Скорая помощь для нелюдей

Она обернулась.

Призрак смотрел на неё серьёзно. Слёзы на его щеках высохли — впервые с тех пор, как она вошла.

— Те трое, которые приходили. Они не шутили. Если ты действительно будешь лечить нелюдей бесплатно — они тебя убьют. Не сегодня, так завтра. Рано или поздно.

— Я знаю, — сказала Вера.

— И тебя это не останавливает?

Вера посмотрела на чемоданчик. На потрёпанные бинты, торчащие из кармана. На свою руку — всё ещё с царапиной от клюва Клюва.

— Я фельдшер, — ответила она. — Моя работа — спасать. Не считать деньги. И не бояться.

Она вышла на улицу.

Клюв сидел на крыше кареты.

— Ну как? — спросил он.

— Поехали. Пока оборотень не задохнулся.

— А те трое?

— Что они? — Вера забралась внутрь. — Пусть приходят.

— Ты смелая.

— Нет. Я просто устала бояться.

Карета тронулась.

Скелеты зацокали копытами.

Вера сидела на жёстком сиденье, и её трясло. Не от страха — от злости.

— Алхимик Тео, — сказала она вслух.

— Что? — спросил Клюв из-за дверцы.

— Запомнить надо. Южная улица, подвал.

— Ты к нему поедешь?

— Когда разберусь с оборотнем. И с гильдией. И с остальным.

Вера помолчала.

— Как думаешь, он сможет повторить супрастин? — спросила она.

— Кто?

— Тео.

— Не знаю, — ответил Клюв. — Он год пытался повторить чужое зелье от кашля. Взорвал три колбы, два котла и соседский сарай.

— И что, повторил?

— Нет, — честно сказал ворон. — Но сарай получился красивый.

Вера закрыла глаза.

— Ты не оптимист.

— Я ворон, — ответил Клюв. — Мы видим трупы раньше, чем их находят люди. Оптимизм — это для самоубийц.

Карета свернула за угол.

Впереди был новый вызов.

Из конюшни донесся всхлип — Бартоломью снова плакал. В этот раз — почему-то громче обычного.

— Что с ним? — спросила Вера.

— Боится, — ответил Клюв. — Он всегда так, когда появляется надежда. Плачет от страха, что она не оправдается.

— Надежда на что?

— Что ты не умрёшь. Что ты не сбежишь. Что мы не зря ждали.

Карета повернула на тракт.

— А ты? — спросил Клюв.

— Что я?

— Ты боишься?

Вера помолчала. Потом ответила:

— Я фельдшер. Я боюсь только одного — не успеть.

Вера закрыла глаза и попыталась вспомнить всё, что знала об извлечении инородных тел из дыхательных путей.

Пасть с клыками. Вес под центнер. Агрессия от боли.

— Ты справишься, — сказал Клюв из-за дверцы.

— Откуда ты знаешь?

— У меня чутьё. Воронье.

— Воронье чутьё — это когда вы дохлятину за версту чуете.

— Вот именно. Ты не пахнешь дохлятиной. Значит, жить будешь.

Вера усмехнулась — первый раз за этот бесконечный день.

Карета выехала на главную улицу, скелеты зацокали быстрее, и конюшня с плачущим призраком осталась позади.

Глава 3. Оборотень и куриная кость

Карета остановилась так резко, что Вера чуть не слетела с сиденья.

— Приехали, — каркнул Клюв снаружи. — Таверна «Кривой пень». Твой пациент внутри.

Вера выбралась наружу, поправила лямку чемоданчика.

Таверна оказалась низким бревенчатым зданием с покосившейся вывеской, на которой кто-то когда-то изобразил сосну в виде вопросительного знака. Дверь была массивной, дубовой, с железной ручкой в виде волчьей головы. Из-за двери доносился шум — не музыка и не разговоры. Хрип. Кашель. И отчаянный, срывающийся на визг голос:

— Не умирай! Слышишь? Не смей!

