Корабль-призрак

Так незаметно пролетели два месяца. В один из дней отец Сейсен, который часто навещал их и усердно наставлял Амине в вопросах веры, вошел в комнату как раз в тот момент, когда девушка покоилась в объятиях Филиппа.

— Дети мои, — заговорил священник, — я уже давно наблюдаю за вами, и это не к добру. Филипп, если ты намерен жениться — а я полагаю, что это так, — медлить всё равно опасно. Я должен сочетать ваши руки браком.

Филипп вздрогнул и поднялся с места.

— Неужели я ошибся в тебе, сын мой? — сурово спросил священник.

— Нет, нет, добрый отче. Но умоляю вас, оставьте нас сейчас. Приходите завтра, и всё будет решено. Мне нужно поговорить с Амине.

Священник вышел из комнаты, и Амине с Филиппом снова остались одни. Краска то приливала к щекам девушки, то сбегала с них, а сердце бешено колотилось: она понимала, что сейчас на весах лежит всё её счастье.

— Священник прав, Амине, — заговорил Филипп, садясь подле неё. — Так продолжаться не может. О, если бы я только мог остаться с вами навсеть! Как жестока моя доля! Вы знаете, что я боготворю саму землю, по которой вы ступаете, и всё же я не смею просить вас разделить со мной жизнь, обреченную на вечные муки.

— Стать твоей женой не значит венчаться с мукой, Филипп, — ответила Амине, опустив глаза.

— С моей стороны это было бы жестоко, Амине. Это был бы чистейший эгоизм.

— Я скажу прямо, Филипп, — отозвалась она. — Ты говоришь, что любишь меня. Я не знаю, как любят мужчины, но я знаю, как умею любить я. И я чувствую, что покинуть меня теперь — вот что было бы с твоей стороны истинной жестокостью и эгоизмом. Ибо если ты уйдешь, Филипп, я… я просто умру. Ты твердишь, что должен уехать, что этого требуют рок и твоя роковая тайна. Пусть так. Но разве я не могу поехать с тобой?

— Поехать со мной, Амине? Навстречу смерти?

— Да, навстречу смерти. Ведь что такое смерть, как не избавление? Я не боюсь смерти, Филипп, я боюсь лишь потерять тебя. И разве твоя жизнь не в руках Того, кто сотворил всё сущее? Отчего же ты так уверен, что погибнешь? Ты намекал мне, что избран — призван исполнить некий долг. Но раз ты избран, то и шансов погибнуть меньше: пока предназначение не исполнится, ты будешь жить. О, как бы я хотела знать твою тайну, Филипп! Женский ум мог бы сослужить тебе добрую службу. А если бы и не помог — неужели нет утешения и радости в том, чтобы делить и горе, и счастье с той, которую ты, по твоим собственным словам, любишь до безумия?

— Амине, бесценная моя Амине! Лишь моя любовь, моя горячая любовь заставляет меня колебаться. О, Амине, какое счастье я испытал бы, если бы мы соединились в этот самый час! Я право не знаю, что говорить и как поступить. Я не смогу скрыть от тебя свою тайну, если ты станешь моей женой, но я не женюсь на тебе, пока ты её не узнаешь. Будь что будет, Амине, я поставлю на карту всё. Ты узнаешь этот секрет, узнаешь, какой я обреченный страдалец — хоть и не по своей вине, — и тогда решишь сама. Но помни: мой обет запечатлен на небесах, и никто не волен отвратить меня от него. Помни об этом и выслушай мой рассказ. И если после этого ты всё же решишь связать судьбу с человеком, чье будущее столь беспросветно — пусть будет так. Меня ждет короткое счастье, но тебя, Амине…

— Открой же мне тайну, Филипп, немедленно! — нетерпеливо воскликнула Амине.

И Филипп во всех подробностях поведал ей историю, которая уже известна читателю. Амине слушала молча; на протяжении всего рассказа ни единая черточка не изменилась в её лице. В завершение Филипп повторил клятву, которую принес на священной реликвии.

— Вот и всё, — печально подытожил он.

