Архитекторы смыслов

Наметив ареал обитания, я выгрузила наш табор в гостинице с крайне заниженными этическими требованиями к постояльцам. И составила поисковый план-капкан.

Поиски пристанища напоминали бесконечную партию в подкидного дурака на щелбаны с риелторскими агентствами. Причем колода была явно крапленой, а щелбаны прилетали исключительно по моему эстетическому чувству. Местные девелоперы шли на меня двумя непреклонными колоннами, как римские легионеры на варвара.

Первая колонна презентовала склепы в стиле «домик кума Тыквы». В их сырых подвалах давно обосновался плесневый грибок с амбициями Наполеона. Казалось, он сам готов подписать договор аренды, лишь бы ему не мешали захватывать соседний курятник и планировать поход на столицу. Полы в таких домах скрипели с воодушевлением старой девы, осуждающей современную молодежь, а из крана текла вода цвета крепко заваренной тоски.

Вторая колонна с пафосом впаривала «Зимние дворцы великанов». Бетон, хром, стекло. Санузел в них приходилось искать по GPS-трекеру. А акустика в гостиных позволяла устраивать семейные скандалы с размахом вагнеровских опер в формате Dolby Surround. Мое упорное нежелание спотыкаться о тридцать мраморных ступеней по пути к утреннему чайнику наносило аккуратненьким агентским мальчикам и девочкам глубокую душевную травму. И они один за другим обиженно растворялись на горизонте.

В итоге мы намертво застряли в отнюдь не президентском номере. Чемоданы выстроились баррикадами Французской революции. Пёс тосковал по настоящей, качественной грязи. Эрик, судя по габаритам, не находился в номере, а просто надел его на себя, как тесную водолазку. Инесс из планшета язвила всё бессердечнее.

Гостиничная жизнь — это вообще особый симбиоз аскезы и медленного схождения с ума. Это когда постельное белье пахнет школьными опытами по химии, а утренний кофе на вкус напоминает жидкий картон с нотками отчаяния. И как будто всей этой энтропии было недостаточно, посыпались неприятности.

Понимаешь ли, читатель... Если ты думаешь, что управление вероятностями — это сверкающие порталы и пафосные речи спасителей Галактики, ты глубоко ошибаешься. Чаще всего судьба мироздания решается в тот момент, когда ты пытаешься найти второй носок. Или заставить работать сломанный тостер. И пока я брала на абордаж внешний мир, внутри моего гостиничного микрокосма сорвало резьбу.

Во-первых, любимое лавандовое платье просто испарилось. Вот только что висело в шкафу на плечиках, а через час там мерно раскачивалась резиновая курица Базиля.

Во-вторых, сломался Эрик. Мой кентадр, чьей прямой обязанностью было следить за порядком и варить кофе, вдруг устроил бунт машин на минималках. Он облил меня ристретто и дважды наступил на пса. Причем второй раз — пытаясь сойти с него после первого.

— Переработка пластиковых бутылок возросла на пятнадцать процентов! — истерично заверещал он, врезаясь в шкаф. — Добавьте щепотку розмарина в селезенку, чтобы подчеркнуть трагизм расставания!

Я отловила кентавра у двери в ванную, загнала в дальний угол номера и вспомнила свой командный голос:

— Стоять здесь! Прикинуться фикусом! Пока не протестируешься, не просканируешься или не обновишься до приличного поведения — с места не сходить!

Эрик послушно замер. Поднял один манипулятор вверх, изображая ветку, и меланхолично замигал зеленым диодом на лбу, имитируя фотосинтез.

В-третьих, пропала последняя многообещающая риелторша. Она не брала трубку, не отвечала на сообщения и, кажется, вообще сменила личность.

А еще вернулись сны. Мне снилась всё та же Долина. Не плоская картинка из туристического буклета, а живое, пульсирующее пространство, прошитое светящимися, как тончайший неон, нитями. Там, среди туманных гор и вековых сосен, стоял старый каменный гранж. В нем не было дешёвого глянца, но каждая плитка на полу, каждая потертость на деревянных балках шептала об absolute ataraxia — абсолютном и невозмутимом покое. Я просыпалась с устойчивым ощущением запаха озона и влажного мха.

Я села на край кровати, обхватила голову руками и отчаялась. По-настоящему, с чувством.