Вера толкнула дверь и шагнула внутрь.

Таверна внутри оказалась больше, чем казалась снаружи. Низкие потолки с коптящими масляными лампами, запах жареного мяса, старого эля и страха. Пол был усыпан опилками — видимо, для крови. Вера сделала мысленную пометку: местные травматологи готовятся к худшему заранее.

В центре зала, за грубо сколоченным столом, на лавке сидел парень.

Сначала Вера подумала, что он просто крупный. Потом поняла: крупный — это не то слово. Он был массивным. Плечи — как у шкафа. Руки — как бревна. Из-под рубахи, натянутой на груди, виднелась тёмная поросль — не щетина, а шерсть. Короткая, жёсткая, звериная.

Его лицо было синим.

Не бледным, не серым — синим. Тот оттенок, который у человека появляется за пару минут до остановки сердца.

Парень сидел, вцепившись пальцами в край стола, и хрипел. Каждый вдох давался ему с таким трудом, будто он пытался втянуть воздух через трубочку для коктейля.

Рядом с ним суетился другой парень — поменьше, без шерсти на руках, с таким же испуганным лицом, но без синевы.

— Ты кто? — спросил он, увидев Веру.

— Фельдшер, — ответила Вера, опускаясь на колени перед синим парнем. — Давно не дышит?

— Минуты три. Может, четыре. Он подавился, я пытался… руками… но он большой, я не мог…

— Чем подавился?

— Кость. Куриная. На спор.

Вера мысленно выругалась. Куриные кости — худший вариант. Тонкие, острые, могут перфорировать трахею при любом неловком движении.

— Как его зовут?

— Гром.

— А тебя?

— Вихрь. Я его брат.

Вера посмотрела на синего Грома. Пульс на шее — есть, слабый, аритмичный. Зрачки — расширены, но реагируют. Сознание — угнетённое, но не потерянное. Парень смотрел на неё мутными глазами, пытаясь что-то сказать, но издавал только булькающие звуки.

— Не говори ничего, — сказала Вера. — Кость застряла в горле. Я попробую её выдавить. Будет больно.

Гром кивнул — едва заметно, но кивнул.

Вера встала позади него. Ей пришлось встать на лавку, чтобы дотянуться — парень в сидячем положении был выше неё ростом. Она обхватила его руками спереди, сцепила замок чуть ниже грудины.

Приём Геймлиха на человеке она делала сотни раз. На учебных манекенах, на тренажёрах, на реальных пациентах — в кафе, на улице, в машине скорой. Но те пациенты были людьми. С нормальными рёбрами, нормальными размерами, нормальной анатомией.

У Грома рёбра были толще. И под рёбрами — не мышцы, а стальные канаты.

— Держи его, — бросила Вера брату. — Чтобы не упал.

Вихрь вцепился в плечи Грома.

Вера рванула.

Резко, сильно, всем весом.

Парень не сдвинулся. Ничего не произошло. Только хрип стал отчаяннее.

— Ещё раз, — сказала Вера себе.

Она разжала руки, сцепила их выше — почти под самую грудину. И рванула снова, вкладываясь всем корпусом, как учили на курсах: «Не бойтесь сломать рёбра. Живой без рёбер лучше мёртвого с целыми».

Хруст.

Не кости — рёбер.

Гром дёрнулся, кашлянул — и из его пасти вылетела куриная кость. Маленькая, острая, обломанная с одного конца. Она пролетела через всю таверну и вонзилась в деревянную стену, пробив её на полпальца.

В зале повисла тишина.

Гром дышал.

Сначала хрипло, с присвистом, с кашлем. Потом — глубже, громче, ровнее. Синева начала спадать с его лица — медленно, от губ к скулам, от скул к глазам.

— Кашель, — сказала Вера, спрыгивая с лавки. — Пусть кашляет. Остатки кости могут быть в бронхах.

Вихрь смотрел на неё как на божество.

— Ты… ты его спасла.

