Волчья кровь. Война девяти земель

Когда повозки отъехали, на дороге повисла взбитая копытами водяная взвесь. Ратмир подождал, пока последняя телега скроется за ельником.

— На поле не ждём битвы, — сказал он. — Сперва найдём хозяев амбаров и узнаем, что им известно.

— А если там уже стоят южные? — спросила Млада.

— Тогда узнаем раньше, чем они войдут внутрь.

* * *

В Белояре из девяти кресел заняли пока три. На одном нашли новую нашивку с княжеским соколом: кто-то ночью примерял на себя старую власть.

Яромил принёс Гориславу два противоречивых приказа о карауле — один от княжеской стражи, другой от северян. Оба прислали с восточного тракта. Воевода распорядился не менять людей у дверей: слишком многие ждали, когда две охраны сцепятся из-за одной бумаги.

Когда вошли прибывшие посланцы земель, Мировета велела отложить приказы. Сначала следовало услышать, что случилось у них дома.

Пахом, хозяин трёх речных переправ, принёс мерную цепь, которую военные сняли с берега, переставляя межевой столб. Его выбрали старосты дворов, чьи семьи жили по обе стороны воды.

— Если вы перенесёте границу на бумаге, кто вернёт людей из-за неё? — спросил он. Мировета предоставила ему четвёртое место.

Следом пришла Рада с северной межи. Она высыпала на стол семена с разорённого двора брата. В книге этот двор никогда не существовал. Два старосты подтвердили её право говорить за деревни; пятое место заняли до полудня.

Добромир возражал, что у обоих нет правильной княжеской печати. Рада собрала семена обратно в мешок и сказала, что на её земле и без печати знали, когда сеять. Боярин промолчал.

Всевлада привели под вечер. По дороге один человек попытался сорвать с него плащ, и стражник заслонил бывшего князя щитом.

— Пока вы выбираете судей, у южного тракта уже новые хозяева, — сказал Всевлад, взглянув на пять занятых кресел.

Он подтвердил приказ об отравленном пире. Другого, по которому уводили детей с востока, не признал. Назвал двор Долгуши, где люди годами получали чистые княжеские бланки. Добромир поднялся, требуя свидетелей в свою защиту, но из-за перегородки раздался крик о казни, и Горислав приказал отвести князя от окна.

Лисава показала Всевладу запись о жалованье казначея на следующий день после объявленной гибели. Князь назвал дворцового распорядителя, привёзшего ему известие о смерти: тот давно ушёл на восток с частью казны.

Вечером пятеро представителей договорились защищать свидетелей и искать распорядителя. К вынесению приговора так и не перешли: оставшиеся земли не прислали своих людей, а Ратмир ещё был в поле. Рада уходила ночью — к её деревням приближалась сотня сборщиков из Крутина.

Когда Рада ушла, Мировета велела принести карты: на старой девять земель ещё были единым целым, на новой четыре дороги уже перекрыли люди с пустым кругом.

Глава восьмая. Три колоса

Наутро дружина Ратмира вышла к полю Трёх Колосьев. На западе небо стояло низким, тяжёлым от дождя. На юге за грядой тянулась полоса дыма.

Три амбара поставили по краям большого гумна, где летом сушили рожь. Два были из сосновых брёвен, третий — каменный, с толстой соломенной крышей. Между ними бегали люди с вилами и мешками. Когда Ратмир подъехал, один из хозяев ударил палкой по воротам, требуя закрыть их раньше, чем появятся чужие воины.

— Здесь кто старший? — спросил Ратмир.

— У кого хлеб, тот и старший, — ответил седой мужчина в сером кафтане. — Если приехал брать, становись в очередь. Перед тобой уже трое.

— Я приехал предупредить.

Мужчина пригляделся к плащу Ратмира и к повязке на руке Невзора, который держался поодаль.

— Про волчьих слыхал. Меня зовут Арсений. Половина хлеба моя, половина — трёх деревень. Одну долю обещали Перевозу в плату за мост. За другой пришёл отряд из Мшарска. Третью называют княжеской, хотя князь в Белояре под стражей.

— Сколько у вас людей?

— Работников двадцать. С железом — четверо, остальные с лопатами. Деду моему уже семьдесят, а он считает себя пятым.

Седой показал на низкого старика у весов. Тот всё ещё просыпал зерно через решето, будто вокруг не происходило ничего особенного.