Господи! Как уместить Вселенную в обувную коробку?

Всё летело кувырком. Дом не находился. Платье дематериализовалось. Мой единственный помощник решил, что он комнатное растение, а собака методично доедала ковролин.

Мы застряли. Как мухи в янтаре. Мне нужен выход. Мне нужен кто-то, кто не попытается продать мне цыганский дворец или покосившийся курятник. И еще мне нужен знак. Желательно неоновый.

— Знаешь, Базиль, — тихо сказала я, почесывая его за рыжим ухом. Пёс перестал жевать ковролин и философски вздохнул. — Завтра мы просто выйдем на улицу и сядем пить кофе. И если Вселенная хочет, чтобы мы нашли свой дом, пусть она сама принесет его нам на блюдечке. С голубой, черт возьми, каемочкой. Потому что я умываю руки.

Я еще не знала, что Вселенная уже всё услышала. Сделала пометку в своей небесной канцелярии и подготовила встречу, которая перевернет всё. Встречу с человеком, чей КПД превысит все мои ожидания, и домом, который уже давно высматривает меня на подъездной дорожке, идеально вымытыми французскими окнами.

Но об этом, мой дорогой читатель, мы поговорим в следующей главе. А пока — спокойной ночи. И не забудьте проверить, на месте ли ваши любимые вещи. Мало ли, вдруг ваша реальность тоже решила немного переодеться.

Золотое сечение и уравнения уюта

олег стремился к идеалу

и вытирал от пыли стул

потом чихнул и мирозданье

случайно загогулиной погнул

Несмотря на возвышенное поэтичное заглавие, начну я эту главу с хаоса.

Итак, читатель: я сижу, обхватив голову руками, посреди абсолютного, эталонного бедлама. Мы не любим хаос. Мы его боимся, осуждаем его адептов и при первой возможности стараемся запихнуть в дальний ящик комода. Но, дамы и господа, мы просто не умеем из него готовить.

«Возрастание беспорядка, или, по-иному, энтропия, — вот что отличает прошлое от будущего и определяет движение времени», — заметил однажды Стивен Хокинг.

Не могу сказать, что, познакомившись однажды с теорией хаоса поближе, я воспылала к нему неземной страстью. Я, как и ты, люблю стабильные системы, свежие полотенца и просчитанные риски. Но я научилась с ним обращаться. Если всё разлетелось на мелкие кусочки, просто начинай собирать из них новую игрушку. Практика показывает, что самые лучшие вещи в этой Вселенной только так и появляются. Нужно лишь вовремя очнуться, разжать пальцы, отпустить бессмысленный контроль — и мир, слегка покряхтывая, подстроится под тебя, как старый, но бесконечно преданный диван.

Но все инсофы разные. И если я — это джаз, то Кью — это симфония Баха. Кью была абсолютным воплощением рациональности. Маленькая, безупречная японка, чей возраст, как и у многих инсофов Долины, терялся в пыльных архивах веков. На её одежде не смела появиться ни одна морщинка, а тихая журчащая речь завораживала своей математической выверенностью. Для Кью Вселенная была набором формул, неумолимо стремящихся к балансу. Она не уговаривала реальность. Её реальность была выверенной до хруста геометрией бытия.

Но, как и у всех нас, на глубоких задворках её идеальной души пряталась тайна.

Кью вошла в свою лабораторию, балансируя пирамидкой из чашек Петри. Всё утро она провела во владениях Уны, и теперь ей не терпелось рассмотреть приобретения в благословенной тишине. С Уной её мгновенно сблизил интерес к хибрионике — они самозабвенно разрабатывали и выращивали восхитительные кристаллические минералы, способные, кажется, спорить с самой Красотой.

Склонившись над столом она жадно рассматривала новых малышей. Пискнул комм и высветилось сообщение от Анны: “Я загляну?”

Не отрывая взгляда от чашек, Кью нажала кнопку обратной связи и кивнула (Да-да, их внутренняя сеть “нан”, работающая на технологии qnet, позволяла считывать положение в пространстве, движения и даже легкое раздражение от прерванной работы).

Практически тут же в центре лаборатории с грацией монумента возникла объемная голограмма Анны.

— Кью, детка, приведи в порядок Атараксию. Новая хозяйка. Данные я тебе подготовила. Камертон уже везут. Закончишь — закрой проход к Санаторию и сообщи мне. Всё хорошо, детка?

