Тишь

— Простите, — сказала Рен. — У вас сеанс? Если дадите извещение, я узнаю, кто…

— Ты мама Джун, — сказала женщина.

Комната отъехала очень далеко. Скамьи, люди на них, медсестра с подносом стаканов — всё отъезжало и отъезжало, как вниз по длинному туннелю, пока на свете не осталось ничего, кроме лица женщины, близкого, с мокрыми глазами, и запаха хлеба.

— Что вы сказали?

Женщина глянула мимо неё. Рен повернула голову. В дальнем конце приёмной, в дверях вестибюля, стоял инспектор Рук со шляпой в руке и разговаривал со старым Беннингом за стойкой. Спиной к ним.

Когда она повернулась обратно, женщина что-то вложила ей в ладонь.

Маленькое, круглое, холодное. Жетон — такие опускают в щель стиральной машины в общественной прачечной. Латунный, стёртый до гладкости, с номером на одной стороне и названием на другой: СИНДЕР-ЛЕЙН.

— Сегодня, — выдохнула женщина. — После позывных. Я буду там до десяти.

И она ушла, быстро, на своих больных коленях, не к вестибюлю, а в другую сторону, к боковой двери во двор, куда приезжали угольные телеги, а извещение, которое она держала, осталось лежать на скамье. Рен смотрела ей вслед. Не побежала за ней. Не окликнула. Ладонь она сжала вокруг латунного жетона так сильно, что почувствовала, как его край врезается в старый белый шрам.

В дальнем конце приёмной инспектор Рук закончил разговор с Беннингом и надел шляпу. Поворачиваясь к двери, он провёл светлыми глазами по комнате — по скамьям, по людям на них, по медсестре и пустому месту, где только что была женщина в коричневом пальто, — и задержал взгляд, всего на мгновение, на Рен.

Он приветливо кивнул ей, как кивают знакомому. Потом вышел.

Рен подошла к скамье, где сидела женщина, подняла брошенное извещение и посмотрела на него.

Оно было пустым: ни имени, ни даты, ни причины. Его взяли из стопки чистых бланков у двери, принесли и сколько-то часов продержали на коленях — для вида, чтобы женщина в залатанном коричневом пальто могла сидеть в приёмной Дома Утешения Седьмого округа и ждать, когда мимо пройдёт кто-то, кого она когда-то знала.

Рен сложила пустое извещение и убрала в карман, к рисунку. Две бумажки лежали там вместе, у рёбер, и весь день, на двух следующих сеансах, на совещании о хозяйственных расходах и за чашкой чая с Петрой, которую она потом не могла вспомнить, Рен чувствовала их — рисунок и пустой лист, полный и пустой, как две половинки чего-то разорванного.

Глава четвёртая. Хестер

Общественная прачечная на Синдер-лейн была длинным кафельным залом под железнодорожной аркой, освещённым четырьмя газовыми рожками и затянутым паром. Вдоль одной стены стояли двадцать машин — большие медные барабаны с иллюминаторами из толстого зеленоватого стекла, — вдоль другой ряд катков для белья, а посередине деревянная скамья, где сидели и ждали. Пахло щёлоком, мокрой шерстью и горячим металлом. Каждые несколько минут сверху проходил поезд, весь зал дрожал, и иллюминаторы дребезжали в рамах.

В половине восьмого там было всего трое. Молодой человек с газетой о скачках. Девушка лет пятнадцати, яростно сосредоточенная, складывала простыни и шевелила губами, считая. И в дальнем конце, у последней машины, — женщина в коричневом пальто: она сидела очень прямо, с корзиной белья на коленях, и смотрела на дверь.

Увидев Рен, она не встала. Подняла руку, едва заметно, опустила её снова на корзину и отвернулась к иллюминатору машины перед собой, где в серой воде кругами ходили чьи-то рубашки.

Рен села рядом. Не слишком близко. Так, как садилась с клиентами.

