Это монтаж

— Он говорил с вами лично? — спросила Виктория у Нины, не оборачиваясь.

— Несколько раз.

— Как он относился к Лизе?

Нина долго думала.

— Как к человеку, который слишком много понимает. Он не спорил с ней о том, что правильно. Просто в какой-то момент переставал отвечать на её вопросы. Это выводило её из себя. Она приходила на встречи подготовленной, с цифрами, с образцами записей, а он говорил: «Нам нужно не выяснить, кто прав, а понять, что будут делать зрители».

— Он выглядел жестоким?

— Нет. Он выглядел скучающим. Это даже хуже. В какой-то день мы говорили о девушке, которую в сети обвиняли в нападении на прохожего. Я сказала, что ей, наверное, страшно выходить из дома. Он спросил: «А сколько просмотров у её последнего обращения?» Не от злости. Он правда думал о просмотрах.

Климова уточнила даты встреч и записала адреса. Нина вспоминала, щёлкая ногтем по стакану; однажды перепутала гостиницу с бизнес-центром и сама себя поправила.

— Он всё время говорил о том, что видео — это договор между тем, кто снимает, и тем, кто смотрит, — добавила Нина. — «Если зритель согласен верить, ничего больше не нужно». Лиза однажды ответила ему: «А если зритель посмотрит на умершего человека?» Он сказал: «Тогда надо сделать так, чтобы зритель смотрел в другое место».

После этих слов Климова попросила всех выйти, кроме Нины. Ей требовалось официально оформить узнавание и проверить сведения без присутствия Виктории, чтобы не смешивать свидетельские показания. Виктория послушалась. На лестнице Лидия неожиданно схватила её за локоть.

— Вы видели, как он убивал её. Он действительно не боялся?

— Я не могу знать, что он чувствовал.

— Но вы сказали, что смотрел на вас.

— Да.

— Мне кажется, Лиза хотела, чтобы его сняли. Поэтому она и пришла туда, где были окна студии.

Виктория вспомнила, как женщина ударила мужчину по лицу, как пыталась уйти и как упал её маленький футляр.

— Она не выглядела человеком, который рассчитывал умереть. Она защищалась.

Лидия закрыла лицо руками.

— Конечно. Простите. Я всё время ищу смысл, который объяснит, почему она там оказалась.

Виктория помогла ей сесть на ступеньку. Они молчали, пока внизу не открылась входная дверь.

Молодой человек в форме курьера поднялся на второй этаж, посмотрел в телефон и остановился перед ними.

— Извините, здесь мастерская «Белый зал»?

— Наверху, — ответила Виктория.

Курьер поблагодарил. Его лицо было закрыто медицинской маской, на голове — бейсболка. Он прошёл мимо Лидии, но прежде чем подняться, посмотрел Виктории прямо в глаза.

Взгляд длился меньше секунды.

И всё же она узнала его.

Он посмотрел так, словно ждал её реакции. В служебном проезде мужчина тоже задержал на ней взгляд, и память поспешно подставила знакомое лицо.

— Стойте, — сказала Виктория.

Курьер замедлил шаг, обернулся.

— Что?

Она не знала, что ответить. У него были другие глаза. Моложе. На рукаве — фирменная нашивка доставки. Она могла сейчас обвинить незнакомца только в том, что он посмотрел на неё не так.

— Вы кому заказ привезли?

— В мастерскую. Световые стойки. Третий этаж.

Он показал экран заказа. Имя получателя было незнакомым. Лидия тронула Викторию за руку.

— Всё нормально?

Курьер ушёл наверх. Виктория почувствовала стыд.

— Нет, — сказала она. — Я больше не могу смотреть на мужчин спокойно.

Вниз спустилась Климова. Услышав про курьера, она попросила назвать время и описание. Ни обвинять, ни успокаивать Викторию не стала. Через несколько минут сотрудник мастерской подтвердил, что действительно ждёт доставку стоек. Курьер оставил коробки и уехал. Никакой связи с делом не обнаружилось.

Курьер даже не оглянулся на неё. Виктория почувствовала, как горят щёки.

— Простите, — сказала она Климовой.

— За что? Вы сообщили наблюдение. Мы его проверили. На этом всё. Не нужно превращать каждую ошибку в катастрофу.

Когда они вышли на улицу, её телефон завибрировал. На экране появилось уведомление из социальной сети: «Пользователь Глеб Чернов упомянул вас в публикации».

Профиль был создан семь лет назад. Фотографий почти не было, только старые посты о кино, кофе и путешествиях. В последнем сообщении стояло видео: Виктория в холле отдела, сидит возле автомата и говорит в камеру:

— Я знаю, кто убил Елизавету. Его зовут Глеб Чернов. Если со мной что-нибудь случится, виноват он.

Она никогда не произносила этих слов.

Под видео стояла подпись: «Очередная постановка? Скоро узнаем».

Виктория показала ролик Климовой.

Климова набрала номер и отошла к стене. Говорила тише, чем прежде; Виктория расслышала только название канала и просьбу сохранить точное время публикации.

— Ролик вышел после вашей встречи с его бывшей коллегой, — сказала она, закончив разговор.

— Значит, это правда он?

— Он мог предположить, что Нина назовёт его. Чтобы написать это видео, не обязательно было слышать нашу беседу. Но почему публикация появилась именно сейчас, мы проверим.

Виктория посмотрела на окна Дома культуры.

В мастерской оставались Нина и несколько сотрудников. Лидия стояла рядом. На улице ходили люди. Всё выглядело обычным.

