Корабль-призрак

Корабль-призрак

Фредерик Марриет

Переводчик Дмитрий Корсаков

© Фредерик Марриет, 2026

© Дмитрий Корсаков, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-9566-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

КАПИТАН

ФРЕДЕРИК МАРРИЕТ

КОРАБЛЬ-ПРИЗРАК

Перевод с английского: Дмитрий Корсаков

Предисловие

«Корабль-призрак» — самый заметный из трех романов, созданных Марриетом на исторической основе, и, подобно его предшественнику в той же категории, роману «Снарлейоу», в значительной степени опирается на элементы чертовщины, которыми автор манипулирует очень искусно. Здесь, однако, сверхъестественные явления никогда не объясняются рационально, а призрачные силы вводятся в духе серьезного, пусть и несколько мелодраматического романа. Личный опыт Марриета позволил ему без особых исследований воссоздать живую картину старинного голландского мореходства, а его мастерство в создании колоритных повествований превратило легенду о Вандердекене в захватывающую историю ужасов. Сюжет нельзя назвать оригинальным, но он проработан более тщательно и, благодаря характеру имеющегося материала, более эффективен, чем большинство собственных работ Марриета. Более того, он вдохнул в него жизнь, создав несколько подлинных персонажей, предназначенных для более благородных целей, чем просто приводить в движение повествовательный механизм.

Амине, как отмечает господин Ханней, «является его самой близкой попыткой создать приемлемую героиню». Её романтический и странно суеверный нрав замечательно сдерживается силой воли и истинным мужеством. Сцены инквизиции, в которых она встречает свою смерть, описаны убедительно. Филипп Вандердекен — весьма достойный герой: дерзкий, порывистый и угрюмый, но при этом без неправдоподобных сверхспособностей. Рука судьбы придает ему величие, которого он вполне достоин. Кранц, верный друг, принадлежит к знакомому типу персонажей, но одноглазый лоцман достаточно загадочен для той роли, которую ему предстоит сыграть. В остальном перед нами привычные захватывающие приключения на море и на суше; привычный «юмор», в данном случае уж точно не преувеличенный. Скупой доктор Путс; грузный Клотс, его медведь и его суперкарго; Баренц и его сумасшедшая возлюбленная Вроу Катерина; а также маленький португальский комендант обеспечивают читателю разнообразное и добродушное развлечение. Возможно, было сомнительным решением вводить вторую группу духов из гор Гарц, но история об оборотнях рассказана просто, без какого-либо стремления к искусственному эффекту.

Однако общий успех омрачен некоторыми очевидными неудачами в деталях. Попытка придать исторический колорит, заставляя персонажей в спокойные моменты говорить на псевдокупеческом старинном наречии, скорее забавна, чем предосудительна; но философия невидимого мира, излагаемая автором через Амине или Кранца, слаба и утомительна, а его религиозные рассуждения, окрашенные предвзятостью против римских католиков, банальны и неубедительны. Финальная сцена и вовсе напоминает воскресную школу.

Но эти недостатки не бросаются в глаза, и роман в целом должен занять высокое место среди лучших творений автора второго ряда. «Корабль-призрак» выходил в «Новом ежемесячном журнале» в 1838 и 1839 годах. Здесь он перепечатан с первого издания в трех томах, выпущенного Генри Колберном в 1839 году.

Глава 1— I

Примерно в середине семнадцатого века на окраине небольшого, но укрепленного городка Тернёзен, расположенного на правом берегу Шельды, почти напротив острова Валхерен, можно было увидеть — чуть впереди нескольких других, еще более скромных жилищ — маленький, но аккуратный домик, построенный по преобладавшему в то время вкусу. Несколько лет назад его фасад был выкрашен в густой оранжевый цвет, а окна и ставни — в ярко-зеленый. Примерно на три фута выше уровня земли стены были облицованы чередующимися синими и белыми изразцами. Небольшой сад площадью около двух родсов (старинная мера земли) окружал постройку; этот маленький участок был окаймлен невысокой изгородью из бирючины и окружен наполненным водой рвом, слишком широким, чтобы через него можно было легко перепрыгнуть. Через ту часть рва, что находилась прямо перед дверью дома, был перекинут маленький узкий мостик с украшенными железными перилами для безопасности пешеходов. Однако некогда столь яркие краски, украшавшие домик, теперь поблекли; признаки быстрого разрушения отчетливо проступали на оконных рамах, дверных косяках и других деревянных частях жилища, а многие белые и синие изразцы отвалились и так и не были заменены. То, что когда-то об этом маленьком гнездышке пеклись с величайшей заботой, было столь же очевидно, как и то, что в последнее время им совершенно пренебрегали.

