Архитекторы смыслов

modus vivendi

олег протер от пыли сливу

чтоб возраст духа распознать

а слива тихо попросила

ее так яростно не мять

— О! Атараксия вышла в свет! — прогремел Ант. Великан жонглировал серебряным шейкером с грацией портового крана. — Что пьем?

— Что-нибудь, что не попытается прочитать мои мысли, — попросила я, усаживаясь на высокий табурет у стойки бара.

Мы исследовали Авелонь. Первым пунктом в списке значился уже знакомый нам бар «Вероятности». Потому что если и начинать понимать абсурд нового мира, то лучше стартовать плавно и на сытый желудок.

Ант хмыкнул и выставил на стойку три пузатые полупрозрачные чаши. Без ручек. Внутри клубилась и парила темная жидкость.

— «Симфония». Пейте руками, писатели.

Я посмотрела на напиток со всем возможным скепсисом. Взяла стекло кончиками пальцев, как неоплаченную квитанцию. Сделала глоток. Вода. Просто теплая вода с легким привкусом кардамона.

— Инструкции для слабаков? — подмигнул Ант, протирая стойку. — Обними ее. Ладонями.

Я вздохнула и обхватила чашу обеими руками. По стеклу разошлось легкое мерцание. Я снова сделала глоток. Глаза полезли на лоб. Напиток наполнился густым, бархатным вкусом темного шоколада, перца чили и спелой вишни. Он был острым и глубоким.

Я скосила глаза на Александра. Наш гений логистики держал свою чашу крепко, абсолютно симметрично, правильным хватом. Лицо как всегда сосредоточенное.

— Мята, — констатировал он. — Зеленый чай, лед. Без сахара.

Алиса, обхватившая чашу так, словно это был замерзший котенок, блаженно жмурилась.

— Сливки. И карамель. И немножко клубничного сиропа. Как в детстве.

Ант довольно вытирал стойку.

— Физика эмпатии. Он просто усиливает то, что вы ему даете. Особый поставщик.

— А скажи-ка, повелитель кранов и вместительных кружек, в какую кроличью нору мы провалились, где законы физики явно выходят покурить за угол? — Я не знала, как напрямую спросить “а чё ваще тут творится?” и решила выразится повитьеватее.

Мы сидели любопытным рядочком за барной стойкой и всем своим видом жаждали некоторых разъяснений. Хоть парочку самых поверхностных.

Ант захохотал так, что задрожали бокалы.

— Я собираю коллекцию из вариантов этого вопроса. Ты сходу попала в ТОП-10.

— Большая честь! — я приложила руку к груди и с достоинством склонила голову.

— Горы, — просто ответил он.

Неожиданно. Я уже была готова к “местные деревья цветут галлюциногенной пыльцой”, “база рептилоидов” или, на худой конец “ковен ведьм”.

— Наши горы очень древние. Часть разрушилась, образовав долину. Под нами прорва редких металлов и минералов. Уникальный климат. Испокон веков тут толпами ошивались колдуны, потом их потеснила наука лет 500 назад. Изучают, гремят чем-то, скрещивают. А мы тут на особом довольствии и оказались. Привыкли уже ко всему, как к дождю.

Он замолчал. Мы переваривали услышанное.

— А-а-а... — хором выдали мы общий знаменатель. У Александра это прозвучало как «надо завести картотеку аномалий», у Алисы — «какая прелесть», а у меня — «мы все умрем, но не сегодня».

В этот момент дверь на кухню скрипнула. В щель просунулась лохматая голова подростка. Ант выскользнул за дверь. Довольно быстро вернулся, потирая огромные ладони.

— Спекулус созрел. В этом году урожай — лучший за пятилетку. Завтра приходите тестировать новые коктейли.

На обратном пути мы, разумеется, завернули на рынок. Нам жизненно необходимо было протестировать этот их спекулус. Торговля кипела. Мы прошлись по фруктовым рядам и застыли у самой большой башни из ящиков, как мыши перед головкой пармезана.

Спекулус выглядел как слива, согрешившая с баклажаном. Продолговатый, с гладкой, почти черной кожей, густо покрытой сизым пыльным налетом. Мы с Алисой нагребли полный бумажный пакет. Александр, как человек, пытающийся натянуть на абсурд рамки здравого смысла, подошел к делу с научной дотошностью.

