Волчья кровь. Война девяти земель

Марк Вельский

Волчья кровь. Война девяти земель

Глава первая. Две печати

На шестое утро после ухода из Белояра дружина наткнулась на обоз, перегородивший дорогу.

Три телеги поставили ось к оси, между колёсами навалили мокрый хворост. По ту сторону преграды люди в овчинах грелись у плохо разведённого огня. У одного был длинный рогатинный наконечник, привязанный к шесту верёвкой. Другой держал хлебную лопату.

Невзор остановился первым.

— Семеро на дороге, — произнёс он. — Двое в кустах слева. Справа никого, но там болотина. Телеги нарочно поставили, чтобы по обочине не объехали.

— Какое гостеприимное место, — сказал Берест. — Сразу видно: хозяева не ждут гостей.

Ратмир поднял руку, и двенадцать новых бойцов послушно замерли. Молодой северянин по имени Драгун, которого Невзор учил замечать следы, едва не налетел на задние сани.

— Я видел только пятерых, — признался он.

— Значит, двое тебя уже убили, — ответил Невзор. — В следующий раз смотри, куда не смотрят остальные.

Ольша натянула поводья здоровой рукой. На обожжённых пальцах под шерстяной повязкой выступила кровь. Она перехватила ремень зубами и не пожаловалась. Ждан заметил, но промолчал до остановки.

Ратмир шагнул к преграде без топора.

— Кто здесь старший?

Люди переглянулись. Из-за крайней телеги вышла широкоплечая женщина с обожжённой щекой. На тулупе поверх груди у неё висели две связки ключей.

— Смотря кому нужен старший.

— Мне. Хочу провести людей и лошадей на восток.

— У вас знак княжеской службы?

— Нет.

— У каждого теперь нет, — сказала женщина. — А требуют одинаково.

Она показала на две берестяные грамоты, приколоченные к ободу. Каждая была скреплена тяжёлым кругом красного воска. На одной стоял девятикрылый сокол Всевлада; на другой — тот же сокол, только крыло было повернуто вверх. Издали различия не заметить.

— Читай, — сказал Ратмир Гостяте.

Писарь подошёл близко, не касаясь бумаги. Над левым плечом у него сразу возникла Любава с маленькой дорожной книжкой.

— Первая велит собрать хлеб для Белояра, — прочитал Гостята. — Подписана Гориславом Острогом. Вторая запрещает выдавать хлеб Гориславу и велит ждать управителя восточных земель. Подпись та же.

— Какая из них настоящая? — спросила женщина.

Гостята не ответил. Он присел, достал тонкую костяную лопаточку и осторожно приподнял край первой печати.

— Когда привезли?

— Одну в прошлую седмицу, вторую наутро. Оба гонца клялись, что дорогу знают от самого Белояра. А вчера пришли четыре конных и забрали половину овса. По первой бумаге. Увезли на восток.

Млада взглянула на Ратмира.

— От Белояра до этого брода шесть дней даже налегке. За прошлую седмицу гонец добрался бы, если вышел раньше нас. Со второй быстро управились.

— Если только печати не делали здесь, — заметил Гостята.

Женщина вскинула подбородок.

— Меня Зоряной зовут. Я держу постоялый двор в Липовом Броде. Не пробуйте говорить, будто мы сами придумали бумагу. За последние три дня с каждого двора взяли по мешку зерна. Староста пошёл жаловаться — его нашли в канаве.

— Кто нашёл?

— Его дочь. Что за вопрос?

— У неё спросим, — сказал Ратмир.

— А у мёртвого тоже спросите?

Ратмир выдержал её взгляд.

— Нет.

Сзади зашуршали кожаные ремни. Новобранцы, разглядев волчью шкуру на плечах командира, зашептались: на мосту так много людей, потому что они боятся именно волчьих. Зоряна тоже смотрела на шкуру, но не отступала.

— Мы не ищем зерна, — сказал Ратмир. — Нам нужна дорога и те, кто видел гонцов.

— Дорога достанется, когда узнаем, чьи вы. Сначала оружие сложите.

Берест громко рассмеялся.

— Нам предложили сложить оружие хлебной лопатой. Сильное начало.

— Берест, — произнесла Млада.

Он замолчал. Женщина за преградой не улыбнулась.

За спиной Зоряны выскочил мальчишка с обмотанной тряпкой рукой.

— Тётка, у них девушка! — закричал он. — Та, с книжками! Пусть к мосту подойдёт!

