Вязать нельзя колдовать. Тень за узором

Мария Лиэль

Вязать нельзя колдовать. Тень за узором

.

Пролог. Почему брошки не спят по ночам

Брошка дрожала всё сильнее – будто мини‑сейсмограф, учуявший приближение магического катаклизма.

Я замерла, держа в руках моток пряжи. В мастерской повисла тишина – та особенная, что бывает перед бурей. Даже пылинки в луче света словно застыли, будто подумали: «А стоит ли сейчас куда‑то лететь? Вдруг начнётся?..»

– Ну хорошо, – прошептала я, осторожно опуская пряжу на стол. – Что ты хочешь мне сказать? Только без загадок, а то у меня и так голова кругом.

Брошка вдруг вспыхнула тусклым серебристым светом – таким бледным, будто отражала далёкую луну (или просто экономила энергию). Вибрация усилилась, и в этот раз я не просто почувствовала её ладонью – она проникла глубже, отозвавшись эхом в висках.

…время… течёт… не так…

Слова? Нет. Образы. Мимолётные, как рябь на воде (или как мои попытки вспомнить, куда я положила ключи пять минут назад).

Передо мной промелькнули тревожные, зыбкие образы – словно кто‑то торопливо листал страницы кошмарного альбома, причём явно впопыхах: половина картинок была перевёрнута, а кое‑где и вовсе торчали вырванные листы.

Сначала – зеркальная поверхность, исполосованная трещинами, будто мироздание нечаянно уронили и теперь боятся признаться в случившемся. «Ну вот, опять… Кто тут не удержал реальность на полке?» – мелькнула саркастичная мысль.

Потом – нити, рвущиеся в пустоте: не мой последний вязаный проект, конечно (там‑то всё держалось на честном слове и паре заклинаний), но вид у них был настолько недобрый, что по спине пробежал холодок. «Ой, только не говорите, что это мой недовязанный шарф решил устроить бунт…»

И наконец – моё собственное отражение. Только глаза… чужие. Холодные, как зимний рассвет в не зашторенном окне (а я‑то думала, что хуже моего утреннего взгляда после бессонной ночи ничего быть не может!). «Серьёзно? Это я?» – пронеслось в голове. – «Ну хоть причёска, кажется, нормальная… Хотя, стоп, у меня вообще‑то косичка была! Кто тут распорядился сменить имидж без моего согласия?!»

– Что это?.. – голос дрогнул.

Брошка вспыхнула ярче, и в тот же миг по мастерской пронёсся сквозняк. Старинные спицы на полке звякнули, словно предупреждая: «Мы тут давно, знаем, чем такие штуки заканчиваются!» А потом… я услышала шёпот.

Не один голос – множество. Они перетекали друг в друга, как струи воды, и всё же я различила главное:

Она ждёт.

– Кто?.. – я обернулась, будто ожидая увидеть кого‑то за спиной.

Но в комнате была только я – и брошка, которая теперь пылала холодным, почти призрачным огнём, словно вдруг решила перейти на «зимний режим» или намекала, что пора бы включить обогреватель в этом пронизывающе‑магическом сквозняке. А потом – резкий рывок, внезапный и неотвратимый, как порыв ветра, вырывающий страницу из открытой книги. Только это был не ветер. И не тело. Сознание – будто тонкая нить, подхваченная неведомым течением, – рвануло прочь, оставляя позади и мастерскую, и тёплый свет лампы, и даже собственное дыхание, замершее где‑то на полпути.

На долю секунды я оказалась там – в странном, вывернутом наизнанку мире, где само пространство будто посмеивалось над привычными законами. Небо нависло сверху, словно грязное опрокинутое зеркало, в котором тонули тусклые отблески неведомого света – будто кто‑то давным‑давно забыл его протереть, а теперь стыдливо отводил взгляд. Тени здесь не просто лежали на земле – они давили, обретя вес и плотность, и казалось, будто они нарочно демонстрируют свою новую силу, перегораживая путь и шипя что‑то неразборчивое. Свет же… свет оказался на удивление вкусным – если, конечно, можно назвать вкусом это неприятное металлическое послевкусие, от которого невольно сводило скулы и хотелось сплюнуть. А вокруг, повсюду, в самой ткани реальности, зияли слабые места – узлы, готовые распуститься в любой момент, точно мой первый вязаный шарф, когда я, неопытная, ещё не ведала про плотность петель и наивно полагала, что «и так сойдёт».