Внутри домик как на первом, так и на втором этаже делился на две комнаты побольше спереди и две поменьше сзади. Передние комнаты можно было назвать большими лишь в сравнении с двумя другими, поскольку их размеры едва превышали двенадцать футов в квадрате, и в каждой имелось всего по одному окну. Верхний этаж, как обычно, был отведен под спальни. На нижнем этаже две меньшие комнаты теперь использовались только как прачечная и чулан для хлама, тогда как одна из больших была обустроена под кухню и обставлена буфетами, на которых металлическая кухонная утварь сияла чистотой и была отполирована как серебро. Сама комната отличалась безукоризненной опрятностью, но мебели, как и утвари, было скудно. Половые доски были чисто-белыми и настолько чистыми, что на них можно было положить любую вещь, не боясь испачкать. Крепкий сосновый стол, два стула с деревянными сиденьями и небольшая кушетка, перенесенная из одной из верхних спален, составляли всю обстановку этой комнаты. Другая передняя комната была обустроена как гостиная, но каков был стиль её убранства, оставалось неизвестным, ибо ни один глаз не видел её содержимого на протяжении почти семнадцати лет — всё это время она оставалась наглухо запечатанной даже для самих обитателей дома.

Описанную нами кухню занимали два человека. Одним из них была женщина лет сорока с виду, но изнуренная болью и страданиями. Очевидно, когда-то она обладала редкой красотой: все еще угадывались правильные черты лица, благородный лоб и большие темные глаза; однако в ее облике сквозила крайняя истощенность — лицо ее так исхудало, что кожа казалась прозрачной. Когда она задумывалась, ее лоб прорезали глубокие морщины, слишком преждевременные для ее возраста, а редкий, но лихорадочный блеск глаз наводил на сильную мысль о безумии. Казалось, существовала некая глубокая, неизлечимая, безнадежная причина для душевных терзаний, которая ни на секунду не покидала ее память — застарелая, неизбывная тяжесть, запечатленная на ее лице, избавить от которой могла лишь смерть. На ней был вдовий чепец того времени; одежда, хоть и чистая, опрятная, изрядно выцвела от долгой носки. Женщина сидела на маленькой кушетке, которую, как мы уже упоминали, явно перенесли сюда ради ее удобства ввиду угасания сил.

На сосновом столе в центре комнаты сидел второй человек — крепкий, белокурый, румяный юноша лет девятнадцати или двадцати. Черты его лица были красивыми и смелыми, а телосложение — на редкость мощным. Его взгляд выражал отвагу и решительность, и когда он беспечно покачивал ногами, выразительно насвистывая какую-то мелодию, невозможно было не подумать, что перед вами натура дерзкая, предприимчивая и безрассудная.

— Не уходи в море, Филипп; о, обещай мне это, мое дорогое, любимое дитя, — произнесла женщина, сжимая руки.

— А почему бы и не пойти в море, матушка? — ответил Филипп. — Какой толк мне оставаться здесь и голодать? Ибо, клянусь небом, это немногим лучше. Я должен что-то делать ради себя и ради вас. Да и что еще мне остается? Мой дядя Ван Бреннен предложил взять меня с собой и обещает хорошее жалованье. На борту я буду жить счастливо, а моих заработков хватит на то, чтобы содержать вас дома.

— Филипп… Филипп, выслушай меня. Я умру, если ты меня покинешь. Кто у меня есть в этом мире, кроме тебя? О мое дитя, если ты любишь меня — а я знаю, что ты любишь меня, Филипп, — не бросай меня. Но если уж решишь уйти, то, во всяком случае, не ходи в море.

Филипп не ответил сразу; он посвистел еще несколько секунд, пока его мать плакала.

— Неужели из-за того, что мой отец утонул в море, вы так горько умоляете меня, матушка? — спросил он наконец.

