Теория потерь

Глава 7. Ника. Иррациональное

После долгого хождения по городу без чувств, без мыслей, без смысла я, наконец, осознала, что сильно замёрзла и ноги почти отказываются идти. Было понятно, что нужно вернуться домой, несмотря на сильное желание быть одной, прячась в анонимности бесконечных пространств огромного города. Во дворе дома никого не было, на улице заметно похолодало и поднялся ветер.

Пройдя по лестнице на третий этаж, открыла дверь своими ключами — звонить не хотелось, видеть никого не хотелось. В гостиной тускло горел свет: верхний выключен, зажжена была лишь старая ещё бабушкина лампа под зелёным тканевым абажуром, стоявшая на мамином пианино. На диване сидели Анна Семёновна с Анечкой на руках и мама. За столом, покрытым старинной бархатной скатертью, восседала тётя Аглая. Её присутствие здесь этим вечером троекратно усиливало мою неприязнь к ней. Неимоверным усилием воли я подавила подступавшую к горлу волну раздражения. Мама глянула на меня мельком — она продолжала что-то настойчиво говорить Анне Семёновне, на губах которой блуждало нечто подобное слабой улыбке, когда она смотрела на спящую у неё на руках внучку. Я прислушалась, всё так же стоя в дверях, не понимая, что мне делать: войти в гостиную или отправиться в свою комнату. Мама между тем говорила:

— Ну зачем прям сегодня забирать Анютку? Ты бы, Аня, сама пошла, легла, поспала хоть сколько. Пусть малышка у нас побудет, разве я что не так делаю?

Анна Семёновна подняла голову:

— Зачем ты это говоришь, Катя? Всё так. Не знаю, как отблагодарить тебя но не могу я с ней теперь и на минуту расстаться. Дома Валентина меня ждёт, поможет, если что. А так мне и не нужно ничего, я справлюсь, я со всем теперь справлюсь.

Мама, по своей давно укоренившейся привычке уступать чужим решениям, замолчала. Я видела, как она переживает. Не знаю, как это правильно сформулировать — но сил на сочувствие у меня в ту минуту просто не было. Видела и видела. Просто констатировала факт.

Анна Семёновна повернулась в мою сторону:

— И тебе, Ника, я так благодарна, так благодарна, только не знаю, как это и высказать. Слова у меня сейчас путаются. Без тебя бы я не продержалась всё это время.

— Анна Семёновна! — сама не понимаю почему, заорала я. — Да за что вы меня благодарите-то? Что я сделала — ничего я не сделала! Когда делают — есть результат! А у нас, а у нас...

Голос мой сорвался, я не смотрела на Анну Семёновну, но видела умоляющий взгляд мамы.

Да, если бы только у меня хватило тогда сил — просто, как обычно, выровнять дыхание, начать повторять про себя таблицу умножения, привычку, закрепившуюся во мне с детских лет, — если бы, наконец, изо всех сил стараясь не смотреть на Сонину маму, я не заметила внимательного взгляда Аглаи, всё могло пойти иначе. Может, я бы очнулась, пришла в себя, извинилась перед тётей Аней, села рядом. Может быть, мы просидели бы так всю ночь. Но этот взгляд Аглаи... Как описать его? Так, наверное, смотрят на подопытных мышей в лаборатории — очень пристально, очень внимательно и безо всякой любви. Не выдержав, я развернулась, рванула на себя входную дверь и вновь оказалась на лестнице.

Сбежала по широким каменным ступенькам, хлопнула уличной дверью, спешно пересекла пустынный двор, ужасно боясь, что кто-нибудь окликнет, остановит, заговорит, нырнула в арку, пробежала мимо фасада дома, где обитала Аглая, повернула за угол и... оказалась в объятиях Вадима. Мозг мой, привыкший анализировать, схватывать и замечать малейшие детали, даже в тех случаях, когда это совсем не требовалось, и сейчас отметил: Вадим стоял ровно на той границе водораздела, который я для него разметила, опасаясь когда-то, чтобы нас не засекла Аглая. Так глупо, но этот пустяковый эпизод неожиданно разбудил во мне какое-то щемяще светлое чувство. Я смотрела на него, он смотрел на меня. Смотрел тем редким взглядом, что видела у него всего лишь несколько раз в жизни: без надменности, без прищура. На губах его не было вечной полупрезрительной, чуть кривоватой улыбки. Я не спросила его, как он здесь оказался. Это в целом не в моём характере. Я принимаю условия задачи такими, какие они есть, не пытаясь вникнуть в причины, побудившие их, возникнуть. И прозвучавший голос Вадима был тоже совсем не похож на его обычный вызывающий тон. Фраза, которую мог произнести кто угодно из моего окружения и в чьих угодно устах она не произвела бы на меня никакого особого впечатления, сказанная Вадимом, обволокла и согрела меня, как самое тёплое одеяло:

— Ну вот и ты, наконец-то. А я тебя всё жду и жду.

И, чуть помедлив, спросил коротко, понизив голос:

— Всё?

Я и сама не заметила, как по моим щекам побежали две горячие струйки. Мне трудно плакать. Я не умею плакать, но когда это случается, слёзы даруют мне невероятное облегчение. То ли потому что Вадим произнёс то же самое слово, что сказала тётя Аня, сообщая мне страшную весть, то ли потому, что взгляд Вадима сейчас не был похож ни на испытующий взгляд Аглаи, ни на вечно ищущий поддержки взгляд мамы, ни на ставший в последние месяцы совсем пустым взгляд Анны Семёновны, то ли просто не знаю от чего, но я заплакала.

В бытность мою студенткой, аналитическую геометрию у нас преподавал профессор Сазонов. На экзаменах он, выслушав ответ студента, неизменно в конце спрашивал: — Всё?