И в центре всего этого – она. Та, что была мной. Но не мной. Она улыбнулась. Губы двинулись, но звук дошёл с запозданием, словно эхо:

– Пора платить по счетам.

– Какие ещё счета?! Я даже за пряжу не всё оплатила! – вырвалось у меня.

Но ответ утонул в вихре образов. Я рванулась назад – и очнулась, тяжело дыша. Брошка лежала на столе, потухшая. Только в самой её сердцевине ещё тлел крохотный огонёк – будто говорила: «Я тут, не переживай. Просто немного выдохлась. И, кстати, это было не самое весёлое приключение в моей жизни».

За окном догорал закат. Вдалеке прокричала ночная птица – видимо, тоже пыталась понять, что тут творится.

А где‑то между мирами уже плелся новый узор. Мой узор. И он требовал жертвы.

– Ладно, – вздохнула я, глядя на брошку. Осторожно приподняла её пальцами, ощутив едва заметное тепло, и прицепила на лацкан кофты. Металл чуть дрогнул, будто устраиваясь поудобнее.

– Но, если это снова будет «жертва в виде последнего мотка моей любимой пряжи», – добавила я, слегка одёрнув ткань, чтобы лучше видеть крошечное личико брошки, – я точно обижусь. И знаешь, что? Буду права! Эта пряжа стоила мне трёх походов на рынок и одного очень неловкого разговора с торговцем, который утверждал, что «такой оттенок встречается только раз в сто лет».

Брошка едва заметно мерцала, словно пыталась что‑то ответить, но я только покачала головой:

– Молчание – знак согласия, так? Ну вот и договорились. Никаких больше «неожиданных пожертвований» без моего ведома.

Глава 1. «И кто тут сказал „проще простого“?»

В мастерской пахло шерстью, воском для спиц и чуть‑чуть – магией. Тем особым, едва уловимым ароматом, который появляется, когда нити начинают помнить пальцы, тепло ладоней, ритм дыхания. Я сидела у окна, где закатное солнце окрашивало пряжу в цвета расплавленного мёда, и в очередной раз разглядывала древний узор.

Он лежал передо мной – не на обычной бумаге, нет. Это был старинный кожаный альбом, потрёпанный временем, с потускневшими медными застёжками, которые чуть поскрипывали, когда я осторожно раскрывала его страницы. Альбом принадлежал одной мастерице из Аэль‑Тари – той самой, что когда‑то с терпеливой улыбкой объясняла мне разницу между «накидом с поворотом» и «изнаночной петлёй с подхватом». В нём она записывала редкие заклинания‑схемы, собранные за десятилетия странствий по мирам, где магия ткалась не из молний и вихрей, а из переплетения нитей и ритма спиц.

Я провела пальцем по первой странице – кожа была тёплой, будто хранила тепло рук той, кто заполняла эти листы. Выцветшие чернила, поблёкшие до оттенков сепии, образовывали причудливые узоры: здесь – завиток, похожий на спираль галактики, там – стрелка, указывающая на крошечную петлю, обведённую тройным кружком. Пометки на незнакомом языке – то ли древнем наречии ткачей‑чародеев, то ли личном шифре наставницы – пестрели между строками. Некоторые слова были подчёркнуты, другие – обведены красными чернилами, словно кричали: «Смотри сюда! Это важно!»

Особенно притягивал взгляд фрагмент, обведённый алым: «обратный виток – ключ к зеркальному плетению». Рядом – маленький рисунок: две нити, переплетающиеся в форме восьмёрки, но одна из них шла против естественного хода. Я помнила, как наставница, показывая этот узор, вздохнула: «Это не для начинающих. Здесь ошибка стоит мира».

– Ладно, – пробормотала я, разглаживая страницу, будто могла стереть следы времени и неуверенности. – Попробуем ещё раз. В конце концов, кто‑то же должен разгадать этот узор. И если не я, то… ну, вообще никто,

похоже.

Я невольно улыбнулась, представив, как через сто лет какой‑нибудь юный маг найдёт этот альбом в пыльной библиотеке и скажет: «Что это за каракули? Похоже на схему вязания, но с магическими пометками…» А потом, конечно, попытается повторить – и случайно откроет портал в мир, где носки растут на деревьях, а чайники поют оперу.

