Первая любовь. Повести и рассказы

Она вдруг поняла: у него теперь взгляд, лицо и облик благополучного человека. Нормального, хорошего человека. Без той тревоги и неустроенности, безнадежности и цинизма, и горькой страсти – всего того, что когда-то делало Толика им самим.

– Слушай, прости, – сказала она. – Тебе лучше пойти домой. Я не знала, что ты здесь живешь. Хотела просто спросить…

– Ты еще красивее стала, – выдавил он. – И короткая стрижка тебе очень идет.

Какая гадость… он смеет… Ну да, она знала, что стала лучше, но этот комплимент только добавил боли. А ведь смотрит он на нее по-прежнему – с такой же затаенной мучительной страстью. Вот и его довольный жизнью взгляд, с которым он выходил за калитку, потемнел, как и прежде. Уж не хочет ли он сообщить, что все еще любит ее? Надо выкинуть его из машины, прежде чем он начнет говорить подобное.

– Что ты хотел мне сказать? – она без труда выдерживала его взгляд, наверное, потому, что ей хотелось его сейчас убить.

Вот же они, эти руки, о которых она так мечтала, которые могли обнимать ее все эти годы. Губы, которые целовали ее, не будем вспоминать, как и куда… проще вспомнить, куда не… Вот этот самый желанный для нее в мире мужчина, самый чужой для нее мужчина. С женой и ребенком. С любимой женой и любимым ребенком. Он растоптал ее, убил всю ее молодость, а теперь делает ей банальные комплименты.

Он тоже не отвел взгляда, хотя вина проступала в нем все яснее.

– Я… я хотел тебе… поблагодарить хотел…

– Что-о?

Она вложила в это «что» все свое презрение. Он усмехнулся, как раньше, так же невесело. Но все это уже было ложью. То самое благополучие, которое она разглядела в нем в первый момент, никуда не ушло, так, припряталось до конца разговора. Сейчас повинится и пойдет радоваться жизни дальше.

– Ты ведь меня спасла.

Она держала ледяную паузу. Она не станет помогать ему исповедоваться. А еще… его ведь действительно станут искать, значит времени у них очень мало. Пока он молчит, можно просто сидеть и думать, что он сейчас рядом, спустя столько лет. Вдыхать его запах – снова этот запах… Только в нем не было привкуса сигарет – неужели и курить тоже бросил?

Да нет, в этом нет никакого смысла. Она чувствовала, как тончают стенки сосуда, в котором все эти годы жила ее любовь… Откуда-то сквозь эти стенки проникала, разъедая их, ядовитая боль. Вот она и заполнила, отравила все в этом сосуде.

Стало невмоготу находиться с ним рядом. Она потянулась повернуть ключ: хватит. Но его рука перехватила ее руку, и она затрепетала от этого прикосновения, проклиная себя.

И вдруг поняла, что больше не способна держаться. Да и какая разница, что он подумает… По лицу потекли слезы, он испугался, сжал ее руку сильнее, лицо его исказилось.

– Я тряслась за тебя… все эти годы… боялась, что ты сопьешься… Твоя бабка велела мне молиться за тебя, и я молилась, каждый день. Я рада, что у тебя все хорошо. Правда… рада.

На самом деле, рада… должна быть рада… Ну, право же, легче ей, что ли, было бы, стань он, как она боялась, бомжом или пьяницей.

– Не пил я никогда. Ни до того раза, ни после. Даже пиво в рот не беру, чтобы не рисковать. Ненавижу это с детства, отец, отчим… Я… я страшно любил тебя. Но знал, что жениться на тебе не могу. И твои не одобрили бы, и… Что я был… что я дал бы тебе? Ты институт закончила, тебя ждала работа, нормальная жизнь, а у меня даже корочки не было. Тянула бы меня, я бы сопротивлялся.

– Бабка сказала, что ты угрожал убить меня, – усмехнулась она сквозь слезы.

– Я действительно мог… ты бы поняла, кто я есть… никто… Появился бы другой, достойный тебя. Я бы это не вынес. Понял бы, что надоел, и… Ты читала много, училась. Мне ничего не хотелось. И во мне тогда много черного, страшного было. А ты… ты была как лучик света, или как там в книжке… Ты во мне надежду зажгла, что я мог бы… нормально.

– Так кто же тебе мешал… разве я не помогла бы…

– Нет, – как-то очень твердо сказал он. – Ты меня до себя сразу возвысила, авансом, тем, что полюбила меня, а я к этому не готов был. Заслужить я должен был эту лучшую жизнь, а не получать даром. Но тогда я этого не понимал, не смог бы сформулировать. Просто знал, что нельзя… что ты будешь со мной несчастной.

– Любил, говоришь… а позволил уехать одной, ночью… даже не проводил, не сказал ничего…

– Я не мог ничего сказать. Ты, тогда… когда предложила остаться… ну не мог я быть таким подлецом! Лучше быть в твоих глазах алкашом, чем… Но я надеялся, что ты днем уедешь, не будешь ждать. Ты же такая гордая была…

– Да уж, гордая… – Галя достала из бардачка бумажный платок и вытерла тушь под глазами.