— Странная история, Филипп, — ответила Амине. — А теперь выслушай меня. Но сначала дай мне эту реликвию — я хочу взглянуть на нее. И неужели в этой маленькой вещице таится такая сила… я едва не сказала «такое зло»? Странно. Прости меня, Филипп, но у меня все еще остаются сомнения в этом предании об Иблисе (так мусульмане называют дьявола). Ты же знаешь, я еще не вполне окрепла в той новой вере, которой ты и добрый священник пытаетесь меня обучить. Я не утверждаю, что всё это ложь, но тому, кто еще столь на перепутье, как я, простительно колебаться. И все же, Филипп, давай примем за истину каждое твое слово. Если это так, то даже без всякой клятвы исполнить это было бы твоим долгом. И не думай об Амине так дурно, не воображай, будто она станет удерживать тебя от правого дела. Нет, Филипп, отыщи своего отца и, если это в твоих силах и он нуждается в помощи, спаси его.

Она мягко коснулась его плеча и продолжила:

— Но неужели ты думаешь, Филипп, что столь великий, столь высокий труд можно совершить с первой же попытки? О нет! Если ты действительно избран для этого, тебя будут хранить среди любых невзгод и опасностей, пока ты не исполнишь своего предназначения. Ты уцелеешь, Филипп, и будешь вновь и вновь возвращаться домой — чтобы найти здесь утешение, покой, заботу и любовь Амине, твоей жены. А когда Создателю будет угодно призвать тебя из этого мира, память о тебе, если я переживу тебя, Филипп, навеки останется в моей груди. Ты предоставил мне решать, Филипп… Любимый мой, я твоя!

Амине раскрыла объятия, и Филипп с неистовой нежностью прижал её к своему сердцу. В тот же вечер Филипп попросил у лекаря руки его дочери. Стоило юноше распахнуть железный сейф и показать блеск золотых гульденов, как мынгеер Путс тут же дал свое громогласное согласие.

На следующий день пришел отец Сейсен и получил долгожданный ответ. А уже через три дня веселый перезвон колоколов маленькой церкви Тернёзе возвестил всю округу о счастливом союзе Амине Путс и Филиппа Вандердекена.

Иблис — в исламской традиции имя падшего ангела (дьявола), аналог христианского Сатаны. Амине, выросшая на Востоке, использует привычные ей образы, пытаясь осмыслить христианские догматы и семейное проклятие Вандердекенов.

Глава 7 — VII

Только поздней осенью Филипп был пробужден от своего любовного сна (ибо чем, увы, является любое земное наслаждение, если не сном?) призывом от капитана судна, на котором он обязался плыть. Как ни странно, с самого первого дня, когда он стал обладателем своей Амине, Филипп больше не предавался мрачным раздумьям о грядущей судьбе. Время от времени она всплывала в его памяти, но тут же отбрасывалась и на время забывалась. Он полагал, что будет вполне достаточно исполнить свое обязательство, когда придет срок. И хотя часы летели, день сменялся днем, неделя неделей и месяц месяцем с той стремительностью, что сопутствует жизни в покое и неизменном блаженстве, Филипп забывал свой обет в объятиях Амине. Сама же она тщательно избегала темы, способной омрачить чело её обожаемого супруга.

Правда, раз или два старый Путс поднимал вопрос об отъезде Филиппа, но возмущенный взгляд и властное повеление Амине (которая слишком хорошо знала корыстные мотивы своего отца и в такие минуты смотрела на него с отвращением) заставляли его умолкнуть. Тогда старик проводил свободные часы, прохаживаясь взад и вперед по гостиной и не отрывая взгляда от буфетов, где серебряные кубки теперь сияли во всем своем первозданном великолепии.

Одним октябрьским утром в дверь дома негромко постучали. Поскольку этот осторожный стук указывал на незнакомца, Амине пошла открывать.

— Я хотел бы поговорить с мастером Филиппом Вандердекеном, — произнес пришелец полушепотом.

Человек, обратившийся к Амине, был маленькой, худощавой особой, облаченной в одежду голландских моряков того времени, с шапкой из барсучьего меха, надвинутой на самый лоб. Черты его лица были острыми и мелкими, само лицо — смертельно бледным, губы — бескровными, а волосы — странного промежуточного оттенка между рыжим и седым. Борода у него почти не росла. По правде говоря, определить его возраст было крайне трудно: это мог быть и болезненный юноша, рано начавший дряхлеть, и крепкий духом старик, на теле которого совсем не осталось плоти.

