Первая любовь. Повести и рассказы

– Как – к отцу? Отец же их бросил…

– Не знаю, говорит, оставил меня тут одну куковать.

– Может, врет?

– Не похоже. Видно, что ей, и правда, тоскливо.

– Ясно.

Галя вышла во двор, потом за калитку, потом пошла куда-то, она не знала, куда, пока не дошла до поля, до кустов, у которых они целовались, потом повернулась, пошла обратно. На сердце, в голове было пусто.

***

Когда она вернулась, с удивлением обнаружила в доме тетю Валю – раньше она никогда к ним не заходила.

Мама что-то искала, вытаскивая белье и обшаривая полки в платяном шкафу. Уж не решила ли она, что Толик их ограбил?

– Галя, детка, скажи, сколько раз она здесь была? – сердобольно запела соседка.

– Кто? – не врубилась Галя.

– Да ведьма же, бабка!

Галя непонимающе смотрела на нее.

– Как это может хоть выглядеть? – мама вылезла из шкафа, лицо у нее было красным.

– Ищи комки или шарики, словно ватные, вообще все, что непонятно откуда взялось, – инструктировала кудрявая.

– Вы спятили? – Галя уставилась на маму. – Мам, у тебя высшее образование, ты с ума сошла?

– Галя! – мать заломила руки. – Я никогда тебя не видела… ты себя со стороны… Любовь не бывает такая, с тобой ненормальное происходит!

– Да приворожили девчонку, сволочи! – в сердцах сказала тетя Валя. – Весь поселок видел, да что поделаешь? Веселая была девочка, красавица наша, а ходит с бирюком этим и глаз с него не сводит…

– Ничего, что я здесь? – ледяным голосом спросила Галя.

– А парню-то жениться и не охота. Это все бабкина затея была, пристроить его получше. Что угодно сделает ради внучка своего, вон в том году батю моего чуть не прибила, когда он Толика отругал за мотоцикл евойный. А девчонку-то зачем искалечили, уж не трогал бы ее тогда, раз не нужна…

Мама была слишком вежливой, но и её эта речь явно покоробила.

– А ну пошла вон, – тихо сказала Галя. И повторила громче:

– Вон, я сказала!

Та даже не обиделась, только понимающие закатила глаза: мол, ну вот, что я говорила?

– Галя! – воскликнула мать.

– Ничего, ничего, я пойду… Ну, вы меня поняли, да? – многозначительный взгляд на маму. – Как найдёте что, позвоните, скажу, что делать.

Она ушла, а мать виновато уставилась на Галю.

– Поехали домой, – сказала Галя. – Я больше никогда сюда не приеду. Никогда.

***

Но слова этой глупой курицы запали ей в голову. Значит, тут все знали, что бабка мечтает пристроить внука получше… Да он и сам так сказал, не захотел врать. Если бабка что-то и сделала, Толик мог и не знать.

Галя действительно чувствовала: с ней происходит ужасное. Она проезжала станции метро, впадала в ступор, не слышала, что ей говорят. Папа и тот заметил, что с ней что-то не так, хотя ему ничего не рассказывали.

Чтобы мама не приставала, Галя старалась делать вид, что успокоилась. Но она не могла успокоиться. Не могла забыть Толика. Думала о нем постоянно, и с каждым днем ей становилось все хуже. Она вспомнила, как поучала подружку: как можно любить того, кто тебя предал? Да если он мог так поступить, значит, он не тот, кого ты любила… ты его просто не знала… не станешь ведь ты любить постороннего и недостойного…

Какое же это было детство!

Ей казалось, она поняла его… Он ведь любил ее, это она знала точно. Любил и убивал себя – из-за нее. Нарочно опускался все ниже, считая себя не ровней. Бабкины слова про «путевку в жизнь» только этому поспособствовали.

Дурак, дурак, она бы ему объяснила, с нею он смог бы, вылез бы из своего болота! А он взял и сдался. И она тоже… зря она так давила, уговаривала учиться. Пусть бы работал, обеспечивал семью. Надо было доказать ему его ценность, не допускать унизительных допросов… Он ведь нужен ей таким, какой есть. Она успокоила бы его самолюбие, уняла бы его боль…

Она попыталась представить себе его здесь, в Москве, и поняла: не успокоила бы, а, возможно, с каждым днем ранила бы еще больше. Ну и ладно… остались бы жить там, в его мире… Нашлась бы и там ей работа… не обязательно же в продмаг…

Она притворилась больной и не пошла на свадьбу – не могла видеть чужое счастье. Не желала знакомиться со всеми этими мальчиками из Бауманки, обещанными ей Полинкой…

Зарылась в дипломную работу – хоть чем-то занять мозги. К тому же, обложившись бумажками, можно было сказать докапывающимся родителям: я занимаюсь.