— Брось жетон, — пробормотала женщина, не глядя на неё. — Двадцатая. Она пустая. Нужно же тебе зачем-то тут быть.

Рен посмотрела на латунный жетон в ладони. Двадцать. Она встала, опустила его в щель последней машины, и барабан закрутился, пустой. Она снова села. Женщина почти улыбнулась.

— Врать ты всегда была мастерица никудышная, — сказала она. — Ни одной истории придумать не могла. Дэниел говорил, что на войне от тебя проку бы не было.

— Кто такой Дэниел?

Женщина закрыла глаза.

Открыв их, она, кажется, на что-то решилась. Поставила корзину на скамью рядом, наконец повернулась к Рен лицом, и Рен увидела, что она старше, чем показалось, гораздо старше, морщины вокруг рта и глаз глубокие, как прорезанные, и что она недавно плакала и умылась, чтобы скрыть это, и у неё не получилось.

— Меня зовут Хестер Лоу, — сказала женщина. — Семь лет я жила через площадку от тебя. Квартира 4А. Ты, поди, каждый день проходишь мимо моей двери и ни разу не задумалась, кто за ней. Не переживай. Никто не задумывается. После меня туда поселили семью из Девятого округа. Люди как люди. Я смотрела на них с улицы. — Она перевела дух. — По воскресеньям я пекла. На лестнице пахло. Джун стучалась, в половине одиннадцатого каждое воскресенье, как часы: Миссис Лоу, миссис Лоу, уже готово?Первый раз ей было четыре. Пять. Шесть. — Губы у неё задрожали, и она сжала их. — Она звала меня Хесси. Не могла выговорить «Хестер». И потом, когда уже могла, всё равно звала, из упрямства.

Машина перед ними крутилась и крутилась.

— Я не понимаю, о чём вы, — сказала Рен. Её голос звучал очень издалека и очень спокойно — голос, которым она говорила на пороге. — Я не знаю никакой Джун. У меня никогда не было ребёнка. Я никогда не была замужем. Я девять лет живу в этой квартире одна.

— Да, — сказала Хестер Лоу. — Так тебе и сказали.

— Есть записи…

— Записи бывают всякие. — Хестер смотрела на неё с каким-то страшным терпением. — Ты там работаешь. Знаешь, что они умеют. Целый дом ложится спать, когда в соседней комнате мёртвый мальчик, а просыпается, и там просто кладовка для зимних одеял. Ты это знаешь. Ты сама это делаешь.

Рен не ответила.

— Расскажу тебе, как было, — сказала Хестер. — А потом решай, сумасшедшая я старуха или нет. Ладно?

* * *

— Дэниел Кэллоуэй, — сказала Хестер, — был газетчик. Когда ты с ним познакомилась, писал для «Курьера». Судебная хроника, в основном, дознания, скучный конец работы. А потом перестал писать для «Курьера» и начал для чего-то другого. Мне не говорил. Я не спрашивала. Не спрашивают ведь, правда? Но я видела его на лестнице в два часа ночи с чернилами на пальцах и знала, что набирал он не «Курьер». — Она глянула на молодого человека с газетой и понизила голос. — «Гроссбух». Так это называлось. Ты, поди, и не слышала. Листок. Печатали в каком-то подвале, передавали из рук в руки. Там кое-что писали. Имена в основном. Печатали имена тех, кого объявили, чтобы кто-нибудь знал.

— Объявили?

Хестер резко на неё посмотрела.

— Ты этого слова не знаешь?

— Знаю, что оно значит. Это когда человека признают умершим. Когда он пропал и тела нет. Через какое-то время его объявляют — ради бумаг, чтобы семью можно было утешить. — Рен слышала, что отвечает как по учебнику. — Это очень редко бывает.

— Очень редко бывает, — ровно повторила Хестер. — Да. Не сомневаюсь.

Сверху прошёл поезд. Зал задрожал. В иллюминаторах плеснула серая вода.

