие и сырые хлопья октябрьского снега. Они таяли, едва коснувшись стекла, оставляя длинные, похожие на слёзы дорожки.

«Защищаясь броней из былых обид», — мысленно повторила Тая, глядя на прямую, словно зацементированную спину профессора.

После пары все поспешили к выходу, но Тае уйти не удалось. На её несчастье, в зачётке за прошлый семестр у неё стоял незачёт по курсовой работе — она банально не успела сдать вовремя список литературы, оформленный строго по ГОСТу. Железная Элли не прощала таких промахов.

— Подойдите, Таисия, — негромко, но отчетливо произнесла профессор, когда аудитория опустела.

Тая вздохнула, подхватила сумку и спустилась к преподавательскому столу. В пустой аудитории шаги отзывались гулким эхом.

Элеонора Аркадьевна молча перебирала зачётки, её тонкие пальцы с безупречным, но бледным маникюром двигались с механической точностью. В аудитории стало непривычно тихо. И в этой тишине Тая вдруг почувствовала, как воздух вокруг неё начинает стремительно остывать. Это был не тот холод, который проникал сквозь щели старых оконных рам. Этот холод шёл изнутри.

Пространство между ними привычно сгустилось, превращаясь в прозрачное, колеблющееся марево. Тая попыталась сделать вдох, но её лёгкие словно обожгло ментоловым льдом.

Щелчок.

Стены аудитории и зелёная доска мгновенно растворились. Тая оказалась посреди мрачного, заброшенного парка, заваленного тяжёлым, слежавшимся снегом. Прямо перед ней высился огромный старый дом в викторианском стиле. Его некогда красивые деревянные стены были полностью покрыты толстым, искрящимся слоем глубокого инея. Все окна — до единого — были наглухо заколочены серыми, растрескавшимися досками, а массивная дубовая дверь была трижды обмотана ржавыми корабельными цепями, скреплёнными тяжёлым амбарным замком.

Этот дом выглядел как склеп. В нём не было жизни.

На верхней ступени крыльца, прямо на обледенелом дереве, сидела сама Элеонора Аркадьевна. На ней не было её строгого костюма — лишь старая, поношенная шаль, в которую она зябко куталась, прижимая локти к телу. Она сидела неподвижно, уставившись невидящим взглядом в серую пустоту перед собой.

Но самое страшное было за пределами крыльца. За невидимой, но непреодолимой границей замерзшего сада стояли люди. Молодой мужчина с растерянным лицом, удивительно похожий на саму профессора, и маленькая девочка лет семи. В руках у девочки была зажата живая, яркая и невероятно пахучая веточка весенней сирени. Девочка плакала, её губы шевелились, она звала: «Мама! Бабушка! Открой!», мужчина стучал кулаками по невидимому барьеру.

Они пытались пробиться к ней. Принесли ей весну. Но Элеонора Аркадьевна сидела спиной к ним. Она упрямо закрывала уши руками, зажмурив глаза. Она так сильно боялась, что если она откроет эти окна, если впустит внутрь их тепло и их заботу, то вместе с этим вернётся и былая, невыносимая боль от потери кого-то третьего, кого в этом мире уже не было. Она предпочла заживо замерзнуть в своём идеальном, мёртвом ледяном замке, окружив себя сухими лекциями и чужими зачётами.

Вспышка.

Тая судорожно вздрогнула и схватилась за край стола, чтобы не упасть. Её сердце колотилось в самом горле, а на губах остался отчётливый, горьковатый привкус настоящего зимнего инея.

Перед ней снова сидела Элеонора Аркадьевна. Она выжидающе смотрела на Таю сквозь стёкла очков, держа ручку над открытой ведомостью.

— Ну так что, Таисия? Вы ответите мне, в чём заключается суть финального кризиса по Эриксону, или продолжите молча смотреть в окно? — её голос прозвучал сухо и ровно, но Тая впервые заметила, как глубоко залегли морщины в уголках её губ.

Тая медленно закрыла учебник, который держала в руках. Вся выученная терминология вылетела у неё из головы. Она посмотрела на эту одинокую, замерзающую женщину, которая сидела в трёх шагах от неё, отгородившись от всего мира стопкой бумаг.