Парень, Вадим, который в институте смотрел ей в глаза, а после женился, к защите диплома вдруг взял да развёлся и, оставив нерешительность в холостом прошлом, недвусмысленно намекал ей, что всегда был влюблен в нее. Они часто встречались у общего дипломного руководителя, пару раз он проводил ее до дома. Галя не возражала, она пользовалась любой возможностью перестать думать о Толике – вдруг поможет, клин клином и тому подобное. Она честно старалась забыть его, понимала, что никогда больше его не увидит.

После последней консультации накануне диплома Вадим, проводив ее, зашел вместе с нею в подъезд, остановил, взял за руку и развернул к себе лицом. Галя обреченно ждала. Он наклонился и поцеловал ее, сразу взасос, она претерпела это, не почувствовав ничего, кроме отторжения, ощутив этот поцелуй, как надругательство. Вадим прошептал, что мечтает о ней с первого курса. Она пообещала, что его мечта может сбыться на вечеринке после защиты.

Защитилась она на «отлично», так уж она была устроена. Хотя ей ничего в этой жизни больше не хотелось, делать свое дело некачественно она не умела. Однокурсники организовали грандиозную пьянку у одной семейной пары в поселке городского типа недалеко от Москвы.

Галя предупредила родителей, что вечеринка будет с ночевкой. Взяла ключи и рванула на дачу в Обозлово. Она ехала в электричке, словно в бреду. Иногда представляла себе Вадима, его лицо, когда он поймет, что его продинамили. Этот поцелуй стал лакмусовой бумажкой, ясно показавшей ей, что происходит. Она просто физически не может терпеть чьи-либо прикосновения. Только Толик, один Толик, никого кроме Толика. То есть – никого вообще. Потому что она понимала, что он-то как раз, возможно, в этот самый момент предает ее, утешается с кем-то, пытаясь ее забыть. Что они никогда не увидятся, а если и увидятся, все будет только хуже. Но даже это понимание уже не могло выпустить ее на свободу. А значит, у нее есть только один шанс.

***

Был конец октября, она шла со станции в темноте, под ногами шуршали опавшие листья. Все тот же запах осени, только уже настоявшейся. Ее душу кромсали эти запахи, этот воздух, эта дорожка, заборы – одно сплошное нестерпимое воспоминание.

На дачу она даже не завернула, сразу оказалась возле бабкиного дома. Калитка была не заперта. За плотными шторами слабо горел свет, и Галя принялась стучать в окно.

На этот раз Нина Егорьевна выглядела испуганной:

– Ты?

Она несколько секунд всматривалась в нее, пытаясь понять.

– Пропустите меня, – резко сказала Галя.

Она знала, что все равно войдет, поэтому Нина Егорьевна послушно посторонилась. Галя оказалась в той самой кухне. Она оглянулась на бабку, и ей бросилось в глаза, как та постарела. А чему удивляться-то… И у нее тоже утерян смысл жизни.

– Его нет, – вымученно сказала бабка. – Так ни разу и не показался с тех пор. Матери звонила, она не знает, где он.

– А он мне не нужен, – холодно сказала Галя. – Я к вам.

Бабка неловко пожала плечами. Притворяется, что ей невдомек, подумала Галя.

– Я понимаю, – продолжала она. – Вы хотели как лучше. Но теперь вам это уже не нужно, верно? Снимите с меня приворот. Я не могу так жить. Я хочу, как все: любить, выйти замуж. Я что, нанималась вам любить вашего Толика! – взвизгнула она.

У Нины Егорьевны как-то странно, медленно искажалось лицо, сначала сморщился лоб, потом задергались щеки, длинный нос сблизился с губами. Галя не сразу поняла, что та молчаливо рыдает.

– То есть мне вас еще пожалеть, что ли? – жестко сказала она.

На самом деле, запал у нее уже кончился. И бабку действительно стало вдруг жалко. Вот только стало страшно, что она не согласится, или, чего хуже, уже не сможет…

– Я, между прочим, не верила… думала, вы ко мне искренне… – снова начала она. – Но мы с ним всего две недели… Не бывает так, ни с кем не бывает!