Любава взяла Гостяту за рукав.

— Мне?

— Не знаю, — ответил тот. — Не ходи одна.

Мальчик тем временем протискивался мимо телеги. Ему было лет двенадцать, не больше. Лицо красное от ветра, на подбородке свежая царапина.

— Скажи, как отца моего звали, — потребовал он у Любавы.

— Я тебя не знаю.

— А они сказали, что все имена у вас. Значит, у тебя должны быть.

Он вытащил из-за пазухи свёрнутую бересту. На ней неровно был выведен один и тот же знак: пустой круг. Под ним — два имени, оба мужские, оба перечёркнуты.

Зоряна успела к мальчику и схватила его за ворот.

— Митенька, убирайся!

— Я вчера другое помнил! — закричал тот. — Он у печки сидел, шапку штопал! А сегодня не знаю, какой у него голос!

Ждан пошёл к ним, опираясь на посох. Ратмир дал ему пройти.

— Кто касался мальчика? — спросил лекарь.

Зоряна крепче прижала племянника к себе.

— Никто. Он после похорон такой.

— Покажи руку.

Мальчик заупрямился, но Ждан не потянул повязку. Подождал, пока тот сам вытянет кисть. На запястье виднелся тонкий след, будто от узкого металлического браслета. Кожа уже подсохла, а по краям оставались чёрные точки ожога.

— Кто ставил кольцо?

— Человек в тёмной шапке. Сказал, если я вспомню имя отца, он найдёт виноватых. Я вспомнил. Потом он сказал назвать ещё раз. А потом... — Мальчик потёр здоровой ладонью нос. — А потом не смог.

Ольша соскочила с лошади.

— Ждан, отведи его к огню. Холодно тут. И покажи пальцы: слишком глубоко кольцо врезалось.

— Сама ты от огня отойди, — ответил Ждан. — У тебя повязка мокрая.

Зоряна пропустила мальчика и лекаря через заграждение, но остальным путь не открыла.

В ту же минуту один из дозорных слева свистнул.

— Четверо всадников! С востока!

Невзор бросил взгляд на лесную опушку.

— Пятеро. Последний ведёт ещё лошадь в поводу.

Зоряна побледнела.

— Это они. Вернулись.

Люди потянулись к телегам. Млада сдвинула их к краю дороги так, чтобы по центру оставался лишь узкий проход. Берест поднял с земли соскользнувшую с рогатины верёвку и завязал узлом, который легко распустить одним движением.

— На случай, если нам придётся очень быстро перестать быть гостеприимными, — объяснил он Зоряне.

Всадники появились из-за поворота без спешки. Их плащи были разных цветов; одинаковыми оказались только медные жетоны на ремнях. На жетонах — пустой круг и короткая зарубка снизу.

Впереди ехал молодоватый человек с узким носом и опалённой бородой. Он увидел волчьих у преграды и осадил коня.

— Дорогу, — потребовал он. — По распоряжению великокняжеского смотрителя.

— Имя смотрителя? — спросил Ратмир.

— Не твоё дело.

— Дорога пока свободная. Имя спросить могу.

Всадник скользнул взглядом по меху, по топору в ножнах, по старому шраму у виска.

— Я узнал тебя. Сивый. Награду за твою голову ещё не отменяли.

— Кому её выдавать — не знаешь, — сказала Млада. — Вот беда.

Всадник не удостоил её ответом. Из-за пазухи он достал сложенную грамоту и развернул её к Зоряне.

— Отдай семь мешков ржаной муки, весь овёс и мальчишку. С ним дело не закончено.

На миг стало слышно, как трещит сучок в огне.

— Мальчишка никуда не поедет, — сказал Ждан. Он стоял по ту сторону повозок рядом с огнём, положив раскрытую сумку на колено. В руке у него была чистая тряпица, не оружие.

— Лекарю заплатим, — бросил всадник.

— За что?

— Чтобы не мешал.

— Для этого меня не нанимали.

Всадник тронул коня. Ратмир не поднял топора. Только шагнул к его правому стремени.

— Покажи печать.

— Ты кто такой, чтобы её проверять?

— Человек, который стоял при князе, когда эту печать отнимали у тех, кто хотел его именем убивать. Покажи.

Всадник рванул повод. Конь ударил копытом в мокрую землю; Ратмир не отшатнулся. Другой всадник перехватил короткий лук.

Невзор произнёс негромко:

— Драгун, левый. Не стреляй первым. Если потянется к тетиве — бей по луку, не по человеку.