— Он хороший был человек, — сказала Хестер, когда грохот стих. — Твой Дэниел. Высокий. Хохотал громко. Петь не умел, но пел всё равно, громко, в ванной, весь дом слышал. Он тебя смешил. Ты была серьёзная девочка, когда въехала, ты тогда тоже была Утешительницей, ты знала? Была. Работала в Доме в Четвёртом округе. А он тебя смешил, а потом ты за него вышла, а потом у вас появилась Джун, и ты ушла из Дома. В двадцать втором году это было. Ей было три. Ты ушла с работы, сильно похудела, стала тихая, и вы оба уходили по ночам, а я сидела с Джун. — Она помолчала. — Про это я тоже не спрашивала.

— Я вам не верю, — сказала Рен.

— Нет, — согласилась Хестер. — С чего бы.

— Если бы это была правда. Если бы был ребёнок. Муж. Если бы они существовали и с ними что-то случилось, было бы извещение. Была бы карточка в картотеке. Утишение. Я смотрела. Там ничего нет.

— И не будет, — сказала Хестер. — Не для объявленных.

— Я же говорю, это очень…

— Три года назад, — сказала Хестер Лоу, и голос у неё стал низким и жёстким, голосом человека, который давит на синяк, чтобы показать, что он есть. — Четырнадцатого студня двадцать пятого года. Половина второго ночи. Днём мне стало плохо, сердце, меня отправили в лечебницу на Гонт-стрит на две ночи под наблюдение. Поэтому меня там не было. Только поэтому я тут сижу. Меня не было в доме. Мне рассказал Тэм Радд. Он тогда зажигал фонари на Тэллоу-стрит и стоял на лестнице в конце улицы, когда подъехали телеги. Рассказал мне через неделю в «Перьях», после четырёх пинт, а потом взял с меня клятву, что я никогда не скажу, от кого слышала. Четыре телеги, сказал он. Синие шинели. Сначала забрали Дэниела, вниз по лестнице, в ночной рубашке. Потом забрали Джун.

— Хватит, — сказала Рен.

— Она кричала, — сказала Хестер. — Тэм говорил, было слышно с улицы. Звала тебя. А ты звала её, там, на площадке. Ты встала в дверях квартиры, вцепилась в косяк, и они не могли тебя сдвинуть. Он слышал, как что-то разбилось. Банка какая-то, ты, наверное, бросила. Когда я вернулась, на косяке ещё была кровь.

Рен посмотрела на свою левую руку, лежавшую раскрытой на колене, и на тонкую белую линию поперёк ладони.

— Потом свели тебя, — сказала Хестер. — Последней, с рукой, обмотанной полотенцем. А когда я на следующий день вернулась из лечебницы, всё уже было кончено. Сделали весь дом. Каждую квартиру. Миссис Огилви. Пруэттов. Старика Саллиса на первом этаже, до пуговичной лавки. Всех, одного за другим, ночью, в собственных постелях. Маленькие сеансы. Очень быстрые. Я поднимаюсь по лестнице с сумкой из лечебницы, а на площадке человек из Зачистки закрашивает косяк у 4Б. И миссис Пруэтт выходит из своей квартиры с корзинкой и говорит: Ой, здравствуйте, миссис Лоу, вы уезжали?— а я говорю: Где Джун?— а она говорит: Какая Джун?

Хестер замолчала. Прижала ладонь ко рту и подержала так. Когда она убрала руку, голос стал ровнее.

— Меня пропустили, — сказала она. — Потому что меня не было в доме. Какой-то писарь поставил галочку. В каком-то списке меня не было или записали не в ту квартиру, не знаю. Пропустили. А я стояла на площадке, смотрела, как этот человек красит твою дверь, и думала: Хестер Лоу, если откроешь рот, они за тобой вернутся. И не открыла. Зашла к себе, закрыла дверь и не сказала ни слова. Никому. Три года.

— А я? — сказала Рен. Губы онемели. — Что было со мной?