Вздохнув, я достала спицы – те самые, с резными ручками в виде драконьих когтей, подаренные наставницей на мой первый успешный оберег. Пряжа – алая, как закатное солнце над Аэль‑Тари, – легла на колени, пульсируя едва заметным светом. Я вгляделась в схему, пытаясь уловить логику этого безумного танца петель и накидываний. Где‑то здесь скрывался ритм, мелодия, которую нужно было услышать, а не просто прочесть.

– Ну что, – прошептала я, набирая первые петли, – либо мы сейчас соткём чудо, либо я наконец пойму, почему наставница хранила этот узор на самой последней странице.

Я уже трижды бралась за этот узор – и каждый раз история повторялась почти дословно, словно злой рок решил разыграть надо мной один и тот же спектакль.

В первый раз всё шло гладко до самого центра: петли ложились ровно, нить послушно скользила сквозь пальцы, а узор на полотне начинал проступать – таинственный, завораживающий, будто древний символ, пробуждающийся от долгого сна. Но в тот миг, когда я приготовилась выполнить ключевой элемент, спицы вдруг дёрнулись в руках – будто живые. Петли разом ослабли, и весь узор рассыпался, превратившись в хаотичное сплетение нитей. Я тогда ещё подумала: «Ну ладно, бывает. В первый раз всегда сложно».

Второй заход оказался коварнее. На сей раз узор держался дольше – почти до финального ряда. Я уже чувствовала, как в воздухе нарастает едва уловимое гудение, словно ткань реальности начинала резонировать с моими движениями. Но когда до завершения оставалось всего несколько петель, пряжа вдруг затвердела в пальцах. Я попыталась продолжить – и с ужасом увидела, как нити начинают тускнеть, теряя цвет и жизненную силу. Через мгновение полотно распалось на бесформенные обрывки, а в мастерской повисла тяжёлая тишина, будто сама магия разочарованно вздохнула.

Третья попытка едва не сломила меня. Узор почти сложился – он уже пульсировал под пальцами, будто живое существо, готовое вот‑вот раскрыться во всей красе. Но в последний момент из ниоткуда налетел ледяной сквозняк, свечи погасли, а спицы выскользнули из рук. Когда я подняла упавшее полотно, оно оказалось… пустым. Ни единого следа узора – только гладкая, ничем не примечательная ткань.

И вот теперь – четвёртая попытка. Сегодня всё было иначе.

Воздух в мастерской словно сгустился, наполнившись едва уловимым гулом – не раздражающим, как прежде, а убаюкивающим, будто далёкий шёпот моря. Тени на стенах лежали непривычно ровно, без суетливых колебаний, а свет лампы, казалось, мягко поддерживал мои движения, подсвечивая каждую петлю.

Но самое странное – спицы в руках. Они больше не казались просто инструментом. Нет, они жили. Их резные ручки чуть теплели под пальцами, а металл издавал едва слышный звон – не тревожный, а словно бы ободряющий. Они будто знали, что делать.

Я глубоко вдохнула, сосредоточилась – и начала.

Первые петли пошли легко, почти сами собой. Нить послушно скользила, подчиняясь малейшему движению пальцев. Я вела нить по схеме, и каждое движение превращалось в маленький ритуал, в танец пальцев и металла, в диалог с тайной, спрятанной в переплетении петель. Лёгкий взмах – и нить, послушная, как дыхание, ложится изящной дугой, образуя накид, будто первый штрих на холсте невидимого художника. Затем – аккуратное стягивание: две петли сливаются воедино, создавая чёткий рельеф, который придаёт узору объём и характер, словно резкая черта на лице, выражающая волю. А следом – самый хитрый момент: обратный виток. Здесь нить словно сопротивляется, но я мягко направляла её, заставляя идти против привычного течения, нарушая законы обычного вязания, чтобы открыть дверь в иную реальность. И наконец – ещё один накид, завершающий штрих, который вдыхал жизнь в узор: он не просто украшал полотно, а наполнял его едва уловимым трепетом, будто сердце, готовое забиться в полную силу.

С каждым новым рядом полотно оживало под моими руками. Это уже не было просто вязанием – это было

творение. Узор пульсировал, словно сердце, его линии перетекали друг в друга, создавая завораживающий ритм. Я чувствовала, как ткань под пальцами становится теплее, как она отвечает на мои прикосновения.

А потом… я услышала.