Однако самой примечательной чертой, сразу приковавшей к себе внимание Амине, был глаз этого странного персонажа, — ибо глаз у него был всего один. Правое веко было плотно сомкнуто, а глазное яблоко под ним явно усохло; зато левый глаз для столь мелкого лица и головы казался необычайно огромным, сильно навыкате, чистым, водянистым и крайне неприятным на вид, поскольку не был обрамлен ресницами ни сверху, ни снизу. Эта черта была настолько поразительной, что, когда вы смотрели на этого человека, вы видели только его глаз и больше ничего. Это был не человек с одним глазом, а один огромный глаз, к которому приделали человека; его тело служило лишь башней маяка, не имеющей иной ценности и не привлекающей иного внимания, кроме как в качестве опоры для сигнального огня, указующего путь отважному мореплавателю.

И всё же при более внимательном осмотре можно было заметить, что этот человек, хоть и мал ростом, сложен весьма изящно; кожа его рук по своей текстуре и цвету разительно отличалась от грубых рук обычных матросов; черты лица, пусть и острые, в целом оставались правильными, а в его подобострастных манерах сквозило некое превосходство. Во всем его облике ощущалось что-то неописуемое, внушавшее едва ли не благоговейный трепет.

Темные глаза Амине на мгновение замерли на посетителе, и она ощутила в сердце необъяснимый холод, когда пригласила его войти в дом.

Филипп был крайне поражен внешним видом незнакомца, который, едва войдя в комнату, без единого слова бесцеремонно уселся на диван рядом с ним — на то самое место, которое только что покинула Амине. Филиппу показалось чем-то зловещим то, как этот человек занял место его жены. Всё пережитое и забытое мгновенно пронеслось в его памяти; он почувствовал, что этот визит — призыв вырваться из его недолгого блаженства и покоя навстречу жизни, полной будущих тревог, опасностей и страданий.

Что особенно поразило Филиппа: когда этот человечек сел рядом, внезапный ледяной холод пробежал по всему его телу. Краска сбежала с лица Филиппа, но он не произнес ни слова. Минуту или две царило полное молчание. Одноглазый гость огляделся по сторонам, перевел взгляд с буфетов и уставился на стоявшую перед ним Амине. Наконец тишина была прервана каким-то странным хихиканьем со стороны незнакомца, который выдавил:

— Филипп Вандердекен… хи-хи!.. Филипп Вандердекен, ты меня не узнаешь?

— Нет, не узнаю, — полусердито ответил Филипп.

Голос у маленького человека был престранный — какой-то приглушенный визг, звуки которого еще долго отдавались в ушах после того, как он умолкал.

— Я Схрифтен, один из лоцманов «Тер Шиллинга», — продолжил тот. — И я пришел… хи-хи! — тут он пристально посмотрел на Амине, — увести тебя от любви… — затем его взгляд переместился на буфеты, — хи-хи! — от уюта, и от этого тоже, — вскричал он, топнув ногой по полу и поднимаясь с дивана, — от твердой земли… хи-хи!.. возможно, прямиком в водную могилу. Приятного мало! — добавил Схрифтен с ухмылкой и устремил свой единственный, исполненный глубокого смысла глаз прямо в лицо Филиппа.

Первым порывом Филиппа было выставить незваного гостя за дверь. Но Амине, прочитав его мысли, спокойно скрестила руки на груди, с презрением посмотрела на карлика и заметила:

— Мы все должны встретить свою судьбу, любезный. И на суше, и на море смерть заберет свое. И даже если смерть заглянет ему прямо в лицо, щеки Филиппа Вандердекена никогда не станут такими же смертельно бледными, как твои сейчас.

— Неужели? — отозвался Схрифтен, явно раздосадованный столь хладнокровной решимостью столь молодой и прекрасной девушки. Затем, зафиксировав взгляд на серебряном окладе Девы Марии на каминной полке, он добавил: — Ты католик, как я погляжу… хи!

— Да, я католик, — ответил Филипп. — Но какое тебе до этого дело? Когда корабль снимается с якоря?

— Через неделю… хи-хи!.. всего неделя на сборы. Только семь дней, чтобы со всем распрощаться. Короткий срок!

— Более чем достаточный, — отрезал Филипп, поднимаясь с дивана. — Можешь передать капитану, что я буду в срок. Идем, Амине, нам нельзя терять времени.