— Ты вернулась через неделю, — сказала Хестер. — В четверг. Я услышала тебя на лестнице. Приоткрыла дверь. А ты поднимаешься с авоськой, в сером пальто. Пальто Утешительницы. Увидела, что я смотрю, вежливо улыбнулась, будто я никто, сказала добрый вечер, вошла в 4Б, и я услышала, как ты включила радио. — Она медленно покачала головой. — Через месяц я съехала. Не могла. Слышать тебя через стенку. Слышать, что у тебя всё хорошо.

Машина перед Рен закончила. Барабан замедлился, сделал ещё два оборота и встал. Серая вода внутри лежала совершенно неподвижно.

— Это невозможно, — сказала Рен.

— Да?

— Так не делают. Не переводят обратно. Утешительницу нельзя утишить по собственной семье и отправить обратно на работу. Кто-нибудь бы узнал. Кто-нибудь в Доме…

— Кто-нибудь и знал, — сказала Хестер. — Кто-нибудь подписал твои бумаги. Кто-нибудь дал тебе место. — Она наклонилась ближе. — Не понимаешь? Это самое хитрое, что они придумали. Посадить тебя обратно в Дом, на это самое дело. Начни ты вспоминать — куда пойдёшь? Кому скажешь? Им и скажешь. Придёшь прямиком в Дом, сядешь в одну из этих комнат и скажешь: Пожалуйста, у меня пустота, она болит, сделайте, чтобы прошло.И сделают.

* * *

Рен долго ничего не говорила. Девушка с простынями закончила и ушла, уперев корзину в бедро. Молодой человек перевернул страницу своей газеты и перевернул обратно. Над ними раз за разом проходили поезда.

— Почему сейчас? — наконец сказала Рен. — Если вы три года молчали. Почему сегодня пришли в Дом?

Хестер помолчала. Потом сунула руку в карман коричневого пальто, что-то достала и протянула на раскрытой ладони.

Это была лента. Детская лента для волос, красный атлас, обтрёпанный с обоих концов и так выцветший на сгибах, что стал почти розовым.

— Она оставила её у меня в последнее воскресенье, — сказала Хестер. — Всегда их снимала. Терпеть не могла, когда что-то в волосах. Придёт за булочкой, выдернет ленту, оставит на кухонном столе, а ты придёшь её забрать и скажешь: Джун, лента,— а она: Хесси её хранит.Вот я и хранила. — Она посмотрела на ленту. — Больше у меня ничего нет. Её не догадались зачистить, потому что она была у меня в квартире, а не у тебя. Три года пролежала в жестянке из-под чая на полке. А на прошлой неделе пришли из Министерства. Обычная проверка, сказали. Перепись. У них был список, и на этот раз я там была, по правильному адресу. Хестер Лоу, бывшая 4А, Тэллоу-стрит, 19. — Она сомкнула пальцы на ленте. — Они знают, что меня пропустили. Вернутся. Через неделю. Может, через две. И тогда не останется никого, кто её помнит.

— И вы пришли меня найти.

— Я пришла отдать тебе это, — сказала Хестер, взяла левую руку Рен, ту, что со шрамом, своей тёплой, в муке, рукой, повернула её ладонью вверх и положила ленту поперёк, поперёк старой белой линии. — Пришла, потому что кто-то должен знать, когда меня не станет. Кто-то должен знать, что она была. Что была маленькая девочка по имени Джунипер, которая любила булочки, терпеть не могла ленты и везде таскала с собой кролика по имени Пип, и у неё была мама, которая так её любила, что изрезала себе руку о косяк, пытаясь её удержать. — Слёзы у неё теперь текли ручьём, и она, кажется, этого не замечала. — И я подумала: пусть ты мне не поверишь. Пусть завтра пойдёшь туда и всем расскажешь про сумасшедшую старуху из прачечной. Я хотя бы скажу. Хоть кто-то скажет это вслух.

Рен посмотрела на ленту у себя в руке.