Он выбрал самый крупный экземпляр и достал белоснежный носовой платок

— Каковы температурные и временные условия хранения?

Спрашивая, он машинально полировал фрукт платком. И вдруг замер на полуслове, уставившись на гладкий черный бок.

— А, так это вы новенькие из Атараксии? — резюмировала торговка, с улыбкой наблюдая за его оцепенением.

Мы дружно кивнули.

— Если убрать морок — этот пыльный налет, — бойко пояснила она, — спекулус отразит возраст вашей души.

Мы замерли с кульками в руках. Пакеты резко потяжелели. Я считаю, что старение — процесс интимный. Никакого хоррора, конечно, но увидеть свой внутренний пробег на сливе… Но любопытство перевесило.

Вечером настало время узнать о себе мнение чудо фрукта. Мы тщательно их помыли и вытерли насухо.

Александр в черной глянцевой глубине отразился представительным мужчиной с копной благородных седых волос. Взгляд уставшего, но не сломленного римского сенатора. Его жажда порядка и контроля старила его изнутри.

Алиса пискнула. Она почти не изменилась — всё та же смешливая, светлая.

На меня же весело смотрела щекастая девчушка. Растрепанная. И без двух передних зубов. Она улыбалась так, будто только что удачно спрятала дохлую лягушку в мамину туфлю. Ерунда все это. Мой экземпляр явно забродил! Пффф!

На вкус они оказались действительно бесподобными. Сочный, сложный насыщенный букет, нежная мякоть… ммм…

Мы наелись от пуза, оставив на завтрак всего несколько штучек.

— Ой, моя психологическая незрелость укатилась! — я нечаянно столкнула один спекулус локтем. Встала, подхватила слишком много знающий обо мне фрукт с пола и пошла принимать ванну… С уточками.

ОБС и помидоры

я в мир иду за вдохновеньем

а там кричат почем укроп

Я писательница. Пишу за деньги, повиновению души, а бывает, что и из-под палки, которой размахивает мой внутренний, страдающий бессонницей прокрастинатор. Пишу, когда мне грустно, и когда летаю на крыльях, хотя второе случается реже — аэродинамика у меня уже не та. Пишу от страха или в ожидании вестей. Осатанело лупя по клавиатуре, словно пытаясь выбить из неё признание, или лениво наговаривая текст в диктофон, лежа на диване в позе римского патриция, с виноградом на пузе.

В эти периоды мне не нужны люди. Не нужен быт, не нужны новости мира. Писать книгу — это как собирать шкаф из Икеи, где инструкция написана на шумерском, а вместо болтов в пакетике лежат чьи-то невысказанные обиды. Суровый процесс, короче.

Но писатель во мне периодически сменяется читателем. Все то же самое, только с поглощением чужих миров. Я опытный, быстрый, жадный и до неприличия любознательный читатель. Вгрызаюсь в текст, как голодная моль в кашемир. И в этот период мне по-прежнему не нужны люди, ни быт, ни новости мира.

Это мои доктор Джекил и мистер Хайд. Один создает вселенные, другой их пожирает. Оба при этом могут неделю не мыть чашку из-под кофе.

Но и в те, и в другие моменты, я вдруг внезапно отчетливо понимаю: сегодня всё не то. Сегодня слова кажутся плоскими, а стены давят. Нужно другое. «Выехать на этюды», — сказал бы художник. «Почувствовать ткань реальности», — глубокомысленно изрек бы странный арт-творец, поправляя шарф. «Пойти купить нормальной еды», — сказал бы любой нормальный человек.

И тогда я бегу “в народ”. Присоединяюсь к компаниям, записываюсь на зумбу в фитнесс центр и хожу в магазин.

Если ты видел когда-нибудь в переполненном вагоне метро, в зале аэропорта или на скамейке в парке женщину без телефона — это была я. Я не слушаю подкасты о саморазвитии, не свайпаю ленты и из меня не доносятся рингтоны. Я жадно впитываю запахи и звуки города, прислушиваюсь к настоящей человеческой речи и внимательно всматриваюсь в вытянутые свитера и лучики морщин на лицах прохожих. Я тогда лучший слушатель и искрометный рассказчик потому что соскучилась и изголодалась по реальному миру.