Юноша облизнул губы. Лук в его руках дрожал.

Посыльный на коне вдруг улыбнулся.

— У меня здесь двадцать свидетелей. Все видят, как волчьи мешают законному сбору хлеба. Что ты станешь делать, Сивый? Перережешь нас при них?

— Нет, — ответил Ратмир. — Прочту бумагу.

И потянулся к свитку.

Посыльный ударил его плетью по лицу. Ратмир перехватил ремень у самой рукояти и дёрнул. Всадник вылетел из седла на колени. Остальные трое разом потянулись к оружию. Берест перевернул переднюю телегу за оглоблю: она осела набок, закрыв проход. Свистнула стрела, ударила в колёсную ступицу. Драгун по приказу Невзора выстрелил в поднятый лук — наконечник скользнул по дереву, но заставил стрелка уронить стрелу.

Млада одним движением вытянула нож, которым резали верёвки на санях. Она не метала его: подскочила к крайней лошади, отсекла узду от железного кольца, и испуганное животное попятилось между двумя вооружёнными людьми. Те разошлись в стороны. Ольша толкнула под ноги ближайшему копьеносцу ведро с золой. Он поскользнулся и упал лицом в мокрую траву.

Пятый всадник, держась за повод запасной лошади, не обнажил клинка. Он смотрел на Митеньку так, будто видел не ребёнка, а потерянный кошель.

Ратмир притиснул главного посыльного к ободу повозки.

— Где смотритель?

Тот сплюнул кровь.

— К кому служишь, того и назову.

— Значит, без имени.

Ратмир вынул у него грамоту и отошёл. Вскочивший посыльный успел схватиться за нож, но Зоряна ударила его деревянной лопатой по плечу.

— Ты мне за овёс ещё должен, — сказала она.

Остальные увидели, что пути вперёд нет, а сзади стоят вооружённые, но не нападающие люди. Поднятые копья постепенно опустились.

Пятый всадник первым предложил сложить оружие.

— Мы везём бумаги, — проговорил он. — Не воюем.

— Только мальчиков забираете, — ответила Любава.

Он посмотрел на неё и отвёл глаза.

Гостята принял грамоту двумя пальцами за сухой угол. Прочёл молча, вернулся к первой из тех, что висели на телеге. Сравнил печати. Затем достал из сумки белоярскую копию последнего приказа Горислава.

— Посмотрите сюда, — сказал он Ратмиру. — У Горислава треснувший край печати. После битвы ему изготовили другой оттиск, без этой трещины. На их бумагах трещина есть.

— Старую печать украли?

— Старую форму могли скопировать. Но бумага датирована четвёртым днём после нашего ухода. Тогда новую уже использовали в Белояре.

— Выходит, подделка.

— Выходит, человек, который её делал, знал старую форму. Этого мало, чтобы понять, кто дал приказ.

Посыльный с опалённой бородой засмеялся.

— Да вам никто не поверит. У вас на дороге только топоры да девчонка с книжкой.

Гостята повернулся к Зоряне.

— У вас есть человек, который видел выдачу зерна? Кроме вас.

— Половина деревни видела.

— Выберите двоих. Пусть назовут мешки, меру и кому их отдали. Я запишу отдельно, не подсказывая.

Любава присела рядом с мальчиком. Он рассматривал красный оттиск, лежавший на ободе, и вдруг дотронулся до своей руки, там, где оставалось кольцевое пятно.

— Он вчера не в первый раз приходил, — сказал он. — В позапрошлую весну тоже. Только говорил тогда голосом моего дяди.

Тихон, стоявший возле сестры, напрягся. Не от голоса дяди — от выражения её лица. Любава не испугалась. Лишь попросила Митеньку вспомнить цвет коня, на котором приехал человек, и место, где тот оставил повод.

— К людям, у которых на всё есть бумага, нужен человек, у которого найдётся память, — тихо сказала она.

Тихон взглянул на неё.

— Запиши его слова сама.

— Уже пишу.

К полудню Зоряна велела откатить телеги к обочине. Двух задержанных посыльных она заперла в кладовой собственного двора, двоих заставила разгружать овёс под присмотром соседей. Пятый, тот, что не поднял оружия, согласился остаться свидетелем. Он называл себя Харитоном и утверждал, что нанялся конюхом за день до дороги; знал только число мешков и место, где должен был встретить следующего сборщика.