— Я сделала свою работу.

Гром закашлялся, сплюнул на пол комок мокроты с прожилками крови. Нормально — после такой травмы слизистой. Потом поднял голову и посмотрел на Веру.

— Глаза у него были человеческими, — заметила Вера мысленно. — Хотя всё остальное — уже нет.

— Спасибо, — прохрипел Гром. Голос звучал как скрежет камней. — Я думал… всё.

— Я тоже, — признался Вихрь.

Вера уже открыла чемоданчик, чтобы проверить зрачки и послушать лёгкие (фонендоскоп, слава богу, работал), когда позади раздался новый голос:

— Что здесь произошло?

Обернулась.

В дверях стоял мужчина. Высокий, седой, с жёсткими чертами лица и такими же жёсткими, жёлто-карими глазами. Он был одет в простую кожаную куртку, но держался так, будто на нём был мундир генерала.

— Отец, — сказал Вихрь. — Гром подавился. А она… — Он кивнул на Веру. — Она его спасла.

Отец перевёл взгляд на Веру.

Она чувствовала этот взгляд — сканирующий, оценивающий, опасный. Как рентген. Как у хирурга перед операцией.

— Ты фельдшер? — спросил он.

— Да.

— Из каких?

— Из человеческих, — ответила Вера, убирая фонендоскоп. — Ваш сын подавился куриной костью на спор. Я провела приём Геймлиха. Рёбра треснули, но дыхательные пути свободны. Дня три будет кашлять с кровью. Если начнёт задыхаться — вызывайте снова.

Отец молчал несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— Ты лечишь тех, кого магия не берёт, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Я лечу всех, — ответила Вера. — Кого берут лекарства, а кого — руки. Магия тут ни при чём.

— Это опасно.

— Я знаю.

— Очень опасно.

Отец шагнул к ней. Теперь он стоял в двух шагах — высокий, мощный, пахнущий лесом и стаей. Вера не отступила. Она стояла на месте, сжимая ручку чемоданчика.

— Меня зовут Бор, — сказал он. — Я глава рода.

— Вера.

— Я запомню твоё имя, Вера. И мой род запомнит. — Он положил руку на плечо Грома, который уже пытался встать с лавки. — Ты спасла моего сына. Мы платим долги.

— Я не ради платы, — сказала Вера.

— Тем хуже.

Бор повернулся и вышел из таверны. Гром и Вихрь поплелись следом, но перед уходом младший брат обернулся:

— Приходи в гости! Мама испечёт пирог!

Вера осталась одна посреди таверны. С чемоданчиком в руке. С хрустом чужих рёбер в ушах. С запахом эля и страха в ноздрях.

Клюв сидел на подоконнике — когда он туда залетел, Вера не заметила.

— Ты слышал? — спросила она.

— Всё.

— Что ты думаешь?

Ворон помолчал, чистя клюв о лапу. Потом сказал:

— Глава рода сказал, что ты опасна. Он не угрожал. Он предупреждал. — Клюв склонил голову. — Те, кто лечат тех, кого магия не берёт, долго не живут. Уж слишком много кому переходят дорогу.

— Я слышала это уже сегодня.

— Ты услышишь это ещё много раз. Вопрос в том, когда перестанешь слушать.

Вера закрыла чемоданчик.

— Поехали, — сказала она. — Там, наверное, уже новый вызов.

— Всегда новый, — каркнул Клюв, взлетая.

Вера вышла из таверны. Скелеты лошадей ждали — оранжевые огоньки в глазницах, терпеливые костяные ноги. Карета стояла чуть в стороне, под старой берёзой, и смотрелась в этом пейзаже так же странно, как сама Вера.

Она забралась внутрь, села на сиденье, положила чемоданчик на колени.

Карета тронулась.

Стук копыт. Скрип колёс. Голос Клюва снаружи:

— Не думай о рёбрах. Треснувшие рёбра заживают. А мёртвые — нет.