Бабка некоторое время смотрела на нее, собираясь что-то сказать, но передумала, встала и ушла в другую комнату, а потом вернулась с иконой – Богородица держит младенца. Такая старенькая икона: бумажная картинка, наклеенная на деревяшку, не антиквариат. Надо же, ведьмы, оказывается, тоже молятся…

А та прислонила икону, чтобы не упала, к чашке, достала залепленный воском подсвечник, зажгла перед образом свечу.

– Богородица, дево, радуйся, – заскрипела бабка. – Благодатная, Господь с тобою…

Галя не шевелилась, боясь нарушить церемонию. Нина Егорьевна дочитала молитву, загасила свечу.

– Это все? – спросила Галя, прислушиваясь к себе: прошел ли морок?

– Да. Иди и люби, кого знаешь.

Бабка смотрела куда-то в пространство. А сердце у Гали упало. Она вдруг увидела как будто со стороны. Толика, сторожащего ее ночью в саду… Нину Егорьевну с ее помидорками…

– Вы ведь не ведьма, да? – тихо спросила она. – Ничего вы не можете, правильно?

– Могла б, прожила бы иначе, – зло усмехнулась бабка. – Когда мой ушел, я ее, Верку-то эту, думаешь, ненавидела? Да я жалела ее. Тяжелый он человек был, беспутный, жестокий. Вот и Толик, небось, в него… да и отец его… Прав он, видать, лучше тебе так. Сказал, не буду я портить ей жизнь. Я – уговаривать, а он: убью я ее когда-нибудь. Она поймет, что я ей не пара. И я убью ее. Я и испугалась…

– А мне что делать? – тоскливо сказала Галя. – Я его разлюбить не могу.

– Разлюбишь. Это тебе сейчас только кажется. Вот посмотрю на тебя через год, небось, и как звать-то забудешь. Молись за него только, как можешь. Вдруг твоя молитва до неба дойдет. Моя не доходит чего-то… Может, там меня тоже ведьмой считают… а я вот ни разу зла никому не пожелала. Если и прикрикнула на кого, отругала, то только за дело… А ему, что же, теперь мыкаться за нас за всех? Я ему раньше: вон посмотри на девчонку, или кто может из местных, хоть и гонят они на нас, а парень-то видный. Нет, говорит… Идеал у него, видишь ли, есть.

– Какой еще идеал… – автоматически спросила Галя.

– Да ты, какой же еще. А потом: не заслуживаю я её. Не могу за её счёт в люди… Вот в кого он только такой совестливый взялся! И себе жизнь испортил, и тебя расстроил… Ну ничего, у тебя-то пройдет… Ты ночевать-то где будешь, у тебя, небось, холод собачий, дом-то месяц не топлен? Хочешь, останься, мне всё веселее…

Галя посмотрела на нее, как на безумную.

– Нет, спасибо… Если он появится… – она долго пыталась сформулировать, какое же послание ей оставить этой совестливой сволочи Толику, но не придумала ничего содержательного, – скажите ему, что он придурок.

– Скажу, скажу, – покладисто согласилась Нина Егоровна. – Пройдет у тебя…

И лицо ее снова сморщилось, как печеное яблочко: такая смешная, комичная ведьма из детского фильма, нос крючком над нижней губой, и с его кончика капают слезы.

***

Прошло. Не сразу, и не так, как хотелось бы. Первый год она продолжала сходить с ума, а потом снизилась острота чувства и боли, но вместе с ней снизилась острота жизни вообще.

Нет, где-то все это сидело, саднило, тянуло, но она убрала свои чувства к Толику с поверхности, запихивая их все глубже и глубже. Наверное, зря, потому что там они и засели, и вершили свою подлую работу исподтишка, стараясь не напоминать о себе.

Основным состоянием души стало холодное безразличие, а такое очень способствует карьерным успехам. После института она сама, без протекции, устроилась в банк, там ее заметили, через год подняли в зарплате и должности, еще через год банк рухнул, но бывший руководитель перетащил лучших работников за собой. Компания быстро стала преуспевающей, и Галя за три года доросла до замначальника отдела, а еще через три, когда тот пошел на повышение, заняла его должность. Купила себе иномарку с совсем небольшим пробегом и взяла в ипотеку квартиру, съехав, наконец, от родителей. Теперь мама вздыхала о том, что не дождется внуков, без благодарной публики.