Млада хотела связать всех пятерых и везти с собой. Ратмир отказался: двенадцать новичков, раненый разведчик и полдюжины саней не выдержали бы ещё пяти пленных. Кроме того, Зоряна показала четыре крепких замка и людей, готовых их охранять.

— По какому праву оставишь их тут? — спросила она.

— По твоему, — ответил Ратмир. — Это твой двор. Только не отдавай их следующему, кто привезёт красивый воск. Я пришлю за ними людей из Белояра.

Зоряна прищурилась.

— А если мне прикажут повесить?

— Тогда пошли к Гориславу гонца. Пусть он сам разберётся, чей приказ.

Она посмотрела на рукоять его топора, потом на лицо.

— Когда ещё кто-нибудь спросит бумагу, я сперва спрошу, откуда он. Так лучше?

— Для начала.

К вечеру Ждан сменил Митеньке повязку. Под ней оставались два отчётливых следа — круглый от кольца и прямоугольный от медной пластинки. Травма была не опасна для руки, но память мальчика продолжала сбоить. Он мог назвать имя покойного отца по записи, однако не узнавал дом, где тот прожил тридцать лет.

Гостята оставил Зоряне список отданного хлеба, а показания о сборщиках и снятые печати отправил в Белояр с посыльным и двумя охранниками. Тихон проверял имена по её ответам; Любава молча положила рядом свои заметки.

Ратмир стоял у дороги, когда Невзор подвёл к нему Драгуна.

— Мальчишка лук поднял вовремя, — сказал разведчик. — Промахнулся по оружию, но не по приказу.

— Сильно дрожал, — возразил Драгун.

— Будешь дрожать и в следующий раз. Удержи только стрелу.

Драгун ушёл, а Невзор остался. Под полой плаща у него туго лежала перевязанная левая рука.

— Не нравится мне, что они приехали с востока, — произнёс он. — Дорога без следов большого отряда. Значит, берут местных по одному. Ни знамени, ни обоза. И каждый знает лишь следующий двор.

— Завтра пойдём по следу увезённого овса, — сказал Ратмир. — Пока их обоз не смешался с другими. Мне нужен двор, где сходятся эти дороги.

Невзор кивнул на задержанных.

— Не они.

На запад уходил гонец с письмами к Гориславу. Восточнее начинался дубовый лес; в нём дорога разделялась на две, обе ещё недавно считались княжескими.

На придорожном столбе возле развилки кто-то свежей охрой вывел: «ЗДЕСЬ СЛУЖАТ ЗАКОННОМУ КНЯЗЮ».

Ни имя князя, ни название земли под надписью не стояли.

Глава вторая. Пустое княжье место

В Белояре княжеское кресло вынесли из зала ещё до рассвета.

Делали это четверо плотников. Двое держали спинку, третий поднимал резные ножки над порогом, четвёртый руководил и всякий раз опаздывал с советом. Одна ножка задела притолоку и отломилась вместе с позолоченным звериным когтем.

— Говорил же, боком, — буркнул четвёртый.

Горислав Острог, ожидавший у стены, подхватил обломок.

— Кресло поставьте в кладовую. Коготь оставьте мне.

— Оно ведь княжеское.

— Я знаю. Потому и не сжигаем.

Когда плотники ушли, он положил коготь в карман. На месте кресла осталось светлое пятно на полу, не затронутое копотью после недавнего пожара. Весь остальной зал был серым. На окне вместо слюдяных пластинок пока висела промасленная кожа.

Мировета стояла у длинного стола, раскладывая печати по цветным кускам сукна. Северная княгиня приехала в зал без своей дружины. Только Добрын с двумя охранниками ждал у наружной двери, а Лисава сидела на скамье у окна и разминала пальцы перед письмом.

— Зачем кресло убрали? — спросила Мировета.

— За него вчера дважды подрались, — ответил Горислав. — Сначала боярский сын с посадником, потом два посадника друг с другом. Сколько лет мирно смотрели на княжескую спину — а теперь всем понадобилось сидеть лицом к народу.

Мировета поправила стопку грамот.

— Пусть спорят о столе. На нём хотя бы можно разложить доказательства.

С улицы доносился гул. Торговые ряды ещё не открылись, но перед дворцом собралась толпа. Кто-то требовал казни Всевлада. Кто-то — вернуть князя, потому что под новой властью плохо выдавали муку. У дворцовых дверей торговцы с пустыми мешками теснили бывших княжеских слуг.