— О нет, нет! — воскликнула рыдающая женщина. — О, если бы Богу было угодно…

— Что угодно Богу, матушка?

— Ничего… ничего. Будь милосерден… будь милосерден, о Боже! — ответила мать, соскользнув со своего места на кушетке и опускаясь рядом с ней на колени. В этом положении она оставалась некоторое время в горячей молитве.

Наконец она вернулась на свое место, и лицо ее приняло более спокойное выражение. Филипп, который всё это время молчал и пребывал в задумчивости, снова обратился к матери:

— Послушайте, матушка. Вы просите меня остаться с вами на берегу и голодать — довольно суровые условия. А теперь послушайте, что скажу я. Та комната напротив заперта сколько я себя помню. Почему — вы мне никогда не говорите. Но однажды я слышал, как вы сказали, когда у нас не было хлеба и надежды на возвращение дяди… вы тогда были вне себя от горя, матушка, как сами знаете, с вами это порой случается…

— Ну и что же, Филипп, что ты слышал? — спросила мать с трепетной тревогой.

— Вы сказали, матушка, что в той комнате есть деньги, которые могли бы нас спасти, а потом закричали, стали бредить и твердить, что предпочитаете смерть. Так вот, матушка, что находится в той комнате и почему она так долго заперта? Либо я узнаю это, либо ухожу в море.

В начале этой речи Филиппа его мать, казалось, оцепенела и замерла, словно изваяние; постепенно ее губы разомкнулись, а глаза дико заблестели. Похоже, она потеряла способность отвечать. Она прижала руку к правому боку, словно пытаясь сдавить его, затем прижала обе руки, как бы стремясь избавиться от мучительной пытки. Наконец она повалилась головой вперед, и из ее рта хлынула кровь.

Филипп спрыгнул со стола к ней на помощь и удержал её от падения на пол. Он уложил её на кушетку, со страхом наблюдая за непрекращающимся излиянием.

— О, матушка… матушка, что это такое? — закричал он наконец в великом отчаянии.

Некоторое время мать не могла ответить ему; она повернулась на бок, чтобы не задохнуться от выделений из разорвавшегося сосуда, и белоснежные доски пола вскоре окрасились её кровью.

— Заговорите, дорогая матушка, если можете, — в агонии повторял Филипп. — Что мне делать? Что мне вам дать? Господи Всемогущий, что же это?

— Смерть, мое дитя, смерть! — наконец ответила несчастная женщина, впадая в беспамятство.

Филипп, сильно испугавшись, выбежал из домика и позвал соседей на помощь матери. Двое или трое поспешили на зов, и как только Филипп увидел, что они заняты приведением его матери в чувство, он со всех ног бросился к дому лекаря, который жил примерно в миле от них, — некоему господину Путсу, маленькому, жалкому, скупому бедолаге, но известному своим великим мастерством в своем деле. Филипп застал Путса дома и стал настаивать на его немедленном приходе.

— Я приду… да, разумеется, — ответил Путс, который говорил на местном языке весьма несовершенно. — Но, господин Вандердекен, кто мне заплатит?

— Заплатит! Мой дядя заплатит, как только вернется домой.

— Ваш дядя, шкипер Ван Бреннен? Нет, он должен мне четыре гульдена, и должен уже очень давно. К тому же его корабль может утонуть.

— Он заплатит вам и те четыре гульдена, и за этот визит тоже! — в ярости воскликнул Филипп. — Идемте немедленно, пока вы спорите, моя мать может умереть.

— Но, господин Филипп, я не могу прийти, теперь я вспомнил: мне нужно навестить ребенка бургомистра в Тернёзене, — ответил господин Путс.

— Послушайте меня, господин Путс! — воскликнул Филипп, покраснев от гнева. — Вам остается только выбирать: пойдете ли вы добром или мне придется притащить вас силой? Шутить со мной не вздумайте.

Тут господин Путс не на шутку перепугался, ибо характер Филиппа Вандердекена был хорошо известен.

— Я приду чуть позже, господин Филипп, если смогу.

— Вы пойдете сейчас же, несчастный старый скряга! — крикнул Филипп, хватая человечка за воротник и выволакивая его из дверей.

— Убивают! Убивают! — завопил Путс, потеряв опору под ногами, когда порывистый юноша потащил его за собой.