Все это время единственным тоном ее общения с противоположным полом было подчеркнутое высокомерие. Взгляд, сканирующий все недостатки мужчин – физические и умственные, отметал у них всякое желание подойти к ней поближе. Когда ей исполнилось тридцать и на работе отметили юбилей, Галя вдруг опомнилась. Юность закончилась, жизнь, как это ни банально, проходит, и хочется, в конце концов, простого тепла, пусть не страстной любви, такой уже никогда не будет, но обычного, физического… и хорошо бы еще душевного. Она попробовала изменить свое поведение, но настройки в ее программе, видать, зависли, и она уже не замечала, что все невербальные знаки – мимика, жесты, взгляд – по-прежнему демонстрируют отторжение. Однажды она услышала, как за ее спиной кто-то сказал «звезда наша пошла». Голос был мужским, и это был вовсе не комплимент.

Тем летом она отправилась в подмосковный дом отдыха – заработалась, просрочила загранпаспорт, вот и решила поправить нервы в родных краях. К ее удивлению, пансионат оказался наполовину заполнен известными актерами – оказалось, в этих местах уже второй год снимается сериал. Среди них был и кумир ее юности Петр Старков – этакий симпатичный блондин, юношей он снимался в перестроечном кино. Кумир, конечно, громко сказано, но всегда ей нравился. Он был старше ее всего на пару лет и выглядел по-прежнему классно: загорелый, скуластый, подкачанный. Улыбка его была по-прежнему обаятельной, хотя и лишена прежней непосредственности – теперь он знал, насколько хорош. Играл он нынче только главные роли.

По вечерам актеры скучали, без лишнего снобизма общались с отдыхающей публикой, без устали фотографировались со всеми желающими. Галя в этом гордо не участвовала – ген фанатизма у нее напрочь отсутствовал. Ну, или почти отсутствовал. Все-таки со Старковым она бы сфоткалась – когда еще будет похожий случай? Она даже брала с собой на прогулку «мыльницу», так, на всякий… Тем более что пару раз он ей улыбнулся – один раз в столовой, где актеров кормили вместе со всеми, другой – в бассейне, уступая дорожку. Улыбался он, видимо, всем, но было приятно. Жизнь разнообразием не радовала, а теперь будет что вспомнить.

Воспоминаний у нее в итоге оказалось куда больше, чем планировалось. Одним вечером Старков, избавившись от стайки постоянно преследующих его девчонок, подсел к ней на скамейку. Он выпил немного вина в местном баре, но пьяным, конечно же, не был, зато был расслабленным и разговорчивым. Наговорил ей комплиментов, сказал, что давно ее приметил. Она улыбалась в ответ, и, кажется, холодом и презрением от нее в этот раз не тянуло. Ее программа неожиданно легко сменила настройки, хотя для этого имелась и объективная причина: Старков явно считал звездой себя самого, и уж точно не испытывал по её поводу комплексов.

Пококетничав с ним, Галя попрощалась и собралась уходить, но ей было предложено прогуляться, и она согласилась. Собственно, она уже поняла, куда все идет: скучающий Старков не хотел иметь дело с нимфетками, а девушка постарше с хорошим вкусом и «поговорить» – самое то. А что, подумала она, это уже становится ненормальным – в тридцать лет никакого опыта. Надо же когда-нибудь… тем более что случай сам по себе уникальный, и никакой расплаты не будет. Ни тягостных отношений потом, ни презрения к себе и партнеру… В последующее счастье она не поверила бы никогда, а здесь и не надо. Зато каково: мой первый мужчина – знаменитый Старков! С этим можно жить, как говорится. К тому же, завтра она уезжает, а значит – никакой неловкости после, а главное, унижения, когда он станет отводить при встрече глаза.

Стараясь не светиться, – он тоже все понимал, – прошли в ее номер. Все произошло довольно смешно для такого знакового события. Во-первых, потому, что они действительно все время смеялись, словно происходит что-то забавное. Он остроумно шутил, она еще остроумнее отвечала. После первого поцелуя, довольно приятного (это уже прогресс!) они в том же шутливом тоне обсудили свои ощущения. Она сказала, что его вино, судя по вкусу поцелуя, было явно дешевым, он ответил, что оно было полусухим, но теперь, благодаря ей, стало полусладким. «Почему полу-?» – спросила Галя. «Потому что остальное не здесь», – заявил он. Только спустя несколько дней до нее дошло, какое удовольствие он хотел ей доставить. А сейчас по ее реакции решил, что она против, и процесс пошел по стандартному, известному ей в теории, пути.