Не словами – ощущениями. Лёгкий шёпот, пробегающий по коже, едва уловимая мелодия, звучащая в унисон с биением сердца. Узор говорил со мной – не через разум, а через пальцы, через тепло пряжи, через ритм движений. Он словно шептал: «Да, вот так… ещё чуть‑чуть… ты почти поняла…»

И в этот миг мне показалось: ещё одна петля – и я наконец увижу его суть. Не глазами – всем существом.

И тогда я решилась на самое сложное – центральный узел. Тот самый элемент, ради которого всё и затевалось: он должен был связать разрозненные части узора в единое целое, превратить хаотичное переплетение нитей в живую, дышащую структуру. Я замерла на миг, собираясь с духом – будто альпинист перед решающим рывком к вершине.

Пальцы дрогнули. Всего на мгновение. Еле уловимый сбой в ритме – но этого оказалось достаточно.

В голове прокручивала схему: «три петли вместе с наклоном влево». Движения уже стали привычными, почти инстинктивными – и именно это, наверное, сыграло злую шутку. Рука действовала быстрее мысли: вместо плавного разворота влево спицы скользнули вправо. Крошечная ошибка. Почти незаметная – если не знать, куда смотреть.

«Ну вот, – пронеслось в голове, – опять я перепутала лево с правым. Может, мне просто стоит носить напульсники с надписями: „Это левая рука, честное слово!“?»

Но мир уже услышал.

Сначала пришла тишина – не просто отсутствие звуков, а абсолютная тишина, в которой даже биение сердца казалось непозволительной дерзостью. Я перестала дышать, заворожённая этим безмолвием, похожим на паузу перед грозовым раскатом.

«Интересно, – мелькнула глупая мысль, – если я сейчас чихну, это будет считаться нарушением космического баланса?»

Потом – лёгкое дрожание воздуха. Не ветер, нет. Скорее ощущение, будто кто‑то провёл пальцем по туго натянутой струне, пробуждая в ней едва уловимую вибрацию. Она прокатилась по мастерской, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Спицы выскользнули из рук – не упали, а словно оттолкнулись, будто металл вдруг обрёл собственную волю. Пряжа рванулась вверх, превращаясь в вихрь разноцветных нитей. Они кружились, переплетались, образовывали причудливые спирали – и каждая вспышка цвета (алый, золотой, лазурит) на мгновение ослепляла.

«О, – подумала я, – вот это шоу! Жаль, зрителей нет. Хотя… может, это и к лучшему. Представляю заголовки: „Местная вязальщица устроила цветной апокалипсис в собственной мастерской“».

А затем – рывок. Не тело. Сознание.

Я попыталась ухватиться за край стола – но пальцы прошли сквозь дерево, как сквозь туман. Ощущение было до жути странным: я знала, что стол должен быть твёрдым, но не могла найти опору. Мир вокруг растворялся: окно превратилось в размытое пятно, альбом с заклинаниями растаял, словно нарисованный на воде, лампа погасла без единого звука.

«Класс, – мысленно фыркнула я, – теперь я знаю, как чувствует себя кот, когда его пытаются запихнуть в переноску. Только переноска – это сама реальность, а я – тот самый сопротивляющийся кот».

Всё поглотил ослепительный серебристый свет. Он не жёг – он разбирал. Не на молекулы, нет, а на что‑то более тонкое: на мгновения, на образы, на обрывки мыслей. Я чувствовала, как меня расплетают, как узор, – аккуратно, методично, будто невидимые спицы вынимают петлю за петлёй из полотна моей сущности.

«Это не должно было случиться», – пронеслось в голове, но мысль тут же рассыпалась, подхваченная световым вихрем.

И было поздно. Когда свет погас, я стояла посреди незнакомой комнаты. На первый взгляд – моя мастерская.

Та самая. Но… что‑то было не так.

Зеркало на стене покрывали трещины – не случайные царапины, а узор, напоминающий паутину, сплетённую из тьмы. Пряжа на полке потеряла цвет: некогда яркие мотки превратились в унылую чёрно‑белую гамму, словно мир забыл, что такое краски. А в воздухе висел чужой запах – не тёплый аромат шерсти и воска, к которому я привыкла, а что‑то металлическое, ледяное, от чего по спине пробегал неприятный озноб.

«Ну и декоратор тут работает, – мысленно прокомментировала я. – Чёрно‑белый интерьер, минимализм, атмосфера безысходности… Кто‑нибудь, вызовите уже стилиста для этой реальности!»

Я медленно подняла руку, проверяя реальность. И тут же замерла.

Моя тень… не повторяла движений.