Филипп остановился, заметив, что лицо Путса начало синеть.

— Мне что, задушить вас, чтобы вы шли смирно? Ибо послушайте меня: вы пойдете туда в любом случае, живым или мертвым.

— Ну что ж, — ответил Путс, приходя в себя, — я пойду, но сегодня же ночью ты окажешься в тюрьме. Что же касается твоей матери, то я не стану… нет, клянусь, я пальцем не шевельну, господин Филипп, так и знай.

— Послушайте меня, господин Путс, — ответил Филипп. — Как верно то, что на небесах есть Бог: если вы не пойдете со мной, я задушу вас прямо сейчас. А когда мы придем, если вы не сделаете всё возможное для моей бедной матери, я убью вас прямо там. Вы знаете, что я всегда держу свое слово, так что примите мой совет — идите смирно. И вам обязательно заплатят, и заплатят хорошо, даже если мне придется продать собственную куртку.

Это последнее замечание Филиппа, пожалуй, возымело большее действие, чем даже его угрозы. Путс был жалким маленьким созданием и казался ребенком в мощной хватке юноши. Жилище лекаря стояло на отшибе, и он не мог рассчитывать на помощь, пока они не подошли бы ярдов на сто к домику Вандердекена. Поэтому господин Путс рассудил, что все-таки пойдет: во-первых, потому что Филипп пообещал заплатить, а во-вторых, потому что у него просто не было выбора.

Уладив этот вопрос, Филипп и господин Путс со всей скоростью поспешили к домику. Прибыв на место, они застали мать Филиппа все еще на руках у двух соседок, которые смачивали ее виски уксусом. Она пришла в сознание, но говорить не могла. Путс приказал отнести ее наверх и уложить в постель и, влив ей в рот какую-то кислую микстуру, поспешил уйти вместе с Филиппом, чтобы приготовить необходимые лекарства.

— Вы дадите это вашей матери немедленно, господин Филипп, — сказал Путс, протягивая ему склянку. — Сейчас я схожу к ребенку бургомистра, а после вернусь к вам.

— Не вздумайте меня обмануть, — произнес Филипп с угрожающим видом.

— Нет-нет, господин Филипп. Я бы не стал доверять в вопросах оплаты вашему дяде Ван Бреннену, но вы пообещали, а я знаю, что вы всегда держите слово. Через час я буду у вашей матери, но вам самому сейчас нужно поторапливаться.

Филипп поспешил домой. После того как лекарство было принято, кровотечение полностью остановилось, и через полчаса мать уже могла шепотом выражать свои желания. Когда маленький лекарь вернулся, он тщательно осмотрел пациентку, а затем спустился вместе с ее сыном вниз, на кухню.

— Господин Филипп, — сказал Путс, — клянусь Всевышним, я сделал все, что мог, но должен прямо сказать: у меня мало надежды на то, что ваша мать снова поднимется с постели. Она может прожить день или два, но не больше. Это не моя вина, господин Филипп, — добавил Путс заискивающим тоном.

— Нет, нет; на то воля Небес, — печально ответил Филипп.

— И вы заплатите мне, господин Вандердекен? — продолжил лекарь после короткой паузы.

— Да! — громовым голосом ответил Филипп, очнувшись от своих мыслей.

После минутного молчания лекарь возобновил разговор:

— Приходить ли мне завтра, господин Филипп? Вы же понимаете, что это обойдется еще в один гульден, а бросать на ветер деньги или время не имеет никакого смысла.

— Приходите завтра, приходите хоть каждый час, берите сколько угодно — вам обязательно заплатят, — ответил Филипп, презрительно скривив губы.

— Ну, как вам будет угодно. Как только она умрет, дом и обстановка перейдут к вам, и вы, конечно же, их продадите. Да, я приду. У вас будет полно денег. Господин Филипп, я бы хотел первым предложить цену за этот домик, если вы решите его сдать.

Филипп замахнулся, словно собираясь раздавить господина Путса, и тот попятился в угол.

— Я имел в виду — не раньше, чем вашу мать похоронят, — вкрадчиво добавил Путс.

— Убирайся, несчастный, убирайся! — произнес Филипп, закрывая лицо руками и опускаясь на испятнанную кровью кушетку.