— Ночью возле ворот нашли мёртвого дозорного, — сказал Горислав. — Из тех, что стерегут бывших белых. Яромил осмотрел. Ни раны, ни крови. Лежал на спине с раскрытыми глазами. Во рту — кусок воска.

— Печать?

— Нет. Обычный воск. Жевал, пока не подавился. При нём было письмо, будто бы от жены. Она погибла прошлой зимой. Яромил узнал почерк — сам оформлял её смерть.

Лисава спрятала письмо в сухой короб. Стражники уже называли смерть дозорного проклятием Всевлада; снаружи требовали вывести князя на площадь.

— Я хочу, чтобы он дожил до суда, — сказал Горислав.

— Тогда сегодня мы выбираем, кто вправе его судить, — ответила Мировета. — Только это. Иначе у ворот начнётся казнь без приговора.

В зал вошли белоярские бояре, городская старостиха, кузнец с перевязанной шеей и человек из монастыря. Добромир, старший дворового совета, остановился перед светлым пятном, оставшимся от княжеского кресла.

— Ты не князь, чтобы убирать престол, — сказал он Гориславу.

— Потому и убрал. Не за ним мы сегодня собрались.

Старостиха от пекарей положила перед боярином пустой мешок: пока они спорили о власти, городу обещали хлеб сразу по двум несовместимым приказам. Яромил принёс сами письма. Оба были подписаны Всевладом; одно оставляло северян в Белояре, другое требовало выгнать их до нового месяца.

— По чьей печати кормить людей? — спросила старостиха. Добромир потянулся к первому письму, но Мировета отвела его руку.

— Печати разберут позже. Город назовёт своих представителей, земли — своих; Всевлад будет отвечать, но не выбирать судей. Волчьих выслушаем как свидетелей отравленного пира. Пока никому не позволю занять его место.

Добромир хотел возразить, однако за окнами запели крикливую песню о казни князя. Горислав приказал пропустить Всевлада через внутреннюю дверь, прежде чем толпа дойдёт до двора.

Вскоре из северной двери привели Всевлада.

Он шёл без цепей, но за каждым его шагом следовали двое горожан с копьями. Тяжёлый старый плащ заменили обычной тёмной свитой. На руках не было ни перстня, ни браслетов. Лицо князя постарело за несколько дней больше, чем за прежние годы войны.

Добромир опустился на одно колено. Остальные остались стоять.

Всевлад остановился у порога.

— Значит, кресло сломали.

— Одну ножку, — ответил Горислав.

— У вас плохо с ремесленниками.

— С плотниками хорошо. С прежними хозяевами хуже.

Мировета велела Всевладу сесть на простую скамью. Бывший князь оценил её взглядом, как оценивают лошадь перед дальней дорогой: выдержит ли.

— Мне разрешат говорить? — спросил он.

— Вопрос пока один. Признаёшь ли ты, что отдал приказ отравить волчьих во время пира?

Добромир шумно втянул воздух.

Всевлад медленно провёл большим пальцем по пустому месту на ладони, где раньше лежал перстень.

— Да.

Никто не успел заговорить, и Мировета воспользовалась тишиной.

— Лисава, запиши дословно. А теперь пусть князь скажет, кто готовил яд и по чьему распоряжению.

Всевлад посмотрел на старую хранительницу хроник.

— Приказ был мой. Готовил повар, которого после пира нашли мёртвым. Я не знал, кто его убил.

— Повар не может ответить, — заметила старостиха.

— Не может, — согласился Всевлад.

Добромир ухватился за признание князя, словно оно возвращало ему прежнюю власть.

— Пока вы разбираете прошлое, на востоке уже назначают нового князя. Кто наследует тебе, государь?

— Вот какой ответ тебе нужен, — сказал Всевлад. Он не назвал наследника. Мировета пресекла спор: вопрос о престоле не оправдывал отравление и не возвращал Добромиру права раздавать казну.

Кузнец с бинтом наконец шагнул вперёд. Он держал в ладони маленький обгоревший зубец от замка.

— Мой сын был в речной башне, — сказал он. — Когда ваши люди жгли нижние ворота, его вытащили волчьи. Теперь он не узнаёт меня, когда просыпается. Я не хочу, чтобы этот человек снова управлял нашим городом. Но если мы его здесь убьём, кто расскажет, где держали тех детей?

Всевлад поднял голову. Казалось, что кузнец его удивил, хотя сам вопрос он слышал уже много раз.

— Я не знаю всех мест, — произнёс князь.

— Сколько знаешь — назови, — ответил кузнец.