— Да, да! Не беспокойся, — Кью едва заметно поправила манжет. — Просто… ты же знаешь… я боюсь перестараться. Опять.

— Всё будет хорошо, — мягко, но безапелляционно отрезала Анна. — Тут я, и Иван, и это всего-то гранж.

На следующий день Кью вошла в пустую, давно стоящую без хозяина Атараксию.

Эмпатический мицелий, из которого был выращен дом, дремал. Он напоминал пустой холст. Кью расставила по дому несколько крупных кристаллов-медиаторов и замерла в центре гостиной. Спина прямая, как струна арфы. Пульс — ровно шестьдесят ударов в минуту. Никаких эмоций, только чистое, острое, как нож для сашими, намерение.

Она послала импульс гармонии в пол. Энергия Уни потекла по ее венам, спустилась к подошвам безупречных туфель и мягкой, но властной волной разошлась по комнатам.

Кью ожидала, что паркет послушно сложится в благородную, симметричную елочку. И он сложился. Атомы скрипнули, выстраиваясь по законам золотого сечения. Кью методично, как нейрохирург перед операцией на открытом мозге, начала задавать базовые настройки дома.

Идеальная акустика. Звук шагов должен гаситься ровно на сорок два процента, чтобы создавать ощущение приватности, но не мертвой тишины.

Симметрия дверных проемов. Выверена до микрона.

Градиент температуры. Теплый пол, прохладный воздух на уровне лица.

Дом слушался. Мицелий покорно принимал форму идеальных линий ар-нуво. Все было безупречно. И от этой безупречности у Кью предательски, мелко задрожали пальцы.

Она прикрыла глаза, и под веками вспыхнул Киото. Триста лет назад.

Тогда она была еще совсем юным инсофом, амбициозным и бескомпромиссным. Ей поручили вырастить медитативный сад для старого мастера. Кью хотела создать абсолют. Недостижимое совершенство. Она так жестко, так безжалостно закрутила потоки Уни, выстраивая симметрию ветвей, расположение камней и течения воды, что реальность не выдержала давления ее перфекционизма.

Сад кристаллизовался.

Он замер в вечной, мертвой, остекленевшей красоте. Прекрасные кои превратились в неподвижные рубины и опалы в застывшей воде. Нежные лепестки сакуры стали хрупким стеклом, не способным расти, пахнуть или опадать. Сад стал безупречным. Но в нем навсегда умерла жизнь.

С тех пор она несла в себе этот первобытный страх. Страх того, что ее стремление к идеалу убивает саму суть жизни.

Чтобы никогда не забывать об этом, на лацкане ее безупречного пиджака всегда висела маленькая, едва заметная, но откровенно кривоватая брошь. Ее личный якорь хаоса.

Кью глубоко вздохнула и открыла глаза. Первый этап завершен. Она оставит гранж свыкнуться со своей новой сутью, а потом продолжит.

Второй этап заключался в подгонке дома под нового владельца с помощью «камертона» — любимой, самой ценной вещи будущего жильца. Вещи, которая несет в себе его энергетический отпечаток, привычки, надежды и чаяния.

Кью вернулась через несколько дней с камертоном - небольшим герметично закрывающимся контейнером и вандером.

Она открыла контейнер и достала содержимое. Это было женское платье. От него веяло ристретто, хорошими духами и... шерстью. Отчетливо чувствовалось ощущение уютного, неконтролируемого хаоса. Проступал образ женщины, которая может забыть, где лежат ключи, но точно знает, как разогнать тучи над городом.

Пора приступать. Синхронизация.

Кью на мгновение задумалась и отнесла платье в гардеробную. Повесила на плечики и разместила под ним вандер. Несколько минут ничего не происходило, потом пискнул сигнал загрузки и аппарат начал транслировать энергетический код будущей хозяйки прямо в живую грибницу Атараксии.

Уни рванулась из ее рук, как спущенная с цепи гончая.

Дом дрогнул.

Математическая гармония, которую Кью так бережно выстраивала, начала трещать по швам. Мицелий почувствовал характер Елены. Пол в гостиной вдруг слегка изогнулся, образуя идеальную, но несимметричную впадину — точно под размер огромного рыжего пса, которому обязательно нужно будет где-то развалиться.