Актрисой сейчас была она, все это происходило не с ней и не по-настоящему, она играла очаровательную искушенную женщину, для которой все это естественно. И у нее здорово получалось – она сама на себя удивлялась.

Она с шутками уворачивалась от него, пока его ласки не стали настойчивее. Он принялся раздевать ее, продолжая целовать. И тут Галя вдруг осознала, что все это происходит на самом деле, здесь и сейчас, – с ней, а не с кем-нибудь выдуманным. Она запаниковала, захотела сбежать, но усилием воли удержала себя. В конце концов, ей же делали, к примеру, гастроскопию, и она это вынесла, вот и сейчас – все, деваться уже некуда. Вдобавок она чувствовала себя разведчиком в полушаге от провала. Ясное дело, он все поймет, и, наверное, удивится. Плевать. Она не станет ничего объяснять.

Старков приостановился, чтобы раздеться самому, и тут ее страх вдруг прошел. Обнаженный, Старков казался уже не столь атлетически сложенным. Под классными джинсами оказался банальный животик, и она испытала даже какое-то умиление, что все это так не киношно, а по-домашнему, что ли. Тем более что он вел себя очень мило, совсем не звездно, смотрел на нее с восхищением. Ей стало сначала приятно, а потом пришло, наконец, желание… это было бы уже слишком, если бы не пришло. И только в самый последний момент быстренько спряталось, и дальше пришлось потерпеть… Но Старков не виноват, он ведь не мог заподозрить, что имеет дело с тридцатилетней девственницей, он очень старался быть нежным и сделать все хорошо, поэтому ей пришлось, вспомнив сцены из фильмов, изобразить страсть и вершину удовольствия. Она не была уверена, что сделала это правильно, но Старков, кажется, остался довольным, некоторых нюансов не заметил, тем более что обошлось без видимых последствий. Он был не прочь еще пообщаться, но Галя отправила его спать к себе. На прощание он даже трогательно поцеловал и поблагодарил ее. Она отшутилась: пусть в титрах фильма напишут ей особую благодарность.

На другое утро она уехала еще до завтрака в отличном настроении. Во-первых, ее самооценка не пострадала: Старков, уходя, подразумевал продолжение. Разве это не лестно, все-таки он действительно знаменитость! Во-вторых, убедилась, что вокруг этого процесса слишком много шума, и она ничего особенного не потеряет, если и дальше продолжит жить без подобных радостей. А главное, теперь она с чистой совестью будет многозначительно намекать сочувствующим и любопытным, что она «не одна, просто не может назвать имя… это слишком известный человек… актер…»

И только она так успокоилась, как эта гадостная любовь к Толику внезапно зашевелилась там, в глубине, поползла на поверхность… Заставила ее тело вспомнить те ощущения, которые вызывали у нее восемь лет назад его поцелуи, прикосновения, их сладостные и мучительные ночевки. И вся ее циничная конструкция сразу же разлетелась: она знала, не могла не знать, что это могло быть совсем по-другому…

Никогда у нее больше не будет подобной любви, возможны только жалкие подделки. Ее даже замутило, когда она представила, что ласковый и знаменитый Старков пришел бы к ней снова.

Что, если это возможно лишь в юности: такое безоговорочное принятие, такое полное впускание человека в свою душу и жизнь?

Лучше бы с ней никогда этого не случалось…

Какое же счастье, что с ней это все же случилось…

***

Голоса из прошлого скорее пугали ее, но Наташка была не совсем из прошлого. Они были не только соседками по даче, но примерно раз в год пересекались в Москве – обычно на днях рождения.

Дачу, точнее, бабушкин дом, Галины родители продали на следующее после ее романа с Толиком лето. Галя отказывалась ездить туда наотрез, да и у мамы остался неприятный осадок. Никто не хотел встречаться на улице с соседями и, особенно, с Ниной Егоровной. Родители купили домик напополам с отцовской сестрой на той же ветке, только поближе к Москве. Туда Галя тоже не ездила.

Наташка про Галин роман не знала – она жила среди дачников, и поселковые новости до нее не доходили. Пару раз в разговоре она даже вспоминала «ведьминого внука», мол, что-то давно его не видать. Потом она вышла замуж за англичанина и уехала с ним то ли в Кембридж, то ли в Оксфорд. И вот приехала навестить родных. Был разгар лета, и Наташка обзвонила подруг, пригласив всех на дачу.