— Я знаю.

— Тогда молодец.

Вера закрыла глаза и попыталась не думать о том, как хрустнули кости под её руками. Не думать — не получилось.

Глава 4. Роды у горгульи

Карета остановилась.

Вера не успела продохнуть после оборотня. Даже чемоданчик не закрыла — так и сидела с ним на коленях, переваривая хруст чужих рёбер и предупреждение седого главы рода.

— Новый вызов, — каркнул Клюв снаружи. — Срочный.

— Дай угадаю, — сказала Вера, выбираясь наружу. — Василиск с аппендицитом?

— Горгулья. Роды. Трое суток не может разродиться.

Вера остановилась.

— Трое суток?

— Трое. Местные повитухи уже молятся всем богам. Маги не помогают — каменная плоть блокирует заклинания. — Клюв спрыгнул с крыши, прошёлся по земле. — Короче, ты последняя надежда.

— Я фельдшер, а не акушер.

— А здесь фельдшер — это и акушер, и хирург, и психиатр. — Ворон склонил голову. — Привыкай.

Вера выдохнула. Посмотрела на чемоданчик. Вспомнила, что там осталось: один адреналин, пол-ампулы супрастина, но-шпа, бинты, скальпель. И медицинский вакуум — тот самый, перемотанный синей изолентой.

— Адрес? — спросила она.

— Северная скала. Это за городом, в получасе езды. — Клюв взлетел на крышу. — Садись, фельдшер. Роженица не ждёт.

Карета тряслась по ухабам, а Вера сидела и прокручивала в голове всё, что знала о родах у горгулий.

Ничего.

Она не знала ничего. В её мире горгулий не существовало. В учебниках по акушерству не было главы «Каменные дети: осложнения и тактика». В симуляционных центрах не было тренажёров с гранитной промежностью.

Она ехала в никуда, надеясь на чудо.

— Ты боишься? — спросил Клюв из-за дверцы.

— Нет, — ответила Вера. — Я просчитываю риски.

— Ты боишься.

Вера промолчала.

Северная скала оказалась именно тем, чем обещала быть — скалой. Серой, массивной, с отвесными стенами и плоской вершиной. У подножия — несколько деревянных построек, вросших в камень. Одна из них была домом — низким, широким, с узкими окнами-бойницами.

Возле дома толпились люди.

Вера насчитала с десяток — женщины в тёмных платках, мужчины с мрачными лицами, дети, которые не понимали, что происходит, но чувствовали общее напряжение. Все они расступились, когда Вера подошла к двери.

Внутри пахло кровью, камнем и отчаянием.

В полумраке Вера разглядела кровать — массивную, дубовую, на которой лежала женщина. Горгулья. Впервые Вера видела горгулью так близко.

Кремнева была крупной. Не толстой — массивной. Широкие плечи, мощные руки, серая, с синеватым отливом кожа, которая казалась гладкой на вид, но на ощупь должна была быть твёрдой, как камень. На лбу — два небольших выступа, зачатки рогов. Крылья — сложенные вдоль спины, кожистые, с перепонками, сейчас бледные и обвисшие.

Но главное — живот.

Огромный, твёрдый, напряжённый. Кремнева лежала на спине, вцепившись пальцами в деревянные перила кровати, и дышала — тяжело, хрипло, через раз. Лицо её было мокрым от слёз.

Каменных слёз. Они стекали по щекам медленно, густыми каплями, и застывали на подушке серыми шариками, похожими на дробь.

— Кто ты? — спросила Кремнева, не открывая глаз.

— Фельдшер. Вера.

— Ты пришла помочь?

— Да.

— Маги не смогли. Сказали, каменная плоть блокирует заклинания. — Кремнева открыла глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у кошки или ящерицы. — Чем ты поможешь?

— Руками, — ответила Вера. — И головой.

Она поставила чемоданчик на табурет, расстегнула замки.

— Сколько дней ты пытаешься разродиться?