Спустя короткое время Филипп Вандердекен вернулся к постели матери, которой стало гораздо лучше. Соседки, у которых хватало собственных забот, оставили их одних. Обессилев от потери крови, бедная женщина спала много часов подряд, и все это время она не выпускала руки Филиппа, который в скорбном раздумье бодрствовал у ее изголовия, прислушиваясь к ее дыханию.

Было около часа ночи, когда вдова проснулась. К ней в значительной степени вернулся голос, и она так обратилась к сыну:

— Мой дорогой, мой порывистый мальчик, неужели я так долго держала тебя здесь взаперти?

— Мое собственное желание удерживало меня здесь, матушка. Я не оставлю вас на попечение других, пока вы не подниметесь и не поправитесь.

— Этому, Филипп, уже не бывать. Я чувствую, что смерть заявляет на меня свои права; и, о мой сын, если бы не ты, с какой радостью покинула бы я этот мир! Я уже давно умираю, Филипп… и долго, очень долго я молила о смерти.

— Но почему же, матушка? — резко ответил Филипп. — Ведь я делал все, что было в моих силах.

— Да, мое дитя, да, и да благословит тебя Бог за это. Я часто видела, как ты обуздывал свой пылкий нрав, сдерживал себя, когда имел полное право гневаться, лишь бы пощадить чувства матери. Вот уже несколько дней, как даже голод не заставил тебя ослушаться меня. И, Филипп, ты, должно быть, считал меня безумной или глупой из-за того, что я так долго упорствовала и при этом не называла причин. Я поговорю… еще… сейчас.

Вдова повернула голову на подушке и несколько минут лежала тихо; затем, словно окрепнув, продолжила:

— Полагаю, временами я и впрямь была безумна… не так ли, Филипп? И видит Бог, в моем сердце таилась тайна, способная довести любую жену до исступления. Она давила на меня день и ночь, изнуряла мой ум, разрушала разум и теперь, наконец, слава Небесам, одолела эту смертную плоть. Удар нанесен, Филипп, я в этом уверена. Я жду лишь возможности поведать тебе всё… и в то же время мне не хотелось бы, ведь это помутит твой рассудок так же, как помутило мой, Филипп.

— Матушка, — серьезно ответил Филипп, — заклинаю вас, откройте мне эту убийственную тайну. Будь в ней замешаны небеса или преисподняя, я не убоюсь. Небеса не причинят мне вреда, а сатану я презираю.

— Я знаю твой дерзкий, гордый дух, Филипп, твою душевную стойкость. Если кто и способен вынести бремя столь ужасного повествования, так это ты. Мой разум, увы, оказался слишком слаб для этого, и теперь я вижу, что мой долг — открыть всё тебе.

Вдова умолкла, когда ее мысли вернулись к тому, что ей предстояло доверить сыну. Несколько минут слезы лились по ее впалым щекам; затем она, казалось, собралась с духом и вновь обрела силы.

— Филипп, я хочу поговорить о твоем отце. Принято считать… что он… утонул в море.

— Разве это не так, матушка? — с удивлением спросил Филипп.

— О, нет!

— Но ведь он уже давно мертв, матушка?

— Нет… да… и все же… нет, — произнесла вдова, закрывая глаза.

«Ее разум блуждает во тьме», — подумал Филипп, но снова заговорил:

— Тогда где же он, матушка?

Вдова приподнялась, и видимая дрожь пробежала по всему ее телу, когда она ответила:

— ПОД ЖИВЫМ СУДОМ

Несчастная женщина снова опустилась на подушку и укрылась с головой одеялом, словно пытаясь спрятаться от собственных воспоминаний. Филипп был настолько озадачен и потрясен, что не смог ничего ответить. Воцарилось молчание, длившееся несколько минут. Наконец, не в силах больше выносить муку неизвестности, Филипп едва слышно прошептал:

— Тайну, матушка, тайну! Скорее, откройте мне ее.