Она её не помнила. Она пыталась. Пыталась изо всех сил, сидя на деревянной скамье в пару и глядя на выцветший красный атлас, пока не защипало глаза. Пыталась увидеть кухонный стол, детскую руку, тянущуюся за булочкой, собственный голос: Джун, лента.Ничего не было — ни картинки, ни звука. Как будто давишь на дверь, которую закрасили наглухо.

Но рука сомкнулась на ленте. Она не велела ей. Пальцы сами сложились вокруг и держали ленту бережно, как держат что-то живое.

— Рисунок, — сказала она. — За батареей.

Хестер замерла.

— Какой рисунок?

Рен достала его из внутреннего кармана и развернула на колене. Три фигуры на зелёной полоске травы. Солнце с лицом. Мама я и Пип.

Хестер Лоу издала звук, который Рен запомнит на всю жизнь. Тише, чем всхлип, и старее: что-то вроде скрипа, с каким открывается дверь, которую очень долго не открывали.

— Ох, — сказала она. — Ох, умница. Умница ты моя маленькая. — Она коснулась уголка бумаги кончиком пальца, легко, будто та могла обжечь. — Она, видать, поняла. Как-то поняла. Услышала их на лестнице. И сунула туда, где… ну конечно. Конечно. Батарея. Ты всё время говорила, что её починишь. Каждую зиму. В этом году я эту проклятую штуку точно починю, клянусь.А Дэниел говорил: Ты и в прошлом году так говорила,— а Джун хохотала и хохотала. — Она подняла на Рен мокрые глаза. — Она положила туда, где ты найдёшь. Когда наконец до неё доберёшься.

— У меня ушло три года, — сказала Рен.

— Ну что ж, — сказала Хестер, рассмеялась сквозь слёзы и вытерла лицо тыльной стороной ладони. — С этой батареей ты всегда не торопилась.

* * *

Уходили они порознь. Так придумала Хестер.

— Ты первая, — сказала она. — Из двери налево и в обход, по каналу. Не оглядывайся. Я достираю. — Она подняла корзину. В ней лежало только одно сложенное полотенце. — Домой пойду другой дорогой.

— Где вы теперь живёте?

— Неважно.

— Хестер. — Она впервые произнесла это имя. Оно было странным во рту — и в то же время совсем не странным, будто язык произносил его тысячу раз, и только она забыла. — Хестер, если они за вами придут… Нельзя же просто пойти домой и ждать.

— А куда ещё?

— Не знаю. Куда-нибудь. Должно же быть куда-нибудь.

— Есть Подземье, — сказала Хестер. Сказала легко, как называют место из сказки. — Если верить в такое. Говорят, там внизу есть люди, которые хранят имена. Я так и не узнала, как их найти. Духу не хватило искать. — Она улыбнулась. — Мне шестьдесят четыре, милая. Колени больные, сердце больное, и я сделала единственное, что хотела сделать, пока они не пришли. Иди. Иди домой. И спрячь рисунок получше, чем в карман.

Рен пошла. Из двери налево, по Синдер-лейн под железнодорожными арками, вниз по ступенькам к бечевнику вдоль канала — и не оглянулась, потому что ей велели не оглядываться и потому что боялась того, что сделается с её лицом, если оглянется.

Она прошла вдоль канала с полкилометра, под чёрными мостами, мимо пришвартованных угольных барж с зажжёнными фонарями и дымящими трубами. На полпути остановилась.

Она не знала, почему остановилась. Просто остановилась — под третьим мостом, в темноте, под плеск воды о камни, с красной лентой, намотанной на пальцы в кармане.

Потом развернулась и пошла назад.

Она говорила себе, что хочет только убедиться, что Хестер дойдёт до дома. Говорила себе, что посмотрит издалека, с конца переулка, как Хестер смотрела на семью из Девятого округа в своей старой квартире. И всё. Только посмотрит, как она дойдёт.