Дверные проемы поплыли, теряя строгую арку и приобретая текучие, непредсказуемые формы тающего воска. Окна расширились, впуская максимум солнечного света.

В углу гостиной, прямо из стены, с влажным чпоканьем начал формироваться мягкий, пологий выступ. Он рос, изгибался, пока не превратился в широкий и высокий диван — абсурдно уютный, явно предназначенный для того, чтобы в нем читали книги, поджав ноги.

Кью распахнула глаза. Внутри нее поднималась паника. Хаос! Углы смещались! В гардеробной пространство начало быстро разворачиваться в огромное, сложное помещение — «Просто Нарния какая-то!» — Кью оторопела.

Инстинкт сработал быстрее разума. Кью вскинула руки. Из ее ладоней ударил ледяной, жесткий поток плотной Уни. Она ударила им по стенам, пытаясь зафиксировать, остановить, запереть этот взбесившийся уют в строгие рамки.

Температура в комнате резко упала. На мицелиевых стенах появился иней. Мягкие, дышащие поверхности начали твердеть. Кресло покрылось тонкой коркой прозрачного льда. Дом застонал — низко, протяжно, как живое существо, которому внезапно перекрыли кислород.

Кью задыхалась. Перед глазами снова стоял мертвый, стеклянный сад Киото. Карпы-опалы. Стеклянная сакура. Она снова делала это. Она снова убивала жизнь ради идеала. Она попыталась разжать руки, но страх хаоса свел пальцы судорогой. Дом стекленел.

Неимоверным усилием воли женщина развернулась и бросилась вон. Но на пороге её остановил непонятно как и когда появившийся там Иван. Он мягко, но непреклонно перехватил её за руку. Замер, транслируя свое монументальное спокойствие прямо в колотящееся сердце Кью.

— Я боюсь, Иван, — призналась Кью шепотом, — Если я отпущу контроль, дом сойдет с ума. Если не отпущу — он станет музеем.

Иван развернул кресло к выходу.

— А ты не держи. И не бросай. Просто позволь ему проявиться.

Колеса скрипнули, и исполин исчез в коридоре, опять оставив её один на один с домом.

И тут ее правая рука, дрожа, дотронулась до лацкана пиджака. Пальцы нащупали неровный, кривоватый край нефритовой броши.

Маленькая деталь несовершенства уколола подушечку пальца.

«Жизнь — это погрешность», — вспомнились слова Ивана.

Кью судорожно выдохнула. Она закрыла глаза и разжала кулаки. Она перестала диктовать условия. Она просто отступила в сторону, позволяя энергии Елены, пахнущей кофе и собачьей шерстью, затопить пространство.

Иней мгновенно растаял, осыпавшись на пол теплыми каплями. Остекленевшие стены с мягким выдохом вернули себе бархатистую фактуру. Кресло на колесиках, избавившись от ледяных оков, чуть подалось вперед и удовлетворенно скрипнуло, принимая окончательную форму.

Дом задышал.

Он больше не был идеальным. В левом углу образовался странный сквознячок — ровно такой, чтобы шевелить страницы забытой на столе книги. Акустика стала неравномерной — в зоне камина звук поглощался, создавая интимность, а у окна, наоборот, усиливался, чтобы хозяйка могла слышать пение птиц.

Это была не геометрия. Это была джазовая импровизация, застывшая в архитектуре.

Кью стояла посреди этого уютного безобразия. Она посмотрела на свои руки, затем на нелепое, совершенно несимметричное кресло.

И вдруг, впервые за несколько дней, уголки ее губ дрогнули. Она рассмеялась. Тихо, но абсолютно искренне.

Золотое сечение потеснила попа рыжего пса. Дом был готов. Он был жив, он был абсурден, и он ждал свою хозяйку, которая вот-вот должна была войти в калитку вместе с меховым генератором энтропии.

Кью поправила кривоватую нефритовую брошь на груди, вежливо поклонилась пустому, но живому дому и вышла в сад, чувствуя, как с плеч с легким стуком упала тяжесть веков.

А совсем скоро в эту калитку войду я, спотыкаясь о чемоданы, отчитывая Базиля и даже не подозревая, что каждая скрипнувшая половица в этом доме — это чья-то маленькая, одержанная над собой победа. Но это уже, как водится, совершенно другая история.