— Трое.

— Схватки?

— Были. Теперь нет. Дети затихли.

Вера подошла к кровати, опустилась на колени. Пол зала в мелких каменных крошках — видимо, от содранной кожи. Коснулась живота Кремневой.

Камень под пальцами был тёплым. Живым. Гладким, но податливым — не так, как у человека, но и не как у настоящей скалы.

Вера нащупала положение детей. Двое — головкой вниз, правильно. Третий — поперёк, ножками к выходу.

— Трое, — сказала она. — Один лежит неправильно.

— Я знаю, — прошептала Кремнева. — Повитухи говорили. Они ничего не могут сделать. Руки у них слабые.

Вера подняла голову, огляделась.

Повитухи стояли в углу — две женщины в тёмных платьях, с испуганными лицами. Одна теребила край фартука, вторая шептала молитву.

— Выйдите все, — сказала Вера. — Останусь я и Кремнева.

— Но мы должны…

— Выйдите, — повторила Вера. Голос не терпел возражений.

Повитухи вышли. Дверь закрылась.

— Что ты будешь делать? — спросила Кремнева.

— Сначала попробую повернуть третьего. Если не получится — буду доставать вакуумом.

— Что такое вакуум?

— Присоска. — Вера достала из чемоданчика инструмент. Перемотанный синей изолентой, поцарапанный, видавший виды. — Пылесос для детей.

Кремнева посмотрела на вакуум, потом на Веру.

— Ты странная.

— Я фельдшер. Привыкай.

Вера намыла руки — в тазу стояла тёплая вода, видимо, для повитух. Мыла не было, но была зола. Вера отмылась золой, как учили в полевых условиях. Потом достала скальпель — стерильный, в упаковке — и разрезала каменную оболочку вокруг родовых путей.

Камневидная кожа поддавалась хуже, чем человеческая. Пришлось резать в два слоя, почти не дыша. Кровь — тёмная, густая, как застывшая смола — выступила на разрезе, но быстро остановилась. Анатомия горгулий была экономной.

— Будет больно, — сказала Вера.

— Мне уже больно, — ответила Кремнева. — Делай.

Вера ввела руку внутрь. Тесно, очень тесно. Каменные стенки давили на кисть, мешая двигаться. Она нащупала третьего ребёнка — он лежал поперёк, уткнувшись головой в бок матери.

— Мне нужно его повернуть, — сказала Вера. — Это будет неприятно.

— Я выдержу.

Вера взялась за ребёнка — скользкого, твёрдого, с острыми краями. Крошечные крылья, сложенные вдоль тела. И головка — с двумя бугорками, будущими рожками, как у матери.

Она начала поворачивать. Медленно, плавно, миллиметр за миллиметром. Ребёнок сопротивлялся — казалось, он не хотел выходить. Или не мог.

Кремнева закричала. Не громко — приглушённо, сквозь зубы. Её пальцы впились в перила, оставляя глубокие борозды в дереве.

— Терпи, — сказала Вера.

— Я терплю.

Третий ребёнок поддался. Вера развернула его головкой к выходу — и почувствовала, как схватка накрыла матку.

— Тужиться, — сказала Вера. — Сильно.

Кремнева закричала — на этот раз громко, как человек. И из неё вышла вода. Тёмная, с примесью крови и мелких каменных осколков.

Вера подхватила ребёнка.

Маленькая горгулья. С голубыми глазами и крошечными рожками на лбу. Мокрая, тёплая, живая.

— Первый, — сказала Вера, отдавая малышку матери.

Кремнева взяла дочь дрожащими руками, прижала к груди. И заплакала — каменными слезами, которые капали на голову новорождённой и застывали в волосах серыми горошинами.

— Ещё, — сказала Вера. — Не расслабляться.

Второй пошёл легче. Правильное положение, сильные схватки, почти без крови. Через десять минут Вера держала мальчика — крупного, тяжёлого, с острыми когтями на руках.