— Действительно, нельзя, — поддержала Амине. — И наш первый долг — гостеприимство. Мынгеер, не желаете ли вы подкрепиться с дороги?

— Ровно через неделю, — обратился Схрифтен к Филиппу, полностью проигнорировав вежливый вопрос Амине.

Филипп лишь молча кивнул в ответ. Человечек повернулся на каблуках, покинул комнату и вскоре скрылся из виду.

Амине бессильно опустилась на диван. Внезапное крушение её недолгого счастья было слишком резким, слишком безжалостным и жестоким ударом для нежно любящей, пусть и наделенной героическим духом женщины. В словах и манерах одноглазого вестника сквозила явная злоба; казалось, он знает гораздо больше остальных, и это знание внушало Амине и Филиппу безотчетный страх и смятение. Амине не плакала, но закрыла лицо руками, пока Филипп неверными шагами мерил маленькую комнату.

И вновь со всей яркостью красок в его памяти воскресли наполовину забытые картины. Он снова мысленно переступил порог той роковой комнаты своей матери, снова его окружил полумрак. Перед ним на полу лежали пяльцы с вышивкой, и он снова вздрогнул, словно перед ним только что появилось таинственное письмо.

Оба они очнулись от сна о земном блаженстве и теперь содрогались перед грозным будущим, предстающим их взору. Но нескольких минут Филиппу хватило, чтобы вернуть былое самообладание. Он сел рядом с Амине и крепко прижал её к себе. Они молчали. Слишком хорошо они понимали мысли друг друга. И, чего бы им это ни стоило, оба они собирали в кулак всё свое мужество и пытались смириться с жестокой истиной: в этом мире им суждено на время — а возможно, и навсегда — расстаться.

Амине заговорила первой. Высвободившись из объятий мужа, она сперва прижала его руку к своей груди, словно пытаясь унять болезненное, частое сердцебиение, а затем тихо произнесла:

— Филипп, этот вестник точно был не из мира сего! Разве ты не почувствовал, как тебя обдало смертным холодом, когда он сел рядом? Я ощутила этот холод, едва он переступил порог.

Филипп, которого терзали те же предчувствия, но который не хотел пугать жену, смущенно ответил:

— Ну что ты, Амине, это просто игра воображения. Неожиданное появление этого человека и его странное поведение заставили тебя так думать. Я же увидел в нем лишь несчастного калеку, который из-за своего уродства озлобился на весь свет. Он лишен домашнего тепла, лишен женских улыбок — ведь какая женщина сможет улыбнуться такому существу? В нем просто вскипела желчь при виде такой красоты в объятиях другого, и он испытал злобную радость, принеся весть, которая разрушит счастье, недоступное ему самому. Будь уверена, любовь моя, в этом нет ничего иного.

— Но даже если мои догадки верны, какое это теперь имеет значение? — отозвалась Амине. — Ничто уже не сможет сделать твою долю еще более грозной и отчаянной. Теперь, когда я стала твоей женой, Филипп, я чувствую в себе меньше отваги, чем в тот день, когда без колебаний отдала тебе свою руку. Тогда я еще не знала, насколько тяжела будет эта потеря. Но не бойся за меня. Как бы ни сжималось сейчас мое сердце, — продолжала она, прижав ладонь к груди, — я готова ко всему. И я горжусь тем, что человек, избранный для столь великого дела — мой муж.

Амине на секунду умолкла, а затем тихо добавила:

— Но ты ведь не мог ошибиться, Филипп?

— Нет, Амине! Я не ошибся ни в полученном знамении, ни в собственном мужестве, ни в выборе супруги, — печально ответил Филипп, обнимая её. — На то воля Небес.

— Тогда да пребудет воля Его, — произнесла Амине, поднимаясь с места. — Первый удар позади. Теперь мне легче, Филипп. Твоя Амине знает свой долг.

Филипп ничего не ответил. Помолчав немного, она продолжила:

— Но всего одна короткая неделя, Филипп…

— О, если бы это был всего один день! — воскликнул он. — Этого было бы более чем довольно. Он явился слишком рано — этот одноглазый монстр.