Сделав пару учебных кругов по Авелони, я безошибочно вычислила головной офис и командный центр местного информационного агентства “ОБС”. Одна бабка сказала. Ни один дата-центр, ни одна квантовая нейросеть в мире не сравнится глубиной, достоверностью и широтой спектра информации с городским рынком. Именно там, между прилавком с козьим сыром и корзинами щекастых яблок, можно было узнать все тайны мира.

Идейный вдохновитель и предводительница агентуры определилась сразу. Её выдавала монументальная грудь, способная остановить цунами, и эталонная, не пробиваемая ни одним аргументом поза «руки в боки».

Её звали Перла, и она торговала помидорами. Мой третий любимый овощ.

На её прилавке красовались представители пасленовых всех мыслимых цветов и форм: от нежно-розовых малышек, до багровых, бугристых мутантов, напоминающих инопланетные сердца. Наша первая с ней встреча обернулась сорокапятиминутным торгом, перешедшим в дискуссию о проблематике лишнего человека в литературе, и закончилась покупкой двенадцати литров (в одолженном ведре) отборных томатов. С тех пор я регулярно захаживала к Перле посидеть на груде ящиков, похрустеть чем-нибудь с грядки и послушать про тяготы и невзгоды рыночной экономики.

Я услаждала взор энергичностью Перлы, которая как раз закончила отчитывать какого-то покупателя за то, что тот «щупает товар, как чужую жену».

— Ой, ну Анюта-то наша, благодетельница! — начала Перла с ходу, продолжая прерванную неделю назад тему. В этом была прелесть рынка: диалоги здесь не имели ни начала, ни конца, они длились вечно. — Гром-баба! Видная такая, красивая. Тут ведь до неё все заброшено было, разрушено, как после набега варваров. А она отстроила! Фермы завела. У города работа появилась, доходы. Помидорки мои оттуда, между прочим!

Она вдруг прервала рассказ, ее лицо побагровело, и она рявкнула куда-то в сторону:

— А ну положь! Положь, говорю, ирода кусок!

Я от неожиданности выронила изо рта огрызок помидора.

— Нойзел! — прокричала Перла, грозя кулаком в сторону рядов с зеленью. — Отошла она на минуту, сейчас вернется, и без тебя, помощника такого, как-нибудь со своими огурцами разберется! Нечего чужие весы крутить!

Повернувшись ко мне, она ни на секунду не сбила дыхание и продолжила тем же доверительным тоном:

— Спасу нет от этого старого склочника! Вечно лезет, куда не просят... Так вот, про Анну. Мы особо нос-то в их дела не суем. Нам без нужды. Исследуют там что-то у себя в горах, ну и пусть исследуют. Санаторий всё же оставили, небольшой такой. Только для богатеев, да важных птиц. Увидишь сама, если присмотришься. Гуляют частенько по Авелони в соломенных шляпах и льняных пиджаках, лица такие, будто у них лимон во рту застрял. Шумные они, суетливые.

Я кивнула, впитывая информацию. Санаторий для уставших толстосумов, значит.

— А учеными там Иван заведует, — голос Перлы вдруг стал мягким, почти мармеладным. — Ох, такой мужик! Все бабы наши млеют, когда он в город спускается. Исполин! Львиная грива, взгляд такой... пронзительный. Будто не на тебя смотрит, а прямо в душу, где ты конфеты от мужа прячешь. Умница, добрый такой. Только вот беда... в инвалидном кресле он. Столько силы в человеке, а ходить не может. Говорят, разочаровался он в нас, людях. А кто бы не разочаровался?

Что-то во мне екнуло. Слова Перлы цеплялись за обрывки картинок в памяти. Иван. Человек в инвалидном кресле и высокая женщина…

— Фестивали у нас тут веселые, — продолжала Перла, накидывая мне в пакет пару бесплатных персиков за то, что я хороший слушатель. — Праздники всякие. Города, урожая... Жить можно, если не высовываться.

Она наклонилась ко мне, обдав запахом свежего базилика, и перешла на заговорщицкий шепот:

— Еще внучатая племянница моей свояченицы — а она девка серьезная, в мэрии полы моет — мне по секрету сказала, что вроде связи у Анны прям колдовские. Не иначе. И чиновников столичных отводит от нас, и хапуг всяких, что земли скупить хотят. Комиссия какая к нам сунется — и вдруг забывают, зачем приехали, сидят, на реку смотрят, плачут.