Млада обошла гумно и вернулась с дурными вестями. У восточной межи виднелись следы конных. Не меньше двух десятков, а рядом — борозды от узких полозьев. Невзор, проверив отпечатки, указал на сухой ручей.

— Их колёса пройдут здесь. Когда выберутся к гумну, амбары будут стоять прямо у них перед носом.

— Будем держать ручей? — спросил Драгун.

— Нет, — ответил Ратмир. — Пока они ещё не здесь, хлеб нужно вывести.

Арсений покачал головой.

— Коней всего шесть. Три телеги уже забиты, четвёртая без колеса. Мы собирали этот хлеб после дождей месяц. До вечера не управимся.

Ратмир посмотрел на край поля. Там, где рос высокий овёс, ещё не срезанный на корм, земля была мягче. Если пустить телеги по нему, колёса вязли, но дорога уходила в деревню в стороне от конного тракта.

— Будем вытаскивать мешки туда, — сказал он. — Две телеги на запад, одну с людьми через рощу. Всё, что нельзя увезти, перенесите в каменный амбар. Крыша загорится, стены останутся.

— И как держать двери? — спросил Арсений.

— Не держать. Заделать нижние щели, оставить проход для людей с задней стороны. Если полезут, мы должны видеть, сколько их.

Млада остановила его у каменной кладки.

— Они могут не лезть. Если у них приказ сжечь, не станут вступать в спор.

— Тогда отведём их от хлеба.

Она молча взяла два пустых мешка и отправилась к северной борозде. Тихон пошёл следом, прихватив лом с деревянной ручкой. Через четверть часа там уже появился ложный след: потемневшая от грязи трава, нарочно вдавленные колёса, несколько просыпанных зёрен и сломанный хомут, который Арсений собирался выбросить.

Драгун остался у крайнего амбара с луком. Невзор сел за низким забором и велел стрелку дважды провести тетивой по пальцам без выстрела.

— До дальнего валуна сколько?

— Сорок шагов.

— Дальше. Пятьдесят с лишним. Дождь в лицо. Целься ниже, чем вчера.

— Ты сам бы попал.

— Моё плечо не спросишь. Твоё ещё послушается.

К полудню две телеги ушли под деревья. На третьей сидели дети и женщина со сломанной лодыжкой: она упала с лестницы, когда снимала с чердака зерно. Остальные, включая старика у весов, носили мешки к каменной стене. Арсений зачеркнул на доске третью колонку телег: столько подвод не было. Он перестал ругаться и принялся отмечать мелом, сколько мешков осталось внутри.

Первым появился не отряд, а посыльный.

Он ехал на усталом рыжем коне и держал над головой белый лоскут, привязанный к копью. Подъехав к гумну, объявил, что по воле командиров четырёх земель зерно нужно сдать в общий обоз. В случае отказа склады будут лишены охранного знака и станут военной добычей.

— По чьей воле? — спросил Арсений.

— Четырёх командиров.

— Имена у них есть?

Посыльный протянул деревянную пластинку с пустым кругом. На обратной стороне стояли четыре зарубки; имён не было. Млада даже не взяла её.

— Передай командирам, что здесь люди и запас на зиму. Мы не уходим в чужое войско и не сдаём хлеб на слово.

— Слова не мои, — отозвался посыльный. — Я велел бы вам послушаться. К вечеру сюда подойдут всадники.

— Кто их ведёт? — спросил Ратмир.

— Лютобор, сотник медвежьего полка.

— Он сам подпись поставил?

— Я видел, как ему передали приказ. Больше не знаю.

Ратмир отдал пластинку обратно. Посыльный оглядел склады и задержался взглядом на мокром хомуте у борозды. Потом развернулся. Он заметил, что с гумна уводят телеги, проводил их взглядом и ничего не сказал.

Всадники пришли не к вечеру, а прежде, чем Арсений успел стереть последний подсчёт.

Их было восемнадцать, за ними шла телега с бочками. Во главе ехал широкоплечий мужчина с медвежьим знаком на наплечнике. Ратмир узнал тот же герб, который Тихон поднял с дороги возле пленника.

Сотник Лютобор не кричал. Он поставил коня на обочине, осмотрел гумно и приказал подчинённым проверить северный след.

— Мешки увели? — спросил он Арсения.

— Своим оставили, — ответил хозяин.

— Поле должно кормить войско. Мне сказали, что за вашим хлебом идут люди с юга. Не оставлю им ни меры.