Не кормить садовых гномов после семи

искала дом чтоб сад и речка

и чтоб без призраков внутри

Утром я открыла глаза в пугающей тишине. Етить-колотить! Куда провалился мой мир? Через секунду я поняла, что тишина хоть и слегка разбавлена тихим шуршанием и вздохами, но все равно это аномальна.

Я привстала на локтях, запутавшись в одеяле, и завертела головой, выискивая признаки локального апокалипсиса. Уффф. Выдохнула и рухнула обратно в постель, раскинув руки. Мир был на месте. Эрик все еще стоял в своем углу, но на табло горело “Success… чего-то там”. Отлично! Кентадр ночью всё же скачал обновления для своей электронной совести и теперь перезагружался с грацией лежащего на боку экскаватора.

Инесс устроила какой-то утренний пересчет байтов, а Базиль увлеченно следил за ползунками процентов на дисплее. Похоже пес возомнил, что когда полоска дойдет до конца, откуда нибудь выпадет сосиска. Ха-ха!

Я полюбовалась на сапфировое небо за окном, хорошенько потянулась и выкрутила тумблеры чудес на сегодня до упора. Максимальный режим.

Штош! Что я могу сегодня сделать для себя любимой?

Риэлторское агентство с перспективными вариантами обитало в шаговой доступности. Я решила пойти и посмотреть в бесстыжие глаза моей пропавшей риэлторши Нины с инквизиторским пристрастием.

Добравшись до нужного места, передо мной предстал бизнес-центр стекляшка. Огромный прозрачный куб, похожий на террариум для офисного планктона. Я решительно зашагала вовнутрь. Контора располагалась на втором этаже. Доступ свободный. Отлично! Стеклянные створки разъехались с тихим вздохом, и…

Не большой, но светлый и аккуратненький офис был пуст. Аппараты молчали, люди с бумажками не бегали и кофе не пахло. Хммм…Не поперла ли я от чрезмерного усердия по запасным или отбракованным реальностям, как у Кинга? Вот ты бы, читатель, прошел вглубь пустых, гулких комнат или попятился бы, нервно крестясь на огнетушитель? То-то же. Но я женщина упрямая. Я была намерена узреть позарез нужную мне пропадашку в любой реальности, агрегатном состоянии и степени взаимности.

И тут в центре помещения, за лабиринтом пластиковых перегородок, мелькнуло темечко. Я ломанулась к нему со всей страстью брошенного клиента и зависла над бедолагой ровно в тот момент, когда он достал из своего ланч-бокса нечто, заботливо завернутое в лавашный конвертик. Мужичонка зажмурился от предвкушения и ловко отправил это архитектурное чудо в рот, заполнив его от края до края и даже немножко больше. Это “немножко” он собрался подпихнуть пальцем, когда его настигло мое:

— Уважаемый, я бы хотела видеть Нину.

Мужичонка распахнул глаза и попытался закрыть рот. Но рот закрываться отказывался. Мы одновременно поняли, что конструктивного диалога не получится и уставились друг на друга в поисках компромисса: моей потребности в недвижимости и его потребности в углеводах. И тут «Набитый рот» посетила какая то гениальная идея. Он замычал и замахал рукой в сторону широкой стеклянной раздвижной двери. Вариантов у меня было не бог весть сколько. Я направилась туда, показав ему большой палец. Он показал мне два.

Двери выплюнули меня во внутреннее пространство бизнес-центра. Несколько столов, пара диванчиков, стеклянный потолок. Такие места дизайнеры обычно называют «гостиными». Кроме меня там был только один молодой человек. Никаких Нин на горизонте по-прежнему не наблюдалось.

Хммм. Я плюхнулась на мягкий диван для пересмотра плана захвата мира и обвела взглядом помещение.

На столе перед парнем стояла грандиозная кружка с чаем, а сам он с видом буддийского монаха разбирал горсть подсластителей, раскладывая их на столе в одному ему понятном порядке. Стояла какая-то гулкая тишина. Я откинулась на спинку дивана и задрала голову. Голубое небо и стеклянный потолок. Мой любимый набор для поиска решений. Ну что, чудеса, пора вам нахлынуть на меня. Я подождала. Ничего не происходило. Ни-че-го-шеч-ки!