— Почти, — сказала она. — Последний.

Третий застрял. Вера видела головку, но плечики не проходили — каменные стенки сузились, не пускали.

— Вакуум, — сказала Вера.

Она достала инструмент, проверила целостность изоленты. Приложила к головке ребёнка, создала разрежение.

И потянула.

Медленно. Без рывков. Только что не вырвать голову. Только что не повредить шейку.

Ребёнок пошёл. Плечико — второе — и всё тело.

Вера подхватила третьего — девочку, самую маленькую, самую слабую. Девочка не дышала.

— Не смей, — сказала Вера, переворачивая малышку и похлопывая по спинке.

Тишина.

Второй хлопок. Третий.

Девочка кашлянула — тонко, жалобно — и закричала.

Вера выдохнула. Выпрямилась. Колени тряслись, руки в крови и слизи. Рядом стоял чемоданчик с вывалившимися бинтами — она не заметила, когда они выпали.

— Трое, — сказала Вера. — Две девочки, один мальчик. Здоровы.

Кремнева смотрела на детей, прижатых к груди, и плакала. Каменные слёзы стекали по её щекам, застывали на подушке, но она не вытирала их — боялась отпустить детей.

— Ты спасла их, — сказала она тихо, хрипло. — И меня.

— Я сделала свою работу.

— Ты сделала больше.

Вера собирала инструменты, складывала обратно в чемоданчик. Третий вакуум был испорчен — изолента отклеилась, присоска треснула. Придётся чинить.

— Ещё нужно обработать швы, — сказала Вера. — Ты резаная. Кровотечения нет, но раны могут воспалиться.

— Повитухи справятся.

— Пусть тогда зайдут.

Вера позвала. Повитухи вбежали с криками ужаса и восторга, увидев детей. Они засуетились вокруг Кремневой, начали что-то причитать, мыть, зашивать.

Вера отошла к стене, прислонилась спиной к холодному камню. В каменной кладке была выемка — почти ниша. Она сползла по стене вниз, села на пол, вытянув ноги. Пол был холодным, но сейчас это казалось приятным — хоть что-то, кроме усталости.

— Ты как? — спросил Клюв. Он сидел на подоконнике — Вера снова не заметила, когда он залетел.

— Устала.

— Я вижу.

— Трое детей. Трое суток. Один вакуум на изоленте.

— Ты справилась.

— Я почти убила третьего.

— Но не убила.

Вера закрыла глаза.

— Вера, — позвал Клюв.

Она открыла глаза.

Кремнева лежала на кровати, окружённая повитухами. Дети — трое свёртков, завёрнутых в мягкие серые тряпицы — лежали рядом с ней, уткнувшись в каменную грудь. Кремнева смотрела на Веру. Жёлтые глаза, вертикальные зрачки. В них не было благодарности — в них было что-то большее.

— Подойди ко мне, — сказала Кремнева. Голос был слабым, но в нём чувствовалась сила, которая не может исчезнуть за три дня родов.

Вера поднялась. Ноги затекли, пришлось опереться о стену. Она подошла к кровати.

Кремнева протянула руку — тяжёлую, каменную ладонь вверх.

Вера вложила свою руку.

— Я твой должник навек, — сказала Кремнева. — Если надо кого раздавить — я тут. Даже если это будет сам архимаг.

— Тебе нельзя давить, — ответила Вера. — У тебя швы.

Кремнева хрипло рассмеялась — первый раз за три дня, наверное.

— Ты странная, фельдшер.

— Я врач скорой помощи. Привыкай.

Вера убрала руку. Посмотрела на детей — маленькие каменные комочки с крошечными крыльями. Один из них, третий, тот самый, пошевелил пальцами — тонкими, острыми, как иглы.

— Как их зовут? — спросила Вера.

— Первая — Гранит. Вторая — Скала. Третий — Кремень.

— Хорошие имена.