Виктория посмотрела на дверь мастерской. Ей уже хотелось перечислить всех, кто мог подслушать. Она остановилась: Глеб знал, с кем работал, и мог ждать, когда они обратятся к Нине. От этого ожидания тоже можно было защищаться.

— Нам надо уходить, — сказала она.

— Да, — ответила Климова. — И на этот раз не туда, где вы планировали ночевать.

Климова не стала везти их обратно к Ире. Вместо этого отвезла в гостиницу возле вокзала, где пахло ковровым покрытием и кофе из автоматов. На ресепшене она разговаривала сама. Виктория получила карточку от номера на четвёртом этаже и ощутила нелепую благодарность к тому, что никто не попросил её улыбнуться для фотографии.

— Здесь вы не под охраной двадцать четыре часа, — предупредила Климова. — Номер не называйте никому, даже друзьям. Если выходите — сообщите. И ещё. Завтра у вас будут официальные процедуры. Не пытайтесь узнать больше через знакомых.

Ира кивнула, но когда дверь за полицейской закрылась, села на край кровати и сказала:

— Мне тридцать шесть лет. У меня работа, квартира, мама, которой надо менять кран в ванной. А я прячусь в гостинице и на каждом созвоне вру, что у соседей ремонт.

— Тридцать семь, — поправила Виктория.

— Отлично. Стало ещё хуже.

Они не рассмеялись.

На столе стояла лампа с абажуром цвета мокрого песка. За окном было видно колесо обозрения — разноцветные огни вращались над низкими зданиями. Ира подошла к нему, постояла, закрыла шторы. Виктория достала телефон, но вместо новостей открыла настройки облачного архива. Запрос от техподдержки уже пришёл: для определения несанкционированного доступа требовалось подтвердить последние действия, после чего сервис обещал сохранить журналы входа на ограниченный срок.

— Ты опять работаешь? — спросила Ира.

— Пытаюсь вспомнить, кому сама разрешила смотреть мои видео.

Ира села рядом.

— Покажи.

В списке приложений оказалось двадцать три записи. Доставка еды, обработка фотографий, приложение для дизайнерских презентаций, давно забытая тестовая программа для цветокоррекции. Виктория листала медленно, стараясь не придумывать угрозу там, где видела только название.

На семнадцатой строке значилось «Persona Studio Preview».

Сеанс был активирован двадцать девять дней назад.

— «Персона», — сказала Ира. — Та компания, где работала Лиза?

Виктория прижала пальцы к губам.

Месяц назад Алексей попросил её протестировать сервис виртуальных ведущих для рекламной кампании. Сотрудник «Персоны» прислал пригласительную ссылку. Виктория вошла через личный аккаунт, загрузила несколько собственных тестовых роликов и, не читая длинный список разрешений, нажала «Продолжить». Позднее они отказались от сервиса, а пробный доступ закончился. Она уже не вспоминала об этом.

— Я дала приложению доступ к фотографиям и видео, — произнесла она. — Не к рабочему диску, который Денис проверял. К моему личному архиву.

— И после окончания пробного срока он остался?

— Похоже, да. Но это ещё не значит, что кто-то смотрел. У приложения мог быть доступ, которым никто не пользовался.

— Ты говоришь, как Назаров.

— Он заразный.

Виктория отправила Климовой название приложения и время разрешения. Попросила сохранить историю обращений к архиву. Потом закрыла список: от двадцать четвёртого перечитывания старые галочки не исчезли бы.

Виктория положила телефон.

Она вспомнила, как Елизавета лежала на асфальте, а мужчина поднимал голову к её окну. До того вечера у чужого сервиса действительно был доступ к её архиву. Но разве это означало, что убийца планировал преступление при свидетеле? Скорее он мог воспользоваться старым доступом только тогда, когда понял: его сняли.

Она наконец поставила вопрос точнее: не «почему меня выбрали», а «в какой момент убийца получил мои файлы».

Ира достала из сумки маленький металлический термос. Виктория не заметила, когда подруга успела взять его из дома.

— Чай, — сказала Ира. — Невкусный, но горячий.

Они пили из пластиковых стаканчиков, пока за окном не погасло колесо обозрения.

Утром Виктории позвонил Алексей Семёнов. Он говорил торопливо, иногда прерывался, словно кто-то рядом давал ему советы.

— Вика, нам пришёл запрос из полиции. На все входы в тестовый сервис «Персоны». Ты ведь его подключала?

— Да. Но я уже сообщила об этом следователю.

— Почему не сказала мне раньше?

— Потому что узнала только вчера вечером.

— Ты понимаешь, что клиентские материалы могли попасть посторонним?

— Понимаю. И поэтому ты должен передать полиции настройки корпоративного аккаунта, а не решать со мной, как спасти презентацию.

Алексей надолго замолчал. Затем сказал совсем другим голосом:

— Я думал, что это очередной скандал из интернета. Прости. Мне позвонили родители Елизаветы Мироновой. Они спросили, почему на нашем сайте до сих пор стоит фотография двора, где убили их дочь.

Виктория вздрогнула. Она не знала, что родители Елизаветы видели сайт студии.

— Убери фотографию, — ответила она. — И напиши им, что мы передали записи следствию. Только ничего не обещай от моего имени.

Алексей согласился.

После звонка Ира спросила:

— Ты считаешь, он виноват?

— В том, что не прочитал разрешения сервиса? Возможно, да. Но я сама нажала кнопку. Больше всего меня злит, что я делала это каждый день. Пятнадцать секунд на согласие. На последствия — сколько угодно.