Лисава перевернула чистый лист.

До полудня перечисляли названия мастерских, старых амбаров и застав, куда отправляли пленных. Три названия никто из городских писцов не мог найти на карте. При одном Мировета стиснула губы: место лежало близ северной границы, где после войны исчезли два селения. Лисава поставила рядом знак сомнения. Всевлад не возражал.

Снаружи ударили в ворота. Добрын сообщил: около сотни человек, у переднего двора две телеги с дровами, толпа грозит поджечь башню, если Всевлада не выдадут.

Мировета велела привести владельца телег. Тот, дрожа, признался, что думал, будто дрова покупают для пекарни. Заплатил посадский счётчик, ещё вчера просивший вернуть ему полномочия по грамоте с подписью князя. Женщина с пустым рукавом указала на брата счётчика: утром он защищал князя, вечером уже требовал казни.

— Счётчика найти живым. Дрова вернуть пекарям, — сказал Горислав. Стража вытолкнула телеги из толпы, прежде чем огонь добрался до колёс.

Лисава поднесла к свету оба южных приказа. На каждой печати обнаружился одинаковый надрез, оставленный ножом. Бумаги изготовили вместе, чтобы столкнуть людей, исполняющих противоположные повеления.

Всевлад посмотрел на приказы и не стал отпираться: его именем многие годы пользовались те, кому он позволял распоряжаться за него. Мировета отправила Ратмиру вызов для свидетельства и предупреждение: на восточном тракте собирают войско.

Всевлад усмехнулся, увидев ворох бумаг: раньше ему хватало одной печати, теперь каждый требовал своей. Горислав молча положил перед ним обломанный позолоченный коготь от княжеского кресла. Князь отказался его брать.

Когда Всевлада увели, Лисава задержалась у окна. Внизу торговали новыми красными печатями, на которых вместо сокола был пустой круг. Охранники оттеснили торговцев от дворца, но те тут же разошлись по переулкам. Вечером гонец выехал к Ратмиру по восточной дороге.

Наутро возле дома счётчика нашли кошель с платой за дрова. На каждой монете княжеского сокола кто-то старательно стёр ножом.

Глава третья. Цена переправы

На Яровом Перевозе хлеб продавали по количеству ладоней.

Пекарка разрезала круглую буханку на тонкие ломти, выкладывала их на стол, а покупатели протягивали руки. Взрослому давали два ломтя, ребёнку один, солдату — три. Из очереди доносились недовольные голоса, но люди не толкались. На воротах пекарни висел приказ: треть зерна отдать на содержание речной стражи.

Напротив, на другом берегу, красовался точно такой же приказ. Только там треть зерна требовали для пешего войска верхних земель.

— Если оба исполнять, пекарка скоро начнёт делить воздух, — сказала Ольша.

Она сидела на пороге пустого склада, осторожно разматывая свежую повязку. Раны на пальцах тянули кожу при каждом сгибе. За семь дней бинты успели пропахнуть дымом, лошадьми и дешёвым жиром, которым Ждан смазывал ожоги.

— Не трогай, пока не принесу воду, — велел лекарь.

— Я только посмотрю.

— На что?

— На то, как ты снова скажешь «не трогай».

Ждан взял повязку из её рук, проверил края раны и не стал тратить время на спор.

Вместе с дружиной на рынок вышла Любава. Её сразу заметили двое торговцев: в небольшой книжке она отмечала имена людей, которых ищут родственники. Слух, что «у девочки все списки», разошёлся быстрее, чем сами волчьи. К полудню возле неё стояла очередь из женщин с клочками бересты, сломанными гребнями и детскими вещами. Приходилось объяснять каждому, что она не может выдать ему утраченное имя, но может записать известное.

Одна женщина принесла две пары маленьких сапог, сшитых из одной кожи.

— Это двоих сыновей, — сказала она. — Я сама шила. Только помню одного. Может, второй у вас записан?

Любава не взяла сапоги. Попросила мать сесть на сухую доску и назвать любые детали: кто помогал шить, какой ниткой заделали дырку, у кого покупали кожу. Женщина долго молчала, потом вспомнила, что разорвала старый пояс мужа на два одинаковых ремешка.

— Значит, даже две пары не доказательство двух сыновей, — сказал чей-то голос из толпы.

Любава обернулась. Перед ней стоял высокий человек в серой шапке. На груди — простая деревянная пластинка сборщика пошлин. Он держал списки так, чтобы никто не видел нижний край.