– Ты была как звезда недоступная, я не смел обладать тобой. Сначала так сильно запал на тебя, что не мог отказаться. Но должен был, и понимал это, и тянул. А когда отказался, ты осталась во мне… ну как тебе объяснить, – ты была, понимаешь? Я сначала думал, плевать теперь на все, пусть мне будет хуже, уехал к отцу, пожил с ним, посмотрел на это, и понял, что вот этим я стать не хочу… Я постоянно думал о тебе, что ты делаешь, как там работу ищешь, как там тебя ценят высоко, как ходишь по своим театрам… и чего-то взял вдруг да и отдал документы в технарь опять, только в Крючково, в общаге поселился. Не знал, как буду жить и на что, думал искать подработку. При технаре автошкола была, меня туда взяли, я им все тачки починил, ну и поехало… Права получил. «Москвичонок» для меня в технаре списали. Потом с девчонкой познакомился, простой, но способной… Хватка у нее есть, ответственная очень. После технаря Танька на заочку в институт подала, ну и я заодно. А потом…

– Это она? – Галя мотнула головой назад, в сторону его дома.

– Да, – кивнул он.

– Значит, меня бы ты сделал несчастной, вот такой – да? – она смотрела на него почти с жалостью, ткнула большим пальцем назад – туда, где сейчас его симпатичная жена с чудесным младенцем гадали, куда он девался. – Вот с этим всем… с нормальной семьей… ребенок меня бы сделал несчастной? Человеческая жизнь… А ее… Почему ты ей все это дал? Чем же я-то не заслужила?

– Ты куда больше заслужила, разве нет? Ты себя со стороны-то видела? Могу представить, какой у тебя муж… – он окинул глазами машину.

– Муж? Это я сама заработала. Было время на это. Много-много-много времени… которое больше не на что и не на кого тратить…

Гнев куда-то прошел, даже яд растворился, осталась одна пустота.

– Хочешь сказать, ты не замужем? – недоверчиво спросил он.

– Ага. Проклятье безбрачия, забыл? – почти весело сказала она. – Я же тогда его предпочла, помнишь?

Увидела его испуганное выражение и усмехнулась:

– Шучу я. Просто не встретила никого… в ком было бы то, что в тебе…

– Что было?..

– Знаешь… что-то такое… чего ни у кого из знакомых мужчин… сильное, такое глубокое. Я любила тебя… очень долго – да что там, все эти годы… Но… когда я сейчас смотрю на тебя… Ты стал другим. Из тебя это исчезло.

Она намеренно говорила эту жестокость, ей хотелось сделать ему как можно больнее. Чтобы ему стало так больно, как ей сейчас.

– Хорошо, что исчезло, – зло сказал он, и впервые за весь разговор в его глазах мелькнуло что-то прежнее, темное, неустроенное.

Но тут же пропало, – видимо, показалось.

– Конечно, – сказала она. – Очень даже хорошо. Иди. Мне надо ехать.

Он не тронулся с места, откинул голову на подлокотник, прикрыл глаза.

– Бабка говорила мне, что ты приходила, – неожиданно сказал он. – Не сразу сказала, почти перед смертью.

Галя даже не удивилась, что Нина Егоровна умерла, хотя и было ей, небось, не сильно за семьдесят. Видимо, тоже не вписалась в чужое счастье.

– Я надеялся, ты забудешь меня, – он поднял на нее взгляд, и глаза его снова переполнились виной. – Поверил в то, что забыла. А ты, правда… помнила? Все восемь лет?

– Ну что ты, нет, конечно, – саркастически протянула она. – Кто ж на такое способен… Не ты, это точно.

Она ждала, что он опровергнет ее слова, но он ответил другое:

– Мы потом вернулись сюда жить, я думал, ей веселее будет, бабке… Меня в автосервис взяли начальником мастерских. Кстати, тот парень, у которого раньше пахал, открыл автосалон, на Рублевке, и…

– А Нина Егоровна? – напомнила Галя.

Толик поморщился.

– На свадьбе все молчала в углу, глазами только зыркала на всех, ну правда как ведьма. Потом слезу вдруг пустила.

– Наверно, от радости…

– Не-а, Танька даже обиделась, говорит, я что, ей не нравлюсь? Пыталась поладить с ней, но ты же знаешь бабкин характер. Я ее так и не понял. Она же все хотела меня женить, нормальной жизни, как у людей. Чем ей Танька-то была плоха… А потом она умерла, через полгода. Ванечку не увидела… вот же упрямая старуха.

Он с такой нежностью произнес имя ребенка, что у нее даже кольнуло сердце.

– Действительно, странно, – пожала плечами Галя. – Может, просто не привыкла к переменам, в старости это трудно.

А может, подумала она, Нина Егорьевна вспомнила на этой свадьбе ее, Галю? Может, знала, что она до сих пор одна? Может, она все-таки была немножечко ведьмой?