— Каменные, — ответила Кремнева и улыбнулась — впервые за три дня. Зубы у неё были острые, как у хищницы, но улыбка вышла тёплой.

Она помолчала, глядя на детей, потом подняла глаза на Веру.

— Ты говорила, лекарства кончаются?

— Да. И местные аналоги я не знаю. Аптекари дерут золотом, которого у меня нет.

— Есть один алхимик, — сказала Кремнева. — Живёт в подвале на Южной улице. Странный, люди его боятся, но зелья он варит хорошие. Без магии. — Она поморщилась — швы дали о себе знать. — Скажи ему, что ты от меня. Может, не прогонит.

— Его зовут Тео?

— Тео. — Кремнева произнесла это имя так, будто речь шла о погоде — ни тепла, ни холода. — Тео изгоем прослыл. Говорят, магии в нём нет, одна учёность. Для этого мира — хуже проклятия.

— Для моего — норма, — ответила Вера. — Спасибо.

Она взяла чемоданчик.

— Мне нужно идти.

— Помни, — сказала Кремнева. — Я помогу. Всегда.

Вера кивнула.

Она вышла на улицу, под серое небо, к карете со скелетами лошадей. Клюв уже сидел на крыше, чистил перья.

— Куда теперь? — спросила Вера.

— К алхимику, — каркнул ворон. — Кремнева дала адрес. Южная улица, подвал. Сказала, он очень странный.

— Она сказала «странный»? — Вера забралась в карету.

— «Странный, люди его боятся». — Клюв спрыгнул с крыши на дверцу. — Но зелья варит хорошие и без магии. Прямо как ты.

— Я не варю зелья. Я колю уколы.

— Для них это одно и то же.

Карета тронулась. Скелеты лошадей зацокали копытами по булыжной мостовой.

Вера сидела на жёстком сиденье, прижимая к груди чемоданчик. «Тео», — подумала она. — «Посмотрим, какой ты».

Глава 5. Алхимик Тео

Карета остановилась у покосившегося забора. Дальше дорога становилась такой узкой, что даже скелеты лошадей не пролезли бы.

Южная улица оказалась кривым проулком между глухими стенами складов и заброшенных мастерских. Булыжник здесь был выщербленным, в лужах плавала какая-то химическая радуга. Пахло гарью, кислым и ещё чем-то сладковато-гнилостным.

— Приехали, — сказал Клюв с крыши кареты. — Дом семь, подвал. Местные называют это «Нора чудака». Не удивляйся, если увидишь что-то странное.

— Ты идёшь со мной? — спросила Вера, выбираясь наружу.

— Я лучше здесь посижу. Не люблю алхимиков. От них всегда пахнет чем-то сомнительным.

— Ты ворон. Ты питаешься падалью.

— Вот именно. Я знаю толк в сомнительных запахах.

Вера вздохнула и начала спускаться по каменным ступеням. Ступеньки скользили, перил не было. У самого входа она чуть не упала — нога соскользнула с мокрого камня, и только чемоданчик, который она инстинктивно прижала к груди, помог сохранить равновесие.

Дверь была низкой, деревянной, обитой железными полосами. На двери висела табличка, вырезанная из коры: «Тео. Алхимия. Магии нет. Качество не гарантирую».

Вера постучала.

Никто не ответил.

Она постучала сильнее — кулаком, так, что дверь задрожала.

Изнутри донёсся звон стекла, глухое ругательство и приглушённое: «Сейчас! Не входите! Я взрываюсь!»

— Он всегда взрывается? — спросила Вера у Клюва, который остался наверху.

— Обычно — да. Если не взрывается — значит, заболел.

Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо — бледное, худое, с залысинами и тёмными кругами под глазами.

— Чего надо? — спросил человек хриплым голосом.

— Меня послала Кремнева, — сказала Вера, импровизируя на ходу. — Сказала, вы варите зелья без магии.

— Кремнева? — Человек поморщился. — У неё роды были тяжелые. Я ей давал отвар от воспаления. Помогло?