Она поднялась по ступенькам у дальнего конца Синдер-лейн и остановилась наверху, в тени последней арки.

Перед прачечной стояла телега. Закрытая чёрная телега с единственным фонарём на козлах и двумя лошадьми, которые стояли, опустив головы и паря на холоде. У открытой дверцы стояли двое в тёмно-синих шинелях. Третий выходил из прачечной, держа кого-то под руку.

Хестер шла спокойно. На другой руке у неё висела корзина с единственным полотенцем. Она не вырывалась. Не кричала. У телеги человек, державший её под руку, что-то ей сказал, она кивнула и поставила корзину на булыжник, очень аккуратно, будто имело значение, куда именно. Потом забралась в телегу, медленно, держась рукой за дверцу, — так забираются, когда болят колени.

Третий отступил от дверцы. На него упал свет фонаря. Среднего роста, с коротко остриженными седыми волосами; когда он повернулся, Рен увидела, как блеснул на лацкане маленький серебряный значок, и увидела его лицо — чрезвычайно неподвижное.

Инспектор Рук один раз оглядел Синдер-лейн из конца в конец. Его светлые глаза скользнули по тёмному провалу лестницы у канала, где Рен стояла, вжавшись в кирпич, и не остановились.

Потом он сел в телегу вслед за Хестер, дверцу закрыли, возница тронул вожжи, и чёрная телега покатила по Синдер-лейн к реке, качая единственным фонарём, пока не свернула за угол и не исчезла.

Корзина так и стояла на булыжнике у прачечной. Никто её не подобрал. Полотенце в ней белело в темноте.

Рен долго стояла под аркой.

Из двери налево,сказала Хестер. Не оглядывайся.

За ней следили. Она поняла это, стоя спиной к холодному кирпичу. Не сегодня вечером — сегодня она была осторожна. Раньше. Утром. На лестнице в Доме, когда этот человек стоял рядом, как затопленная печь, и это его мелькнувшее лицо, когда она назвала своё имя. Кэллоуэй. Это ведь фамилия из Седьмого округа?Он был в приёмной. Он видел, как женщина в коричневом пальто встала, подошла к ней и что-то вложила ей в руку.

Это она его сюда привела. Вошла в приёмную, остановилась перед Хестер Лоу — и больше ничего не понадобилось. Три года молчания. Одна остановка.

Над аркой прошёл поезд. Кирпич задрожал у неё за спиной. Когда поезд прошёл, она оттолкнулась от стены, вышла в переулок, подняла с булыжника корзину и понесла её домой сквозь темноту, с белым полотенцем внутри, потому что кто-то должен был это сделать и потому что больше некому было.

Глава пятая. Подземье

На следующий день она не пошла на работу.

Она отправила записку с мальчишкой из пуговичной лавки — нездорова, простуда, буду в понедельник— и сидела в комнате 4Б в халате, со снятой с батареи панелью, а рисунок и лента лежали перед ней на столе бок о бок, и она думала.

Думать она умела. Это было то, в чём её всегда считали сильной, — в училище, в Доме. У Кэллоуэй очень упорядоченный ум.Сейчас она старалась быть упорядоченной. Взяла лист бумаги, карандаш и записала своим прямым почерком классной дамы всё, что знала.

Рисунок, подпись «Джунипер 6 лет», найден за панелью батареи в 4Б.

Кладовая с лишней задвижкой на окне и следами от полки.

Промежуток в ящике «К» в картотеке.

Шрам на левой руке. Происхождение неизвестно.

Сторож школы на Белл-лейн, узнавший моё лицо.

Серый фланелевый кролик.

Хестер Лоу, бывшая 4А. С её слов: муж Дэниел, журналист, «Гроссбух». Дочь Джунипер, «Джун». Забраны 14 студня 25 г., 1:30 ночи. Дом утишен. Я возвращена через неделю и переведена в Дом.

Хестер Лоу забрана инспектором Руком, Управление Преемственности, Синдер-лейн, около 8 вечера.