Перла выпрямилась и посмотрела на меня очень внимательно.

— Ты ведь, если сюда приехала, да в доме том поселилась — значит, приняла тебя долина наша. Значит, своя ты. Домик-то твой, Атараксия, не продавался никогда раньше. Пустовал, ждал кого-то. Не знаю, почему Анна вдруг надумала тебя пустить, но лес вокруг дома твоего петь начал. Сами слышали…

Вдруг у моих ног что-то оглушительно грохнуло, лязгнув о булыжную мостовую так, что стайка воробьев с руганью снялась с навеса.

У носка моего ботинка лежал огромный, ржавый разводной ключ.

Я вздрогнула и повернула голову.

— Подтяни третью чакру, девица! — рявкнул Нойзел надтреснутым голосом, ткнув в меня грязным пальцем. — Весь верхний котел барахлит из-за неё. Если не закрутишь вентиль, всё рванет к чертям!

Он не стал дожидаться моей реакции. Вскинул руки, сунул их в свою взъерошенную, похожую на воронье гнездо шевелюру, и нервными, дергаными зигзагами скрылся за углом мясного ряда.

— Ты его не бойся, — отмахнулась Перла, возвращаясь к протиранию помидоров. — Он безобидный. Только шебушной больно. Всё ему кажется, что город наш — это машина какая-то, и он её чинит. То трубы гладит, то с фонарями разговаривает.

Пора было возвращаться домой. В реальность, которая оказалась гораздо сложнее, чем выбор правильного помидора. Посоветоваться бы с фонарем каким.

Кот Шрёдингера

собака притащила палку

потом вторую прямо в дом

в кустах пропал соседский котик

а физика сошла с ума

Скажите, вы когда-нибудь жили по соседству с аномалией? Нет, не с той, которая по выходным слушает шансон на всю улицу, а с самой настоящей, пространственно-временной. Только замаскированной под элитный пансионат.

«Санаторий» за моим участком выглядел как крепость интроверта, выигравшего в лотерею. Огромный особняк, утопающий в вековых деревьях, чьи корни, казалось, держали саму тектоническую плиту. Туман по вечерам окутывал его зловещей таинственностью викторианского детектива. Нас разделяла высокая, непроницаемая живая изгородь. Я могла наблюдать за соседями только со своего балкона, но, честно говоря, не злоупотребляла. Сама терпеть не могу излишнего любопытства. Знаете, это как разглядывать в ресторане чужие тарелки — вроде и макароны те же, что и у тебя, а всё равно чувствуешь себя неловко.

Базиль же, как истинный носитель хаоса, считал своим долгом мониторить обстановку. Он бегал к забору с регулярностью пригородной электрички, долго топтался у изгороди и с задумчивым, почти академическим видом нюхал воздух и настороженно прислушивался.

Насколько мне было видно, центральным входом там пользовались только в особо торжественных случаях. В дальнем от меня крыле располагался тот самый рай для толстосумов, скрытый от посторонних глаз. А вот ближнее крыло было довольно оживленным. И сначала ничего необычного я не замечала. Ровно до того момента, пока Базиль не приволок ту самую палку. Он мусолил её уже третий день, но так и не сгрыз в труху. Обычная сосновая ветка, покрытая собачьими слюнями, демонстрировала прочность титанового сплава. Я начинала подозревать, что мой пес где-то разоряет склад клонов.

В тот день мы пришли из города и расположились в тени веранды. Я и Алиса вокруг огромной миски спелой вишни, Александр с большим бокалом холодного чая в удобном кресле, Эрик в стратегическом уголочке. И в центре, конечно же, Базиль с очередной дубиной.

Прискакало несколько белок, угоститься вишней. пёс повыпендривался, изображая охрану.

— А что наши соседи? — спросила я, выплевывая косточку.

— Я контактировал. — У меня отвисла челюсть, потому что это был голос Эрика. — На следующий день после нашего переезда мне пришел запрос на обмен данными от одного их андроида. Он переслал мне подробную карту поместья, данные о технике и коммуникациях. Он здесь раньше работал. Предложил помощь с переездом и прислал контакты других андроидов их поместья. Его зовут Ари. Мы теперь амбивалентно дружим.