— А своим оставишь?

— Моим не хватит, если они придут.

Невзор, сидевший за забором, увидел, как двое воинов сняли с телеги луки, а третий начал раскупоривать бочку. Млада уже шла к Ратмиру. Ни один из них не успел договорить.

Человек у бочки сорвал пробку, намочил соломенный пучок и забросил его в пустой деревянный амбар. Вспыхнула крыша, высушенная изнутри дымом. Арсений с кулаками кинулся к нему и получил удар древком копья в грудь. Упал, хватая воздух.

— Не к крышам! — крикнул Ратмир. — Людей отводите!

Драгун выстрелил в первого лучника. Стрела прошла выше плеча и вонзилась в амбарную дверь. Второй всадник натянул тетиву; по крику Невзора Драгун успел нырнуть за забор, и ответная стрела задела его шапку.

Тихон и один из добровольцев подняли раненого Арсения и потащили за каменную стену. Млада встретила первого конного у прохода между амбарами. Лошадь была слишком испугана огнём, чтобы выполнить приказ всадника: она шарахнулась, задела бочку, всадник вылетел из седла. Млада ударила его плоской стороной клинка по шлему и отшвырнула оружие за стену.

Один из людей Лютобора успел добежать до второго деревянного амбара. Он уже держал горящий пучок, когда старик у весов ударил его решетом по лицу. Солдат оттолкнул старика, пучок упал на мокрую землю и погас. Старик откатился к мешкам, прижав ладонь к виску, где по морщинам текла кровь.

Лютобор поднял щит, защищаясь от стрелы Драгуна, и впервые заметил Ратмира в полном росте.

— Волчий? — спросил он.

— Отойди от склада.

— Это хлеб для армии.

— Здесь дети. Твои люди уже жгут пустой амбар.

— Я велел сжечь то, что не успеем забрать, — сказал Лютобор. Он посмотрел на горящие крыши. — Не думал, что начнут, пока люди внутри.

— Они начали по твоему слову. Теперь останавливай.

Лютобор взглянул на телегу с бочками. Огонь к тому времени перекинулся на сухие брёвна; горящие обломки падали между гумнами. Видно было, что ещё немного — загорится второй склад.

— Воду сюда! — крикнул сотник.

Двое его людей не послушались. Они подбежали к полю, где оставались последняя телега и трое работников. Один всадник обнажил короткий меч, второй попытался перерезать упряжь. Млада бросилась наперерез, но не поспела. Тихон оттолкнул работницу от конского копыта и получил удар по плечу. Он устоял, схватился за ремень седла и потянул противника вниз. Лошадь рванулась, обе фигуры исчезли за телегой.

Ратмир мог обратиться. Он уже почувствовал знакомое давление в костях и привкус меди на языке. Но под телегой лежал Тихон, и рядом металась испуганная лошадь. В зверином облике Ратмир едва ли сумел бы пройти туда, не раздавив обоих.

Он бросил меч в грязь и навалился на телегу плечом. Колесо повернулось на ладонь; этого хватило, чтобы Тихон выкатился из-под оси. Сотник Лютобор в это время ударил одного из своих воинов по руке, не позволив тому поджечь упряжь.

— Назад! — заревел он. — Я приказывал брать зерно, не резать возчиков!

Схватка кончилась не сразу. Один из подчинённых Лютобора хотел добить пленного, другой пытался увести лошадь с седоком. На гумне оставались два тяжело раненых бойца, один работник умер под обвалившейся балкой, когда пытался вытащить мешок, и ещё трое не могли идти без помощи.

Лютобор спешился и подошёл к Ратмиру. По лицу у него тянулась тёмная полоса сажи.

— Южные идут за этим запасом. Мне приказали взять зерно, а чего не вывезем — сжечь, чтобы не досталось им. Я согласился. У моего полка пайка на два дня.

— Кто передал?

— Посыльный с общим знаком. Приказ пришёл в мой лагерь не через моего старшину.

Ратмир поднял со стола зерновую доску Арсения, на которой мелом было выведено количество мешков.

— Посмотри. Это всё, что у них есть. Мы успели увезти две телеги. Остальное здесь. Войско заберёт — деревни зимой останутся с пустыми руками.

Лютобор долго смотрел на доску. Затем позвал старшего обозника.

— Бочки с маслом вези обратно. Пустую наполни водой и оставь здесь с людьми. Ни одного мешка не брать без согласия хозяев. И собирай раненых.