Диванчик был удобный, новый план не вырисовывался, а небо было завораживающим…

Из метафизических грез меня выдернуло деликатное покашливание. «Только б не подавился любитель чая! — пронеслось в голове. — Оказание первой медицинской помощи — не мой конек».

Я перевела взгляд на парня. Покашливание предназначалось мне.

— Я могу вам помочь? — Его пакетики лежали замысловатой мозаикой.

— Найдите мне Нину. Я потеряла одну важную для меня Нину.

— Это легче легкого. Она в родильном отделении местной клиники. — Он улыбнулся и ответил на все мои незаданные вопросы. — Большинство коллег в отпуске или на осмотрах. Нина в роддоме. Я Александр и я свой отпуск уже отгулял. Дайте ваш номер клиента, я посмотрю вашу папку.

Он записал номер и скрылся за дверью. Не шутите со мной, чудеса! Самое время вам браться за работу. Я мысленно погрозила ленивым вероятностям пальцем.

Парень вернулся через пару минут с планшетом. Еще минут пятнадцать он что-то там листал туда-сюда, хмурился, написал пару сообщений и куда-то позвонил, извиняясь шепотом.

А я как-то вдруг успокоилась. Словно теплая, тяжелая волна прошла от макушки до пят. Я свою половину пути к дому прошла. Я пришла сюда. Я задала намерение. Если ты существуешь, мой идеальный дом — пройди свою половину. Сделай шаги мне навстречу (только в переносном смысле: избушку на курьих ножках моя психика не переживет).

Александр подошел и как-то очень осторожно, словно боясь, что устройство взорвется в его руках, протянул мне планшет. Жирным, бескомпромиссным шрифтом на экране красовалось объявление:

«Древний, мудрый, самодостаточный, но все еще прекрасный и обаятельный дом с садом у излучины реки ищет хозяйку на ближайшие 540 лет. Зона Безмятежности. Не кормить садовых гномов после 19:00.

Авелонь, съезд с шоссе А7 у единорогов. Обращаться в бар "Вероятности"».

Ну что, читатель? Конечно, я выпучила глаза. А кто бы не выпучил? Текст выглядел так, будто Стивен Кинг и Льюис Кэрролл решили скинуться и вместе открыть агентство элитной недвижимости.

— Я проверил объявление, — тихо сказал Александр, предвосхищая мой вопрос о легализации тяжелых галлюциногенов в риэлторской среде. — Это не шутка. Номер в базе активен. И я знаю, где это место. Будем смотреть?

Я задержала взгляд на Александре. Умный, аккуратный, с уровнем КПД, как у швейцарских часов и, наверное, у промышленных роботов.

— Мммм… А почему бы и нет, доннерветтер! — я хлопнула ладонями по коленям и решительно поднялась.

Мы договорились встретиться завтра утром и ехать на моей машине. Посажу Александра за руль, пусть он следит за физикой перемещения и правилами дорожного движения. А я буду высматривать единорогов. В конце концов, чудеса очень не любят, когда их заставляют ждать.

Муниципальный питомник единорогов и Радость с колотым льдом по-авалонски

искала платье в чемодане

нашла ключи от жигулей

потом портал в другое завтра

и клей

Вернувшись в гостиницу, я бросилась собирать вещи в поездку. Распахнув шкаф, первое, что я там увидела — было моё пропавшее лавандовое платье. Оно висело на тех же плечиках, в те же пол-оборота и с той же наглой рыжей шерстиной Базиля у горловины.

Если тебе, читатель, приходилось годами парковаться на похожих, как однояйцевые близнецы, многоуровневых парковках торговых центров, сейчас ты поймешь мою реакцию. Когда ты только начинаешь водить, ты старательно запоминаешь место. Потом начинается этап фотографирования номера бокса. Потом — привычка оставлять машину строго в желтом секторе. Но в конце концов ты пускаешь всё на самотек. Картинки места парковки в твоей памяти нанизываются на бытие как шашлык на шампура. И однажды, стоя у входа на парковку, ты понимаешь, что запрос к памяти: «что? когда? куда? и даже кто?» — выдает тебе одновременно четыре взаимоисключающих ответа. И вот в этот момент автолюбитель любого пола становится не мальчиком, но мужем. И навсегда понимает, что мир здорово запутан, а разница между «пропало» и «нашлось» — не более чем оптическая иллюзия.