— Суть в том, Элеонора Аркадьевна, — тихо, но удивительно твёрдо произнесла Тая, — что в конце пути человек часто совершает самую страшную ошибку. Он строит стены из своих прошлых потерь, думая, что защищает себя от нового холода. Но эти стены не греют. Они просто не пускают внутрь тех, кто прямо сейчас стоит снаружи, на морозе, и держит в руках тёплое одеяло. Те, кто любят вас, всегда стоят у двери. Им просто нужно разрешить войти. Повернитесь к ним. Пожалуйста.

В огромной аудитории повисла оглушительная, звенящая тишина. Было слышно только, как за окном шуршит мокрый снег.

Элеонора Аркадьевна замерла. Её рука, державшая ручку, едва заметно дрогнула. Она медленно подняла глаза на Таю. На секунду её идеальная, непроницаемая маска Железной Элли дала глубокую трещину. Губы профессора слегка приоткрылись, а в глазах, всегда напоминавших холодные серые стёклышки, блеснула живая, острая и очень старая, невыплаканная боль.

Она смотрела на Таю так, словно студентка только что ударила её под дых. Прошло долгих, мучительных тридцать секунд.

Затем Элеонора Аркадьевна сделала глубокий вдох, её лицо снова закаменело, но пальцы, возвращавшие Тае зачётку, заметно дрожали.

— Свободны, Таисия. «Отлично». Сдайте ведомость старосте, — её голос прозвучал на полтона ниже обычного. Она упрямо опустила голову, делая вид, что очень занята проверкой следующего документа, но Тая успела заметить, как профессор быстро, едва заметным движением сняла очки и смахнула крошечную, блеснувшую в свете ламп каплю с ресниц.

Твои стены не защищают тебя от холода, они просто не пускают внутрь тех, кто принёс для тебя тёплое одеяло. Страх новой потери может превратить твою жизнь в безупречно чистый, но абсолютно мёртвый склеп. Те, кто любят тебя, не хотят причинить тебе боль — они просто хотят стоять рядом, когда дует ветер. Позволь им хотя бы постучать. Повернись к двери, пока её не занесло снегом окончательно.

Глава 4

Комната с бьющейся посудой

Пятничные вечера в кафе «Корица и Книги» напоминали растревоженный улей. Студенты праздновали окончание недели, влюблённые пары занимали лучшие места у окон, а Артур едва успевал менять виниловые пластинки, заполняя зал мягкими звуками старого джаза.

Тая сидела на своём привычном месте в самом углу. Перед ней стоял чайник с мятным чаем, а винный блокнот был открыт на свежей странице. Она только что закончила перечитывать историю профессора Суворовой, когда за соседний столик, шумно смеясь, опустилась молодая пара.

Они выглядели идеально. Парень и девушка, лет двадцати пяти, одетые по последней моде, яркие и невероятно весёлые. Они постоянно шутили, перебивали друг друга и громко смеялись на всё кафе. Девушка то и дело ласково касалась плеча своего спутника, а он с широкой улыбкой демонстрировал ей что-то на экране телефона. На первый взгляд — образец абсолютного, безмятежного счастья и взаимной влюблённости. Вокруг них буквально витала атмосфера лёгкости.

Но Тая, профессионально изучавшая психологию защиты, уже научилась замечать скрытые маркеры.

Она обратила внимание, как неестественно высоки были ноты в смехе девушки — этот смех казался слишком громким, словно она пыталась заглушить им какой-то другой, внутренний звук. Тая заметила, как судорожно парень сжимал челюсти в редкие секунды тишины и как быстро, почти испуганно они отводили глаза друг от друга, когда их взгляды пересекались без дежурных улыбок. Они использовали веселье как плотный, светонепроницаемый щит.

Тая перевела дыхание, настраиваясь на их волну. Пространство кофейни привычно задрожало, вязкий воздух сдавил виски, а голоса гостей превратились в далёкое, неразборчивое эхо.

Щелчок.

Уютный полумрак «Корицы и Книг» мгновенно растаял. Тая оказалась внутри тесной, замкнутой комнаты с абсолютно голыми, серыми бетонными стенами. Здесь не было окон и дверей. Единственной мебелью был длинный деревянный стол, заваленный горами белоснежной фарфоровой посуды: чашками, тарелками, изящными салатниками.

По обе стороны стола стояли эти двое. Но они больше не смеялись.

Лицо девушки было искажено яростью и глубокой, невыносимой обидой. Парень стоял напротив неё, тяжело дыша, его глаза горели глухим гневом. Они не разговаривали — в этой комнате не было звуков. Вместо слов они с бешеной скоростью хватали со стола фарфоровые тарелки и со всей силы швыряли их друг в друга.