Из-за меня.

Она сидела над последней строкой, пока карандаш не нагрелся в пальцах. Потом аккуратно зачеркнула её, потому что это был не факт, а чувство, а список был для фактов. Потом сидела, прижав руку ко рту, а через некоторое время написала её снова, ниже, и вычёркивать не стала.

Внизу страницы она написала: Подземье. Люди, которые хранят имена.

* * *

Имена вернулись этой же ночью, как она и знала.

Она ждала их на мосту Холлорана — потому что Петра говорила, что Помнящие исписали мост в воскресенье, и потому что именно там она почувствовала очертания утонувшего мальчика, и потому что с чего-то надо было начать. Пришла в полночь, в самом старом пальто — чёрном, не сером. Встала в глубокой тени у северного конца моста, где железная лестница спускалась к бечевнику, и ждала, сунув руки в карманы и намотав на пальцы ленту.

Газовые фонари на мосту горели низко. Никто не шёл. В час проехал последний трамвай, пустой, освещённый, как фонарь, звякнув на повороте. В два пошёл дождь, мелкий кислый морось, промочивший плечи пальто. Она стояла. В три она начала думать, что она дура, в четверть четвёртого решила, что подождёт до половины, а в двадцать пять минут четвёртого увидела его.

Он поднялся по лестнице с бечевника в дальнем, южном, конце моста, так тихо, что она бы его не заметила, если бы последние десять минут не смотрела в эту самую точку — просто от усталости. Мужчина, худой, в тёмной кепке и слишком большом для него пальто. Он прошёл по мосту, не быстро и не медленно, как человек, возвращающийся поздно со смены. У шестого фонаря остановился. Посмотрел в обе стороны моста. Потом присел у парапета, там, где камень прикрывал от дождя железный колпак фонаря, что-то достал из кармана и начал писать.

Она смотрела на него минут десять. Писал он быстро, всей рукой, не останавливаясь подумать. Закончив один столбец, сдвигался на метр и начинал другой. Больше ни разу не поднял головы. Ей было видно, как на тёмном камне проступают белые буквы, мелкие, аккуратные, целый столбец, а над ним заглавными: НАЗОВИТЕ ИХ ИМЕНА.

Когда он встал и убрал мел, она уже шла к нему.

Он услышал её метров за десять. Обернулся, быстро, как кошка, и она увидела его лицо под кепкой — молодое, лет тридцати, худое, с двухдневной щетиной и тёмными глазами — и увидела, как он охватил взглядом её пальто, лицо, руки, а потом он уже бежал, туда, откуда пришёл, к южной лестнице.

— Подождите! — крикнула она. — Пожалуйста! Я не с…

Его уже не было. Она услышала, как прогрохотали его шаги по железным ступенькам, а потом ничего.

Она побежала за ним. Она годами не бегала. Туфли были не те, пальто отяжелело от дождя, и когда она добралась до верха лестницы и посмотрела вниз, бечевник был пуст в обе стороны — чёрная лента мокрого камня между рекой и стеной.

Она всё равно спустилась. Встала на бечевнике и медленно повернулась кругом. Река. Стена. Ряд швартовочных колец. Выше по течению, метрах в ста, тёмный горб старой трамвайной станции «Висельная пристань», заложенной кирпичом ещё до её рождения. Ниже по течению ничего.

Значит, станция.

Это было приземистое каменное здание, наполовину ушедшее в набережную: арка входа заложена кирпичом, окна заколочены. Над заложенной аркой ещё висела жестяная вывеска, проржавевшая почти до чистоты. ВИСЕЛЬНАЯ ПРИСТАНЬ. ПЕРВАЯ ЛИНИЯ. Она проходила мимо сотню раз по пути домой. Дети говорили, что тут водятся привидения. Она медленно прошла вдоль фасада, ведя пальцами по кирпичу, ничего не нашла и обошла сбоку, где набережная круто поднималась, заросшая плющом и сухой ежевикой.