— Откуда им теперь подписывать? — хрипло сказал Арсений. — Я половины работников не найду.

— Сколько можешь назвать — столько записывай, — ответил Лютобор. — Остальных я увижу на дороге.

Ратмир не поверил этому обещанию. Он велел двум добровольцам отвести детей в деревню и послал Драгуна за врачом, если такой остался у ближайшей церкви. Невзор помог перевязать Тихону плечо одной рукой, прижимая ткань коленом. Ранение было ушибом и рассечением кожи, а не пробитой костью; Тихон всё равно плохо поднимал руку.

К вечеру в первом амбаре остались угли. Каменный уцелел, второй деревянный обгорел с края. Погибшего работника вынесли на чистую доску и поставили возле решета старика. Его звали Игнат, и у него осталось двое детей. Арсений записал это внизу доски с мешками, потому что другой чистой поверхности под рукой не было.

Лютобор выстроил своих людей у дороги. Они уходили без хлеба; двоих везли поперёк сёдел. На гумне сотник оставил бочку воды и двух солдат с лопатами. Млада следила, чтобы они разбирали тлеющие балки, а не носили зерно к своим лошадям.

Перед уходом Лютобор снял с наплечника медвежий знак и показал Ратмиру пришитый под ним чёрный круг.

— Утром нам обещали единого старшину. К ночи выяснилось, что никто не знает его имени. Если встретишь того, кто подписывает эти приказы, передай: мой полк назад не повернёт, но и хлеба за него жечь больше не станет.

— Передай сам, — сказал Ратмир. — Ты ближе.

Сотник усмехнулся без веселья, сел на коня и уехал.

В сумерках к гумну подъехал мальчишка из соседней деревни. Он привёз новость: по большой дороге уже идут другие конные, на этот раз под белой птицей. Они требуют, чтобы хозяева всех хлебных дворов к утру явились на сбор и предъявили записи о собственности.

Арсений прикрыл доску мешковиной, чтобы дождь не размыл имена, и повёл Ратмира к каменному амбару. Там, за мешками, оставалось зерно, которое уже некуда было спрятать.

— Будете уходить? — спросил он.

— Я послал людей за обозом, — ответил Ратмир. — Утром решим, что можно вывезти.

— Утром они придут с новыми грамотами.

— Тогда до утра собираем ещё телеги.

Млада принесла из темноты обломок выгоревшей доски. На ней сохранились три вырезанных колоса — старый знак гумна. Она положила его возле испорченного приказа, брошенного посыльным на дороге.

Глава девятая. Чернила на ладони

На пятый день пути из Ярового Перевоза у Лады кончилась бумага для черновиков. Последние две ночи она переписывала имена с деревянных пластинок на обороты старых дорожных грамот. К утру на пальцах осталось столько чернил, что руки казались чужими.

— Не стирай, — сказала Любава, когда девушка села возле колодца. — Так хотя бы видно, чем ты занималась.

— В Белояре на это смотрят иначе. Писец с грязными руками считается нерадивым.

— Тогда в Белояре мало писцов, которые работали всю дорогу.

Любава развернула свой список. На одной странице были записаны имена людей, желавших вернуться из Крутина к семьям. На соседней — тех, кто остался ждать вывезенных дальше на юг. Она хранила страницы отдельно от документов Лады: если их отберут на заставе, хотя бы часть сведений уцелеет в другой сумке.

Гостята пересчитал восковые печати. Две книги лежали в промасленной коже на дне ящика, третью, куда он заносил собственные наблюдения, держал при себе. На Яровом Перевозе они оставили Ждана: у моста появились раненые после недавней схватки, и он не хотел бросать людей на руках одного деревенского знахаря. Берест остался помогать Северьяну удерживать нижние ворота, пока затягивалось предплечье. Ольша взяла на себя приём муки и учёт ремонта галереи. Бажена оставили у Северьяна под охраной до совместного допроса со свидетелями; о судьбе его сына новых сведений не было. Клим остался с людьми, привезёнными из Крутина. Если бы все они поехали в Белояр, Перевоз встретил бы следующий обоз без подготовленных людей.

С Гостятой дальше отправились Любава, Устина, Лада и двое добровольцев. Они вели одну небольшую повозку и меняли лошадь дважды на постоялых дворах, расплачиваясь мукой и железными скобами, а не княжескими грамотами. На второй день их задержал караул, который проверял, есть ли у свидетелей право пересекать границы без нового городского знака. Устина назвала три деревни, где раньше жила с дочерью, и солдат оставил их в покое: ни одной из этих деревень не было на его свежей карте.