— Нет, не говори так, Филипп. Я благодарна ему за эту неделю — это совсем недолгий срок, чтобы отвыкнуть от счастья. Согласна, если бы я стала изводить тебя, донимать упреками и лишать мужества своими слезами, мольбами или жалобами (как поступили бы некоторые жены на моем месте, Филипп), то и одного дня было бы слишком много для подобного малодушия с моей стороны и муки — с твоей. Но нет, Филипп, твоя Амине лучше понимает свой долг. Ты должен идти навстречу опасностям, как рыцарь былых времен, возможно, на саму смерть. Но Амине сама снарядит тебя в путь: она докажет свою любовь тем, что заботливо проверит каждую заклепку на твоих доспехах, дабы уберечь в грозный час. Она проводит тебя с надеждой и верой, предвкушая твое возвращение. Неделя — это не так уж долго, Филипп, если провести её так, как намерена провести её я. Это неделя для того, чтобы делиться сокровенными мыслями, слушать твой голос, внимать каждому твоему слову — ведь каждое из них навек запечатлится в моей памяти, — размышлять о них и питать ими свою любовь в твоем отсутствии, в моем полном одиночестве. Нет, нет, Филипп! Я благодарю Бога за то, что у нас есть еще целая неделя.

— Тогда и я благодарен за неё, Амине. В конце концов, мы ведь знали, что этот миг настанет.

— Да! Но моя любовь была столь сильна, что изгнала из головы любые дурные воспоминания.

— И всё же во время нашей разлуки твоей любви придется питаться именно воспоминаниями, Амине.

Она лишь тяжело вздохнула. В этот момент их разговор был прерван появлением мынгеера Путса, который, поразившись перемене в прежде сияющем лице дочери, воскликнул:

— Святой Пророк! Что еще стряслось?

— Ничего сверх того, что мы все знали заранее, — ответил Филипп. — Я уезжаю. Корабль отплывает через неделю.

— О! Ты уплываешь через неделю?

На лице старика отразилось странное выражение: он изо всех сил пытался скрыть от Амине и её мужа ту дикую радость, которую ощутил при вести об отъезде Филиппа. Наконец ему удалось придать лицу степенный и скорбный вид:

— Это действительно прескверные новости.

Ему никто не ответил. Амине и Филипп вместе вышли из комнаты.

Мы должны безмолвно миновать эту неделю, целиком ушедшую на сборы Филиппа. Мы должны умолчать о героизме Амине, которая сдерживала свои чувства, хотя душу её разрывала невыносимая мука от мысли о разлуке с обожаемым супругом. Мы не станем долго описывать и ту бурю противоречивых чувств, что бушевала в груди Филиппа, покидавшего достаток, покой и любовь ради опасностей, лишений и смерти. В иные минуты он готов был бросить всё и остаться, но стоило ему достать из-за пазухи священную реликвию и вспомнить принесенную на ней клятву, как им вновь овладевало страстное желание поскорее отправиться в путь.

Амине, засыпая в объятиях мужа, мысленно подсчитывала каждые оставшиеся часы. А когда она лежала без сна под завывания ветра за окном, её охватывал трепет перед теми испытаниями, что ждали Филиппа в море. Для них обоих эта неделя тянулась бесконечно долго. И хотя им казалось, будто время летит слишком быстро, утро расставания принесло с собой даже какое-то облегчение. Их чувства, которые они так долго сдерживали и прятали ради спокойствия друг друга, наконец-то вырвались наружу; переполненные груди облегченно вздохнули. Неизвестность уступила место горькой определенности, но в их сердцах все еще теплилась надежда, способная ободрить их и разогнать мрак на темном горизонте будущего.

— Филипп, — тихо произнесла Амине, когда они сидели рядом, переплетя пальцы рук. — Мне не будет так тяжело, когда ты уплывешь. Я не забыла, что обо всем этом меня предупреждали еще до нашей свадьбы и что ради своей любви я сознательно пошла на этот риск. Моё преданное сердце часто шепчет мне, что ты вернешься. Но оно может и обманывать: ты можешь вернуться, но уже неживым. В этой самой комнате я буду ждать тебя. Я буду сидеть вот на этом диване, который верну на его прежнее место. И если ты не сможешь явиться мне живым — о, не откажи мне, если только это возможно, явись мне мертвым. Я не испугаюсь ни бури, ни распахнувшегося от ветра окна. О нет! Я буду счастлива принять даже твой призрак. Умоляю, дай мне хоть раз увидеть тебя, дай мне узнать наверняка, что тебя больше нет — тогда я пойму, что мне незачем больше оставаться в этом мире, и поспешу воссоединиться с тобой в обители блаженства. Обещай мне это, Филипп.