Она стояла чуть в стороне, отделённая от меня невидимой границей. Её очертания были чёткими, почти вызывающими – и это было страшнее всего. Тень смотрела на меня. А потом – улыбнулась. Не тёплой, дружелюбной улыбкой, а чем‑то холодным, рассчитанным, будто она знала то, чего не знала я.

– Ну вот, – вздохнула я, пытаясь сохранить остатки самообладания, – только не говорите, что это мой личный кошмар теперь будет моим гидом. Хотя… могло быть и хуже. Могла бы, например, в чайник превратиться. Или в кактус. Представляете: «Осторожно, кактус с магическими способностями!»

Тень не ответила. Только чуть склонила голову, словно говоря: «Посмотрим, что ты скажешь дальше».

«Ага, – подумала я, – значит, у нас тут молчаливый собеседник. Отлично. Теперь мне нужно научиться общаться с тенью, которая смотрит на меня как на недовязанный носок. Просто прекрасно».

Глава 2. «Ну и селфи у нас вышло…»

Я всё ещё пыталась осмыслить происходящее, когда заметила зеркало. Оно стояло в углу – то самое, привычное, в резной раме из тёмного дерева. Только теперь рама казалась… испорченной. Узоры на ней словно поплыли, будто воск под солнцем, а само зеркало больше напоминало поверхность пруда после брошенного камня – рябь, трещины, искажённые отблески.

– Ну ладно, – пробормотала я, делая шаг вперёд. – Давай посмотрим, что тут у нас за «зеркальная версия Аэль‑Тари».

Подойдя ближе, я замерла, словно наткнувшись на невидимую преграду. Сердце колотилось где‑то в горле, а в висках пульсировало: «Это не может быть правдой…»

В отражении стояла я. Но… не совсем.

Первое, что бросилось в глаза, – цвета. Они словно выцвели, растеряли свою жизненную силу. Всё выглядело приглушённым, будто кто‑то взял мою яркую реальность и аккуратно «выжал» из неё краски, оставив лишь бледные тени былого великолепия.

Зелень за окном превратилась в серовато‑бирюзовую дымку – не сочную, живую, а какую‑то потустороннюю, будто мир за стеклом погрузился в вечный полумрак. Алые цветы на подоконнике, которые ещё утром радовали глаз насыщенным, почти кричащим оттенком, теперь выглядели как блёклые розовые пятна, лишённые объёма и глубины. Даже их очертания казались размытыми, словно художник в последний момент передумал доводить работу до конца.

Я невольно подняла руку к волосам – моим любимым, огненно‑рыжим, в которых, как говорила наставница, «застряли лучи закатного солнца». Сейчас они выглядели так, будто их слегка припорошили пеплом. Вместо живого, переливающегося пламени – тусклый, серовато‑медный оттенок, от которого веяло чем‑то древним, забытым.

«Ну вот, – мысленно вздохнула я, проводя пальцами по пряди. – А ведь я так гордилась этим огненным оттенком… Теперь выгляжу как выцветшая открытка из бабушкиного альбома. Интересно, а если я тут останусь подольше, превращусь в чёрно‑белое фото?»

Но цвета были лишь началом странностей.

Второе – движение. Мир по ту сторону зеркала двигался медленнее. Не просто чуть‑чуть, а так, будто время там текло по иным законам.

Листья за окном опадали с ленивой грацией, словно плавали в густом сиропе. Каждый их поворот, каждый изгиб казался растянутым, преувеличенно плавным. Я смотрела на них, пытаясь уловить ритм, но он ускользал – будто я пыталась поймать пальцами музыку.

Решив проверить, я медленно подняла руку. И тут же почувствовала сопротивление – не физическое, а какое‑то… иное. Моя ладонь двигалась так, будто я пыталась протиснуться сквозь невидимую вязкую массу. Каждое движение требовало усилий, будто воздух вокруг превратился в густое желе, которое не желало отпускать меня.

Я сжала пальцы в кулак – отражение повторило жест, но с задержкой. Разжала – снова задержка. Помахала ладонью – зеркальная я лишь слегка шевельнула пальцами, словно ей было лень завершать движение.

«Так, – подумала я, наблюдая за этой замедленной копией себя. – Либо я попала в мир, где все ходят под водой, либо здесь просто забыли перемотать пружину времени. Интересно, если я закричу, звук тоже будет растягиваться, как резина?»