— Теперь я могу рассказать всё, Филипп, — ответила его мать торжественным голосом. — Выслушай меня, мой сын. Нрав твоего отца был слишком похож на твой собственный. О, пусть его жестокая судьба послужит уроком тебе, мое дорогое, любимое дитя! Он был смелым, дерзким и, как говорили, первоклассным моряком. Он родился не здесь, а в Амстердаме, но не захотел там жить, потому что оставался верен католической религии. Голландцы, ты знаешь, Филипп, с точки зрения нашей веры — еретики. Прошло уже семнадцать лет или даже больше с тех пор, как он отплыл в Индию на своем прекрасном корабле «Амстердамец» с ценным грузом. Это было его третье плавание в Индию, Филипп, и оно должно было стать, если бы то было угодно Богу, его последним походом. Ведь он купил этот добрый корабль лишь на часть своих заработков, и еще одно плавание обеспечило бы ему состояние. О, как часто мы обсуждали, что будем делать по его возвращении! И как эти планы на будущее утешали меня при мысли о его отсутствии, ведь я нежно любила его, Филипп, — он всегда был добр и ласков со мной. А после того как он ушел в море, как я ждала его возвращения! Доле жены моряка не позавидуешь. Одинокая и покинутая на долгие месяцы, ты сидишь, глядя на длинный фитиль свечи, и слушаешь завывание ветра, предчувствуя беду, несчастье, кораблекрушение и вдовство. Прошло около шести месяцев с его отъезда, Филипп, и оставался еще долгий, унылый год ожидания, прежде чем я могла рассчитывать на его возвращение. Однажды ночью ты, мое дитя, крепко спал; ты был моим единственным утешением, моей отрадой в одиночестве. Я сидела над тобой, пока ты спал; ты улыбнулся и сквозь сон произнес слово «мама». Наконец я поцеловала твои невинные губы, опустилась на колени и стала молиться — молиться о Божьем благословении для тебя, мое дитя, и для него тоже… даже не думая в тот миг, что он был так ужасно, так страшно ПРОКЛЯТ.

Вдова остановилась, чтобы перевести дух, а затем продолжила. Филипп не мог промолвить ни слова. Его губы приоткрылись, а глаза приковались к матери — он буквально пожирал ее слова.

— Я оставила тебя и спустилась вниз, в ту самую комнату, Филипп, которая с той жуткой ночи больше никогда не открывалась. Я села и принялась за чтение, потому что ветер дул с огромной силой, а когда разыгрывается буря, жена моряка редко может уснуть. Было за полночь, и лил проливной дождь. Меня охватил необычайный страх, сама не знаю почему. Я поднялась с кушетки, опустила палец в святую воду и перекрестилась. Яростный порыв ветра взревел вокруг дома, напугав меня еще сильнее. У меня было тягостное, ужасное предчувствие, как вдруг окна и ставни сорвало ветром внутрь дома, свеча погасла, и я осталась в кромешной тьме. Я закричала от испуга, но в конце концов пришла в себя и направилась к окну, чтобы закрыть его. И тут — кого же я вижу медленно входящим через оконный проем, как не твоего отца, Филипп! Да, Филипп, это был твой отец!

— Боже милосердный! — пробормотал Филипп низким голосом, сорвавшимся почти на шепот.

— Я не знала, что и думать. Он находился в комнате, и хотя темнота была глубокой, его фигура и черты лица были видны так ясно и отчетливо, словно стоял полдень. Страх заставлял меня отпрянуть, но любовь к нему побуждала броситься навстречу. Я оставалась на месте, задыхаясь от мучительных чувств. Когда он вошел в комнату, окна и ставни закрылись сами собой, а свеча снова зажглась. Тогда я подумала, что передо мной его призрак, и упала без чувств на пол.

— Когда я пришла в себя, то обнаружила, что лежу на кушетке, и почувствовала, что чья-то холодная (о, какая холодная!) и мокрая рука сжимает мою. Это успокоило меня, и я забыла о сверхестественных знамениях, сопровождавших его появление. Я решила, что с ним случилось несчастье и он просто вернулся домой. Открыв глаза, я увидела своего любимого мужа и бросилась к нему в объятия. Его одежда насквозь пропиталась дождем; мне казалось, будто я обнимаю глыбу льда, но ничто не может удержать теплоту женской любви, Филипп. Он принял мои ласки, но сам не обнял меня в ответ; он не произнес ни слова, а лишь выглядел задумчивым и несчастным. «Уильям… Уильям! — закричала я. — Заговори, Вандердекен, скажи хоть слово твоей дорогой Катарине!»