Вязать нельзя колдовать. Тень за узором

Не тень – потому что тени не имеют веса, не обладают плотностью, не заставляют воздух дрожать вокруг себя.

Не отражение – потому что отражения всегда повторяют, а этот образ был самостоятельным, цельным, живым.

А кто‑то.

Оно стояло неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалась скрытая энергия, как в натянутой струне перед звуком. Фигура была размытой, словно увиденной сквозь слой воды, но в ней угадывались очертания человека – или того, кто когда‑то был человеком.

Светящиеся частицы закружились вокруг него, образуя вихрь, который постепенно обретал форму – то ли мантии, то ли крыльев, то ли просто причудливой игры света.

– Кто это? – я невольно шагнула назад, но двойник мягко положила руку на плечо.

– Хранительница, – сказала она тихо. – Или то, что от неё осталось.

Фигура медленно повернулась к нам – плавно, словно подчиняясь невидимому течению воздуха. Это была женщина. Но не просто женщина: в каждом её движении чувствовалась древняя, почти забытая грация – как у статуи, что простояла тысячу лет, а теперь вдруг ожила.

Она была облачена в длинный серебристый плащ, который струился за ней, будто сотканный из лунного света и тумана. Ткань не колыхалась от ветра – она жила собственной жизнью: то вспыхивала холодным блеском, то затухала, оставляя лишь мерцающий след. Казалось, плащ состоял из мириад крошечных зеркал, каждое из которых отражало далёкие звёзды, давно погасшие во Вселенной.

Её лицо было бледным, почти прозрачным – словно вырезанным из тонкого фарфора, но в нём не было ни холодности, ни безжизненности. Напротив – оно дышало тихим, глубинным светом, который шёл не извне, а изнутри. Черты были правильными, но не идеальными: лёгкая асимметрия губ, едва заметная морщинка у виска – всё это придавало ей не божественную отстранённость, а скорее мудрую человечность.

Но больше всего поражали её глаза. Они светились мягким, лунным светом – не ярко, не ослепительно, а так, как светится фосфоресцирующий планктон в ночном море. В их глубине таилась бездна знаний, но не тяжёлая, давящая, а спокойная, как поверхность озера в безветренный вечер. Когда она взглянула на нас, мне показалось, что эти глаза видят не только нас – но и наши мысли, страхи, надежды, все те нити, из которых сплетена наша суть.

Её волосы, если это можно было назвать волосами, не были ни чёрными, ни белыми, ни даже серебристыми. Они переливались всеми оттенками сумерек – от глубокого индиго до перламутрового серого, струясь по плечам, как жидкий дым. Иногда в них вспыхивали крошечные искорки, будто звёзды, запутавшиеся в ночной вышине.

Она не произнесла ни слова, но её присутствие наполнило пространство тихим гулом – как если бы сама тишина заговорила. Воздух вокруг неё дрожал, словно на границе между сном и явью.

– Вы пришли, – её голос прозвучал не в ушах, а внутри, как эхо в пустой комнате. Он был низким, бархатным, но при этом лёгким, как дуновение ветра. – Но готовы ли вы услышать?

В этот момент пола её плаща колыхнулась, и в воздухе вспыхнули крошечные световые спирали – словно ответы, которые ещё не обрели слов, но уже стремились к нам.

– Эм… – я переглянулась с двойником. – Мы ищем Хранительницу. Это вы?

Женщина улыбнулась:

– Я – та, кто хранит знания. Но знание не даётся просто так. Вы должны доказать, что готовы его принять.

– Опять испытания? – вздохнула я. – Ладно, давайте. Только предупреждаю: я плохо решаю головоломки. Особенно если они с двойным смыслом.

Хранительница рассмеялась:

– Не бойся. Главное – быть честной с собой. Ответь: что ты больше всего боишься потерять?

Я замерла. Вопрос ударил точно в цель.

– Себя, – тихо сказала я. – Настоящую себя. Ту, что не прячется за шутками и сарказмом.

Хранительница кивнула – движение было едва заметным, но в нём читалась весомость тысячелетних истин. Её серебристые одежды колыхнулись, рассыпав по воздуху мириады крошечных искр, будто звёзды, сорвавшиеся с ночного неба.