Белояр появился за сырой грядой на исходе пятого дня. Над городом стоял дым печей. На башне, которая прежде держала княжеский стяг, висела широкая белая полоса без герба. Гостята указал на полосу знакомому воину из сотни Горислава, стоявшему у ворот.

— Чтобы не тащили старые знамёна в зал, — ответил стражник. — Одни требуют вернуть сокола, другие зовут девять новых князей. А у нас пока судей всего пять.

Он узнал Гостяту и повёл людей через торговую улицу. Здесь всё ещё пахло сгоревшими складами, но лавки открылись. Перед хлебными рядами спорили два купца: один хотел платить пошлину в Белояре, другой предъявлял грамоту о том, что его товар отныне должен идти через Крутин. Оба документа были отпечатаны на хорошей бумаге.

— Этот город уже стал настоящим, — тихо сказала Лада.

Устина ответила не сразу.

— Настоящим городом станет, если однажды перестанут спрашивать, куда увели его людей.

Лисава встретила прибывших во дворе суда. Устина, Лада и Любава привезли имена тех, кому после переселения выдали новые имена, и два несходных списка живых. Мировета прежде всего спросила, где Ратмир.

— У южных хлебных полей. Четыре войска ищут дорогу к амбарам, — сказал Гостята.

Устина смогла подтвердить двадцать одного человека, которых видела при отправке. О гибели одного из них она узнала лишь со слов лодочника. Добромир хотел объявить её показания негодными, но Лисава уже отделила этот слух от увиденного.

— Я не прошу верить тому, чего сама не видела, — сказала Устина. — Я хочу, чтобы нашли тех, кого записали прибывшими, хотя на месте их нет.

Лада протянула угольный след строки о масле перед пожаром Крутина. Она видела конюха Неждана с кувшином, но не видела поджигателя. Новым было другое: список на переселение двадцати шести семей заготовили ещё до пожара.

Под дверью судебной комнаты стояли возчики из Крутина. Одного уже лишили дома за отказ назвать новое имя жены, второй боялся возвращаться к детям без хлеба. Когда Лада назвала число семей в готовом списке, они переглянулись: столько дворов не сгорело даже в страшную ночь пожара. Кто-то заранее назначил их переселенцами и теперь искал только повод вывезти.

На найденных в Крутине жетонах стояли будущие даты выдачи и отметки о людях, которых пока не привели. Некоторые «свидетели» уже получили право набирать воинов: двое не умели писать, один был ребёнком, а четвёртый отказался подтверждать выдачу.

— Кто распоряжался готовыми именами? — спросила Мировета.

— Неждан. За новой партией приезжали с южной дороги. Лиц не видела, — ответила Лада.

Добромир начал привычное возражение о ненадёжности чужих рассказов, но Гостята назвал имена четырёх людей, которых можно разыскать живыми. Лисава уже передала их описание Яромилу. Это были не спорные завитушки на воске: по чужой записи люди успели получить оружие и власть над обозами.

На площади поднялся шум. Пришедший с востока копейщик требовал признать временного наследника, не называя его имени. На бирке у пояса стояла та же зарубка, что на крутинских пластинках. Пахом вывел его к представителям.

— Назови, кто послал, — сказала Мировета.

— Четвёртое знамя. К полю Трёх Колосьев уже движутся полки, — ответил копейщик. Он сам не знал будущего князя.

Гостята поднялся, ещё не дослушав: на том поле оставались Ратмир и Млада. До вечера из Белояра отправили верхового к южным заставам, а на доске пропавших прибавились ещё четыре имени — те, что чужая власть уже назначила своими свидетелями.

* * *

К пятому утру после пожара на Трёх Колосьях поле перестало пахнуть зерном. Дым давно ушёл, а мокрая зола всё ещё стояла в горле. Из каменного амбара выносили мешки и складывали их на землю под навесом. Деревянный амбар, сгоревший первым, разобрали до обугленных столбов: иначе при ветре его остатки могли обрушиться на работников.

Арсений передвигался между весами и телегами с мерной палкой. Сначала он записывал вес, потом называл деревню, потом велел ставить мешок отдельно. Когда люди торопились, он делал всё медленнее.

— Ты им не доверяешь? — спросил Ратмир.