— Я обещаю всё, о чем ты просишь, если на то будет воля Небес. Но, Амине… — губы Филиппа задрожали. — Я не могу… Боже милосердный! Какое же это испытание… Амине, я больше не могу здесь оставаться.

Темные глаза Амине были устремлены на мужа. Она не могла произнести ни слова, черты её лица исказила судорога — силы покинули её, не выдержав этого невыносимого избытка чувств. Она без чувств упала в его объятия. Филипп, собиравшийся запечатлеть последний поцелуй на её бледных губах, понял, что она упала в обморок.

— Сейчас она ничего не чувствует, — прошептал он, бережно опуская её на диван. — Так даже лучше… слишком скоро она очнется для своего горя.

Позвав на помощь дочери мынгеера Путса, находившегося в соседней комнате, Филипп схватил шляпу, запечатлел еще один горячий поцелуй на её лбу, пулей выскочил из дома и скрылся из виду задолго до того, как Амине пришла в себя.

Глава 8— VIII

Прежде чем мы последуем за Филиппом Вандердекеном в его опасном и дерзком предприятии, необходимо освежить в памяти читателей некоторые события и кратко напомнить о том, что именно побудило голландцев устремиться на Восток — в земли, ставшие для них источником неисчерпаемого, как они полагали, богатства.

Начнем с самого начала. Карл Пятый, повелевавший большей частью Европы, по одному ему известным причинам решил удалиться от мира. Свои владения он разделил между Фердинандом и Филиппом. Фердинанду досталась Австрия со всеми её зависимыми землями, а Филиппу — Испания. Однако, дабы сделать этот раздел более справедливым и приятным для последнего, Карл в придачу подбросил Нидерланды вместе с парой миллионов вегетирующих на этой земле душ. Распорядившись подобным образом судьбами простых смертных — к вящему своему удовольствию, — император удалился в монастырь, оставив себе лишь скромное содержание, двенадцать слуг и одного пони. Покаялся ли он впоследствии в своей причуде и садился ли вообще на этого пони — история умалчивает; достоверно известно лишь одно: через два года он скончался.

Филипп же посчитал (как до него и после думали многие правители), что имеет полное право делать со своей собственностью всё, что ему заблагорассудится. Поэтому он отобрал у голландцев большую часть их былых вольностей и прав. Чтобы хоть как-то возместить эту утрату, он даровал им Инквизицию. Но голландцы почему-то начали роптать, и Филипп, дабы заглушить этот ропот, сжег нескольких из них на костре. В ответ на это жители Нидерландов, питающие в силу природных условий слабость к водной стихии, выразили решительный протест против веры, которая оказалась слишком уж горячей для их темперамента. Коротко говоря, ересь стала распространяться с невероятной скоростью. Тогда туда был послан герцог Альба с огромным войском — с целью доказать голландцам, что Инквизиция представляет собой наилучшее из всех возможных государственных устройств и что для человека бесконечно выгоднее погореть полчаса в этом мире, чем жариться целую вечность в мире ином.

Это легкое разногласие во мнениях послужило поводом к войне, которая затянулась без малого на восемьдесят лет. В итоге, избавив несколько сотен тысяч человек от докучливой необходимости умирать в собственных постелях, эта бойня завершилась тем, что Семь Соединенных Провинций наконец-то обрели полную независимость.

А теперь нам придется вернуться немного назад.

В течение целого столетия после того, как Васко да Гама открыл путь вокруг мыса Доброй Надежды, португальцам никто не мешал. Но со временем авантюрный дух пробудился и в английской нации. Португальцы заявляли, что путь в Индию в обход мыса — их исключительное право, и защищали его силой оружия. Долгое время ни одна частная компания не осмеливалась бросить им вызов, да и сама торговля поначалу не казалась правительствам настолько ценной, чтобы ради неё ввязываться в войну. Поэтому английские искатели приключений направили свои усилия на поиск северо-западного прохода в Индию, на который португальцы никак не могли претендовать. На эти тщетные попытки ушла лучшая часть шестнадцатого века. В конце концов англичане оставили эти притязания и решили больше не обращать внимания на португальские угрозы.