Галя понимала, что Толика там давно нет, а если бы и был, то тем более… Возвращаться туда не хотелось, но Наташка заглянула всего на неделю, нельзя было ее обижать. Галя специально поехала через другое шоссе и съехала с него сразу к дачам, не проезжая поселок. Тем более что электричка ей была теперь не нужна.

Собралось человек двадцать народу, они хорошо посидели, пожарили шашлыки. Галя старалась не прислушиваться к воспоминаниям, но они сами лезли на нее со всех сторон – все эти яблони, флоксы, даже камушки на проселочной дороге, и, конечно же, как всегда, запахи, запахи…

– Вашу дачу совсем перестроили, – сказала Наташка. – Не хочешь посмотреть?

– Нет.

– Боишься расстроиться?

– Да.

– А помнишь тот дом на углу, там еще бабка-ведьма жила с внуком-красавчиком?

– Помню, и что?

– Его, видать, тоже кто-то купил. Обшили вагонкой, такой стал веселенький, обжитой, не то что когда бирюки эти жили.

Галя вдруг поняла, что уехать отсюда, не увидев дома Толика, своего дома, того самого перекрестка и улицы, она не сможет. А если сможет, то будет об этом жалеть.

Переночевав у Наташки, она распрощалась, завела машину, но поехала не на шоссе, а туда… Остановилась на углу дома Толика, вышла из машины, рассматривая участок. Действительно, перемены были разительны. Новые хозяева поставили крепкий забор, пристроили к дому добротную террасу вместо той, покосившейся, посадили газонную траву, сделали навес, развели сад – даже отсюда Галя видела пышные розы. А вон качельки, песочница. Невысокая, но ладно сложенная, похожая на девчонку светловолосая мать загоняла в дом кудрявого как цыганенка бутуза годиков трех-четырех – кажется, он чем-то испачкался.

Галя подошла поближе, она хотела успеть спросить у женщины, может, она что-то знает про предыдущих хозяев, давно ли они тут живут, и кто продавал им дом. Но не успела, та уже подхватила ребенка под мышку и скрылась за дверью. Однако из сарая появился мужчина с косой в руках. Он вышел за калитку и столкнулся с Галей нос к носу.

Косу она тоже узнала – все та же, со старым почерневшим древком. А молодым счастливым отцом был Толик.

***

Ее потрясение отразилось в его глазах.

– Живой, – вырвалось у нее.

Глупость. Конечно, живой. И не капельки не помятый. Не спился, не валяется под забором. А она… а что же она… за что, за что?! Ее жизнь взяли и перечеркнули вот этим чужим оскорбительным счастьем. Боль и гнев переполнили ее, у Гали застучало в висках, и она рванула, как дура, в сторону старого дома, потом на ходу развернулась и полетела обратно. Прыгнула за руль, но Толик уронил косу и кинулся к ее машине, к открытому окну:

– Подожди… мне надо сказать… пожалуйста!

Он обогнул машину, перебирая руками по капоту, словно не давая уехать, и дернул на себя пассажирскую дверцу.

– Уходи. Тебя будут искать, соседи доложат.

Она сама удивилась, что способна на этот ледяной тон, видимо, он просто был отработан до автоматизма. Однако Толик замотал головой: мол, плевать, и плюхнулся рядом с ней.

Надо было прогнать его, надо, но… Не услышать, что он хочет сказать, тем более в последний – это она знала точно, – раз, она не могла. Тем более теперь, когда она снова видела его умоляющие глаза.

– Ладно, – сказала Галя.

Завела машину и поехала назад, в сторону шоссе. Съехала по проселочной дороге к заброшенному элеватору – когда-то они гуляли здесь с Толиком, прячась от посторонних глаз.

Остановилась и уставилась перед собой, вцепившись в руль. Толик молчал, и она все-таки перевела на него взгляд. Он сидел, закрывая лицо руками. А когда оторвал, уронил их, в его глазах промелькнуло все: боль, вина, восхищение – да, и оно.

Внешне он практически не изменился – молодой, красивый, возмужавший. Та же густая черная шевелюра, только стригся он теперь не так коротко. Это был тот же Толик, по которому она сходила с ума. Или не тот. Чего-то в нем не хватало, Галя не сразу поняла, чего. Что-то изменилось в его лице, или во всем облике сразу.