Я приоткрыла рот, собираясь произнести что‑то – хотя бы своё имя, – но замерла. Вдруг осознала: если звук тоже подчиняется этим странным законам, то мой голос превратится в протяжный, почти потусторонний стон.

Вместо этого я просто смотрела на своё отражение – на эту почти меня, которая жила в другом ритме, в другой реальности. И чем дольше я разглядывала её, тем сильнее становилось ощущение, что это не просто искажённая копия. Это был кто‑то другой. Кто‑то, кто наблюдал за мной из‑за стекла с холодным, расчётливым вниманием.

Я открыла рот, собираясь произнести что‑то простое – обычное «привет», которое тысячи раз слетало с моих губ. Но то, что получилось, заставило меня вздрогнуть.

– При‑ве‑ет…

Звук вышел растянутым, почти певучим, будто я вдруг решила исполнить мантру или запела в замедленной съёмке. Каждое звучание тянулось, словно резина, а гласные переливались друг в друга с неестественной плавностью. Я даже почувствовала, как воздух вибрирует в гортани дольше обычного – будто мой голос застрял в невидимой паутине.

Отражение в зеркале послушно повторило движение губ, но звук дошёл с задержкой – как эхо, которое не очень‑то торопится вернуться. Сначала я увидела, как мои зеркальные губы вытягиваются в «и», потом медленно переходят к «е», а когда я уже закончила фразу, отражение всё ещё дотягивало последний слог.

«Ну и концерт», – пронеслось в голове.

«– Ладно, это уже начинает пугать», – сказала я, на этот раз стараясь говорить чётко и быстро, чтобы проверить, изменится ли что‑то.

По моим ощущениям, речь звучала нормально – ну, может, чуть напряжённее, чем обычно. Но отражение снова не поспевало: мои губы уже сомкнулись после слова «пугать», а там они всё ещё неторопливо выводили последний слог, будто смаковали его вкус.

Я невольно хихикнула, но тут же осеклась – смех тоже растянулся, превратившись в какое‑то странное, протяжное «ха‑а‑а‑а».

«О нет. Только не это. Я теперь что, буду разговаривать как призрак из старого фильма ужасов?»

Чтобы окончательно проверить границы этого безумия, я подняла руку и помахала зеркалу – просто, без затей.

Отражение отреагировало… но не сразу. Секунда ушла на то, чтобы сигнал прошёл сквозь искажённое пространство. Потом зеркальная рука начала подъём – плавно, почти балетно, с такой грацией, которой я сама никогда не обладала. Её движения были до странности изящными: пальцы слегка изгибались, запястье поворачивалось под идеальным углом, а локоть не дёргался, как у меня, а скользил по воздуху, будто его вели невидимые нити.

Когда зеркальная ладонь наконец достигла высшей точки, моя уже давно опустилась.

– Так, – вздохнула я, скрещивая руки на груди. – Если это моя зеркальная копия, то она явно не торопится жить. Может, ей просто лень? Или это местная мода – двигаться как медуза в аквариуме?

Я сделала паузу, ожидая реакции. Отражение, конечно же, не спешило отвечать. Оно всё ещё заканчивало мою фразу: губы медленно складывались в слово «аквариуме», а глаза – те самые холодные, не мои глаза – смотрели прямо на меня с каким‑то почти насмешливым спокойствием.

«Ладно, – подумала я, – если это игра, то правила мне не нравятся. Кто здесь кого копирует? И почему у неё такой вид, будто она знает, что‑то, чего не знаю я?»

Я наклонилась ближе к зеркалу, почти касаясь носом холодного стекла.

– Слушай, – произнесла я медленно, стараясь говорить чётко, – если ты собираешься быть мной, то хотя бы научись делать это быстрее. У меня, между прочим, дел полно!

Отражение моргнуло. Или мне показалось?

«Нет, точно моргнуло!»

Я отпрянула, сердце заколотилось быстрее.

– Ну вот, – пробормотала я, – теперь ты ещё и мигаешь. Что дальше? Начнёшь петь?

В зеркале мои губы дрогнули. На этот раз – раньше, чем мои.

Я сделала шаг назад, пытаясь охватить взглядом всю картину целиком. Мозг лихорадочно фиксировал детали, словно пытался составить каталог аномалий.

Комната в отражении выглядела почти идентично моей мастерской – те же полки, тот же стол, те же знакомые очертания предметов. Но… неправильно. Будто кто‑то взял мой привычный мир, встряхнул его, как кубик Рубика, и собрал обратно – но не совсем так, как было.