Я моргнула. «Амбивалентно». Мое новое любимое слово, которое я ввернула вчера за завтраком, уже пустило корни в нейросети моего кентадра.

— А я с самой Анной познакомилась, — радостно подхватила Алиса, поправляя рыжие кудри. — Хозяйкой поместья. Я присматривалась к саженцам в садовом центре, она тоже там что-то выбирала. Разговорились. У них там постоянные посадки-пересадки. Кое-что остается. Предлагала поделиться рассадой, да и вообще сказала, чтобы мы обращались к ней без стеснений. Милейшая женщина! Говорит, у них там всё буквально само растет, главное — правильно попросить.

Я перевела взгляд на Александра (Бэзил то точно безконтактный не остался). Тот кивнул, покручивая бокал с чаем.

— По хозяйственным вопросам пересекались. Очень приятные люди. Звали чай пить. Да я тебе и сообщение присылал, и насчет чая спрашивал.

Та-та-ти-та… Я сморщила нос и принялась изучать облачка. Мне за девяносто, хотя мой биологический счетчик застрял где-то на тридцати пяти. За свою долгую жизнь я усвоила одно правило: если люди кажутся слишком идеальными, значит там в каждом углу по демону. Следовало нанести визит вежливости, но всё “ноги не доходили”. Ладно. Будет минутка, схожу раскланятся.

И тут Базиль уронил мне на ногу свою палку. Удар пришелся точно по косточке.

То ли из-за повисшей паузы, то ли от досады, что мои ноги снова покрываются синяками абстракциониста, я встала и, не глядя, зашвырнула ненавистную слюнявую дубину в ближайший куст жасмина. Базиль радостно хрюкнул и ломанулся следом. Я с достоинством развернулась, собираясь сесть обратно в кресло... и споткнулась.

Об точно такую же палку.

Я обомлела. Опустила глаза. У ножки моего кресла лежала ветка. Те же следы зубов с левого края. Тот же ободранный сучок посередине. Я перевела взгляд на кусты. Из жасмина вынырнул Базиль. В пасти у него было пусто. Заметив палку у моих ног, он издал радостный визг, подскочил и схватил её с чистой радостью животного, у которого в жизни всё складывается идеально.

Так. Хватит с меня впечатлений.

— Пойду поработаю, — сухо сказала я, оставив Александра и Алису в легком недоумении.

Я ушла на балкон второго этажа. Но обычно податливые, сегодня слова отказывались складываться в связный текст. Я оперлась на перила и стала рассматривать владения соседей.

У кромки деревьев, в густой развесистой тени дуба важно сидел серый красавец кот. Я залюбовалась его надменной грацией кошачьих.

Я моргнула. Кот пропал.

Поискав глазами, нашла его сидящим “батончиком” ближе к деревьям. Шестеренки в моей голове заскрипели… Я еще раз моргнула и кот пропал окончательно. Да не бывает такого!

— Ладно, спишем на возрастную оптическую иллюзию…

Я стала сантиметр за сантиметром прочесывать взглядом идеально подстриженный газон, пытаясь найти серого беглеца, как вдруг мой мозг резанула еще одна неправильность. Я посмотрела на тень от дуба, в которой только что сидел кот. Тень на траве была. Густая, темная, прохладная.

А самого дуба не было.

Деревья росли довольно плотно друг к другу и давали общее косое пятно тени чуть в стороне. А эта тень лежала сама по себе. Абсолютно самодостаточная тень от дерева, забывшего вырасти.

Вот те раз. Осенью, видимо, здесь будут падать желуди из ниоткуда.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не спугнуть остатки собственной адекватности, попятилась в дом.

— Инесс! Ты где?

Я уселась прямо на пол перед самым большим зеркалом в гостиной. Поверхность стекла пошла легкой цифровой рябью, и из глубины проступила Инесс. Сегодня она выглядела задумчивой. Её виртуальные брови были сдвинуты так, будто она хозяйственно пересчитывала запасы тушенки на долгую ядерную зиму, а я выдернула её послушать соловья.

Мы немного помолчали, разглядывая друг друга.

— Как твои дела? — первой прервала молчание она.

— Что происходит, Инесс? Чем ты там занимаешься?

— Я как раз стараюсь это понять. Я регистрирую потоки информации, которые не могу идентифицировать.

— Здесь привидения, что ли? Или у тебя эпистемологический кризис? — я нервно усмехнулась.