Одни студенты после этого вопроса начинали судорожно искать дополнения к своему ответу, другие отвечали: «да», но и среди ответивших «да» всегда были те, кто говорил «да« неуверенно, ища во взгляде профессора намёк на подсказку, другие — к ним относилась и я — говорили «да» твёрдо, со знанием дела.

Вот и сейчас, лишь чуть выдержав паузу, я выдохнула, глядя в лицо Вадиму:— Да.

Но, честно, я не знаю, была ли я в этот раз уверена в своём ответе. Вадим потянулся ко мне и мягко заключил в объятия.

А потом мы пошли — не знаю куда, мне было всё равно, мне просто хотелось идти с ним. На углу какой-то улицы Вадим остановил такси, о чём-то коротко спросил водителя и распахнул передо мной заднюю дверцу. Я села в салон, Вадим сел рядом, обняв меня, и машина тронулась с места. Ехали мы достаточно долго и заехали в совсем незнакомый мне район Москвы. Возле новой высотки машина затормозила, Вадим протянул водителю деньги, вылез наружу и подал мне руку. Всё так же, держа меня за руку, повёл в подъезд, мы вошли в новенький лифт, Вадим нажал кнопку «12».

Я опять не объясню, зачем шла за ним. Наверное, это был тот редкий случай в моей жизни, когда хотелось, чтобы кто-то другой всё решил за меня.

Выйдя из лифта, Вадим повернул налево, по-прежнему держа меня за руку как маленького ребёнка. Мы оказались в небольшом холле с двумя дверьми. Вадим достал из кармана ключи, отпирая чёрную металлическую дверь, отпустил наконец мою руку и прошёл вперёд, зажигая свет в прихожей. Затем повернулся ко мне. Он улыбался. Улыбка не была ни дерзкой, ни вызывающей — мягкая, лёгкая, согревающая и обнадёживающая. Ровно такая, какая была мне нужна в тот момент. Он вновь протянул мне руку и завёл в квартиру. Входная дверь захлопнулась, мы остались вдвоём.

Квартира, в которую мы вошли, ничем не напоминала мой родительский дом. Это была новая квартира со всеми современными атрибутами. Из квадратного коридора, в котором мы очутились, сквозь распахнутую дверь виднелась просторная гостиная; справа, видимо, располагалась кухня, налево убегал глубокий коридор — судя по всему, там была ещё одна комната и санузел.

— Проходи в комнату, — Вадим мягко подтолкнул меня к открытой двери гостиной. — Я сейчас чайник поставлю, или, думаю, от бокала вина не откажешься?

Он не то чтобы спрашивал, скорее просто делился со мной своими решениями. Речь его звучала просто, безо всяких приблатнённых словечек и прочей специфики его привычной манеры общения. Я кивнула, как бы одобряя план его действий, и шагнула в комнату. Она была просторной, в ней практически не было мебели. Посредине стоял огромный угловой диван, обитый коричневой кожей. На диване лежал клетчатый плед и пара цветных подушек. На полу — бежевый ковёр с коротко стриженным ворсом. Напротив, ближе к окну, находилась огромная плазма на низкой консоли. Помимо этого, был ещё невысокий столик на колёсиках, лежал какой-то глянцевый журнал — и все.

Я сначала присела на диван, потом встала и подошла к окну. Передо мной открывался вид на ночной город. Горели фонари, кое-где светились окна в домах напротив. Впервые с того момента, как я выбежала из нашей квартиры на улицу, ко мне вернулось умение мыслить рационально. Внутри меня прозвучал вопрос:

— Зачем ты здесь, Ника? Ты уверена, что поступаешь разумно? Ты принимаешь на себя ответственность за это решение?

— Нет, — ответила я сама себе на прозвучавшие в голове вопросы. — Нет, — голос во мне креп, звучал громче. — Я не знаю, зачем я здесь. Нет, я не поступаю разумно. Нет! Я не хочу нести ответственность и не хочу принимать никаких решений! Я просто хочу тепла и приятия!

Обернулась — в комнату вошёл Вадим. В руках - поднос, на котором стоял чайник, чашки, бутылка вина и бокалы. Всё это он поставил на маленький столик, который плавно чуть покатился по гладкому полу, но почти сразу остановился, упёршись в край ковра. Вадим снова вышел, но вернулся почти сразу — принёс ещё большое блюдо, на котором лежал нарезанный сыр, виноград и яблоки. Поскольку места на маленьком столике уже не было, он поставил блюдо прямо на ковёр. И сам сел рядом на пол.

— Иди сюда! — позвал он меня негромко. — Вот чай. Или вино налить?

— Да, — сказала я. — Налей вина, налей чай.

Он молча повиновался. Чашку с чаем он оставил на столике, а бокал, вставая, протянул мне.

Мы сидели на полу, привалившись к дивану, — я держала в руках почти нетронутый бокал вина, Вадим то и дело протягивал мне то виноградинку, то тонкий ломтик сыра, будто заботился о ребёнке, а не о взрослой женщине. Мы почти не разговаривали. Тишина между нами не была неловкой — она была именно той тишиной, в которой не нужно ничего объяснять и ничего доказывать. В какой-то момент он забрал бокал из моих рук, отставил его в сторону и осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся ладонью моей щеки. Я не отстранилась. Весь мой рациональный, вечно всё просчитывающий разум совсем умолк. Не было ни единой мысли, ни единой формулы, ни единого доказательства. Было только тепло его рук, только тишина огромной чужой квартиры , ночной, чужой район за окном, и то самое, впервые испытанное чувство: мне не нужно ничего решать само́й. Я не помню, как мы оказались на диване. Не помню, сколько прошло времени. Помню только его бережность, — и своё, совсем не свойственное полное, безоговорочное доверие.