— Весам доверяю. Людям нельзя доверить вес, когда они три дня не ели.

У Арсения под глазом темнел синяк, оставленный солдатом Лютобора. На правой ладони отсутствовал мизинец. Он потерял его не в бою: двадцать лет назад попал рукой между жерновами. Теперь тем же отсутствующим пальцем словно указывал на каждую недостающую меру.

Ратмир нашёл у каменного амбара Тихона. Тот пытался поднять мешок на повреждённое плечо и сердился на собственную руку.

— На другое, — сказал Ратмир.

— Там тоже болит.

— Тогда попроси Драгуна.

— Он охраняет склон.

— Значит, меня.

Тихон отвернулся, но мешок отдал. Ночью порез на плече вновь разошёлся; повязка теперь держалась крепко, однако поднимать тяжёлое ему было рано. Млада уже дважды обрывала его на погрузке, и теперь он старался работать подальше от неё.

По дороге от южной гряды шли люди с белой птицей на щитах. Не ровным строем: впереди трое всадников, позади две телеги и около двадцати пеших. Млада стояла у подножия холма рядом с Невзором. Тот не брал лук. Он держал короткую палку, которой отмечал на земле расстояния между деревьями.

— Не менее двух сотен шагов до западной канавы, — сказал он. — Если начнут стрелять, телеги уйдут в низину. Пехота останется на сухом.

— Их командир хочет говорить, — ответила Млада.

— Тогда почему кони не рассёдланы?

Человек с белой птицей на плаще остановился у обгорелой ограды. Ему было чуть за сорок. У седла висел маленький топор для колки дров, а не парадный меч. Он назвался Домославом, приказчиком Белокрылого полка.

— Нам сказали, здесь осталось зерно, — начал он.

— Осталось, — ответил Арсений, не дожидаясь Ратмира. — Для восьми деревень. Две уже получили по половине своей доли.

Домослав оглядел весы.

— Войску хлеб тоже нужен.

— Войску нужны люди, которые следующий год засеют поле, — сказал Арсений. — Тех, что спят в земле, у меня уже трое.

Ратмир не вмешивался. Домослав посмотрел на него и узнал: взгляд на секунду задержался на шраме под нижней губой.

— Сивый. Думал, тебя давно судят вместе с князем.

— Пока не начали. Что тебе приказано?

Приказчик вытащил из сумки грамоту. Ратмир не взял её в руки — попросил раскрыть и прочесть вслух. В бумаге предписывалось изъять половину оставшегося зерна для походных печей «до прибытия законного правопреемника». Ни имени правопреемника, ни указания, кто подтвердил законность, не было. Подпись Домослав знал, печать — нет.

— Приказ из нашего лагеря, — сказал он. — Я отвечаю перед своими людьми за котлы.

Млада присела, взяла горсть сырой земли и растёрла между пальцами.

— Сколько твои люди не получали хлеба?

— Вторые сутки варят овёс для коней и едят его сами.

— А сколько осталось в твоих телегах?

Домослав промолчал.

— Одной хватит на два дня, — заметил Невзор с холма. — Вторая пустая. Сверху привязана новая попона, чтобы не видно было досок.

Домослав поднял голову. Невзор не ухмыльнулся, не добавил ничего.

— Три меры на каждого твоего раненого, — сказал Арсений. — Остальное не отдам.

— Сумеешь отказать моему воеводе?

— Отказываю тебе. До воеводы ещё надо доехать.

Полчаса спорили о мерах. Ратмир предложил взять из уцелевшего запаса не зерно, а муку, которую можно было получить из деревенских мельниц по распискам. Арсений разозлился: мельницы ещё не начали работать после пожара, а расписок у него было столько, что ими можно обклеить стены сгоревшего амбара. Тогда Млада предложила другое: Домослав оставляет шесть бойцов чинить навесы и доставляет в каменный амбар солому с южных дворов; взамен его раненые получают хлеб прямо сегодня. Приказчик согласился после долгого молчания.

— А с воеводой что скажу?

— Что тебе дали хлеба, — ответил Ратмир. — Если спросит, почему не больше, покажи руки своих шестерых.

Когда отряд с белой птицей ушёл, Драгун спустился с гряды с донесением. У самого ручья обнаружили следы двух групп конницы. Одни шли на север, другие пересекли их путь ночью. В низине валялся кусок кожаного снаряжения с медвежьим знаком — таким, как у Лютобора.