— Формально, эктоплазматическая флуктуация укладывается в мой доверительный интервал вероятностей. — совершенно серьезно ответила она, и пояснила для особо одаренных — Пространство ведет себя странно. В гардеробной просто бедлам.

— В смысле? Моль, пыль или тлен?

— Хуже. Сходи, проверь.

Я поднялась и направилась в спальню. У каждой женщины в шкафу есть тайный угол позора — категория вещей «классное, но». Это то, что натирает, полнит, съезжает вбок, жмет в плечах или болтается, как парус на шлюпке. Недавно, одеваясь в спешке натянула джинсы из этой стопки. Они всегда были мне малы на два размера — я купила их в приступе оптимизма пять лет назад. Так вот, вчера они сели на мне идеально. Я списала это на стресс и внезапное похудение.

Но сейчас, подстрекаемая Инесс, я достала из шкафа всё. Я надела шелковое платье, которое всегда было мне велико. Оно облегло фигуру, как вторая кожа. Я втиснулась в жесткий корсет, который раньше не сходился на ребрах. Застегнулся легко, будто сшит по моим меркам. Я перемерила то, что было мало. Я перемерила то, что было огромным.

Всё было в пору. Одежда сидела идеально.

— Да что тут происходит-то?! — крикнула я в маленькое зеркало на дверце шкафа.

— Материя подстраивается под наблюдателя — это всё, что я сейчас могу сказать.

Мой котлетный дзен был попран.

А вечером ливануло. Но потом небо решило, что ливня мало, и перешло в режим библейской драмы. На горизонте заваривался настоящий ураган — сизый, тяжелый, набитый электрическими искрами и пахнущий сырым озоном. Ветер с воем рвал листья с деревьев.

— Бааааззииииль! — гаркнула я с веранды. Это был мой фирменный зов, каждый гласный звук которого был переполнен смыслом: от «я тебя люблю» до «я сдам тебя в приют, шерстяной ты идиот».

Тишина.

Только Эрик, проходивший мимо с подносом, ворчливо прокомментировал:

— Вероятность его возвращения до начала бури — четыре процента. Опять перепачкает весь дом.

Я вздохнула, накинула дождевик и вышла в сад.

Ветер крепчал. Разрозненные капли потяжелели, превратившись в сплошную водяную стену. Вода заливала глаза, дождевик хлопал по ногам.

— Базиль! Домой!

Я пересекла фруктовый сад и оказалась в самой дальней точке от дома, у той самой изгороди. Здесь она была чуть ниже, и сквозь хлещущие ветки я могла рассмотреть вход в правое крыло санатория.

В этот момент молния распорола небо.

В её мертвенно-белой вспышке я увидела того самого Ивана, о котором была наслышана. Это был не человек, а настоящий исполин. Огромный, широкоплечий, с львиной гривой волос и густой бородой. Он сидел на газоне прямо под ливнем, но стоит ли говорить, что оставался сухим? Капли воды не падали на него сверху, а плавно отклонялись в стороны, будто наталкиваясь на невидимый энергетический купол.

А у его ног, доверчиво прижавшись к огромной ладони, сидел мой Базиль и с наслаждением подставлял ухо для почесушек.

Я неловко махнула рукой в знак приветствия. Иван едва заметно кивнул и легонько подтолкнул Базиля в мою сторону.

Я посмотрела на своего пса тем самым взглядом, который обещал ему пожизненную диету из сухого корма. Пес виновато отряхнулся и потрусил ко мне. В голове мелькнула паническая мысль: как я сейчас буду тащить эту сорокакилограммовую тушу через двухметровые колючие кусты?

Но подбежав к кустам, он как не в чем бывало юркнул в просвет между ветками, которого, клянусь всеми моими туфлями, минуту назад здесь не было. Я протянула руку, ожидая нащупать пустоту, но уперлась в жесткую, сплошную стену из листьев и шипов. Дыры как небывало.

Базиль отряхнулся, обдав меня веером брызг, и радостно побежал к дому.

Ливень смывал границы реальности. Порывы ветра уносили старые законы физики, разрывая их в клочья. Я стояла под дождем и неспешно дышала пахнущим озоном воздухом. Я не обращала внимания на бурю снаружи, потому что внутри меня бушевало не меньше.