Скорая помощь для нелюдей

Мария Лиэль

Скорая помощь для нелюдей

Глава 1. Проснуться в карете

График третьей смены — вещь бесчеловечная по определению.

Вера знала это, когда подписывала контракт. Знала, когда получала расчётные за прошлый месяц. Знала, когда заваривала четвёртую кружку растворимого кофе и смотрела на часы.

Пятьдесят две минуты пятого утра. Третий вызов за ночь. Мужчина с болью в груди — ничего критичного, можно было и не выезжать, но диспетчер перестраховалась. Вера сделала кардиограмму, измерила давление, сказала: «Дышите глубже, вы просто переели на ночь», заполнила карту, пока водитель ругался на красный свет.

Дальше — дорога на подстанцию. Тёплая, убаюкивающая тряска.

Вера помнила, как положила голову на рюкзак. Как подумала: «Закрою глаза на минуту».

Следующее, что она осознала — запах.

Не тот запах, который бывает в машине «скорой» после суточной смены: перекись водорода, чужой пот, дешёвый кофе, резина от капельницы и немного бензина. Этот запах был другим.

Сырость. Гниющие листья. Водоросли. Болото. И ещё что-то — металлическое, искрящееся, электрическое. Как если лизнуть пальчиковую батарейку, только носом.

Вера чихнула и открыла глаза.

Потолок отсутствовал.

Вместо него — серое осеннее небо, затянутое низкими облаками. И эти облака двигались — слишком быстро, будто её что-то везло.

Её везли.

Вера села — и голова сразу закружилась. Внутри всё было вязким, замедленным, как после тяжёлого удара. Она огляделась. Жёсткое сиденье, обитое потёртым тёмно-зелёным бархатом. Деревянные стены с резными панелями. Окна, затянутые чем-то мутным, похожим на застывшую смолу. В углу — рюкзак. Синий, потёртый, с выцветшей эмблемой станции скорой помощи.

Карета.

Настоящая карета.

Стук. Ритмичный, глухой, с металлическим отзвуком.

Копыта. Но не те, к которым она привыкла.

Вера повернулась к передней стенке — там, где должна была быть занавеска. Отдёрнула её.

И замерла.

Скелеты.

Два лошадиных скелета были впряжены в карету. Кости — белые, чистые, как анатомическое пособие. Все кости — от черепов до хвостовых позвонков — соединялись тёмными, пульсирующими прожилками, похожими на гниющие нити. Эти нити медленно сокращались, как мышцы — если бы мышцы могли быть чёрными, как дёготь, и светиться изнутри тусклым багровым.

В глазницах горели огоньки. Оранжевые, маленькие, злые. Они не давали тепла — только свет, неприятный, колючий. Вера смотрела в них, и ей казалось, что огоньки смотрят в ответ.

Скелеты шли легко, без напряжения, перебирая костяными ногами по грунтовой дороге. Копыта — на самом деле кости пальцев — стучали по камням с неприятным, похожим на щёлканье позвонков звуком.

Вера смотрела на это ровно три секунды.

Потом медленно, очень медленно опустила занавеску.

— Ага, — сказала она вслух. Голос был сухим, чужим. — У меня галлюцинации.

Она зажмурилась. Открыла. Скелеты никуда не делись — она слышала их шаги, костяные щелчки, смешивающиеся со скрипом колёс. Запах — металлический, болотный — никуда не делся.

Она ущипнула себя за руку. Больно. Потом ещё раз — сильнее, до синяка.

— Не поможет, — сказал кто-то сверху.

Вера подняла голову.

На перекладине, прямо над дверцей, сидел ворон. Чёрный, лохматый, размером с кошку. Перья на его груди отливали синим — как масло на воде. Он смотрел на Веру тёмно-карими глазами — внимательно, нагло, с выражением глубокого превосходства.

В его взгляде читалось: «Я знаю что-то, чего не знаешь ты, и мне это нравится».

— Галлюцинации, — повторила Вера. — Я сплю.

— Ты так думаешь? — Ворон наклонил голову. Голос у него был скрипучим, каркающим, но слова выговаривал он чётко, даже педантично.

— Я знаю. Со мной такое бывает после суточных. Мозг перегревается. Начинает выдавать странные картинки.

— И скелеты?

— Самые странные, что у меня были.

— А я? — Ворон спрыгнул с перекладины, подлетел к Вере и клюнул её в руку.

Больно. Сильно — до крови, до ссадины. Клюв у него был острый, как игла.

— Ай! — Вера отдёрнула руку, прижала к груди. На тыльной стороне ладони алела свежая царапина, из которой медленно сочилась кровь. — Ты… ты меня клюнул.

— Клюв. Меня зовут Клюв. — Ворон вернулся на перекладину и принялся чистить клюв о лапу. — А галлюцинации не оставляют следов. А ты посмотри.

Вера посмотрела на руку. Кровь была настоящей — тёплой, липкой. Она лизнула ранку — вкус железа, соли и чего-то ещё, неуловимого.

— Это не сон, — сказала она.

— Не сон, — подтвердил ворон. — И не галлюцинации. Поздравляю. Ты теперь здесь.

Вера закрыла глаза. Посидела так несколько секунд. Потом спросила, не открывая глаз:

— Где «здесь»?

— В карете, — терпеливо ответил Клюв. — Которую везут скелеты лошадей.

— А «здесь» — это какой город?

— Никакой. Провинция. Княжество Трёх Рек, если ты про административное деление. Если про географию — западная окраина, недалеко от Гнилого болота.

— А в моём мире есть «Гнилое болото»?

— В твоём мире есть много чего, — сказал Клюв. — Но этого — нет.

Вера открыла глаза.

— И как мне вернуться?

— Никак, — спокойно ответил ворон. — Никто не возвращался. Это не командировка. Это переселение.

Она хотела спросить ещё — «почему я?», «надолго ли?», «кто тебя научил говорить?» — но карета замедлилась. Скелеты зацокали медленнее, потом остановились.

— Приехали, — сказал Клюв, спрыгивая с перекладины. — Вызов. Русалка. Омут Забытых Вод. Отёк жабр, задыхается. Синий код.

— Синий — это…

— Если не приедешь — умрёт. — Ворон клювом отдёрнул засов. — Давай, фельдшер. Покажи класс.

Вера вышла из кареты.

Ноги ступили на мокрую траву. Сырость пропитала джинсы до колен — неприятно, холодно. Вокруг — лес. Чахлые берёзы с облезлой корой, низкий кустарник, папоротник. Ветра почти нет, но воздух движется — тяжёлый, влажный, пахнущий тиной и стоячей водой.

Воздух здесь был другим. Более плотным, что ли. Каждый вдох отдавал в лёгких металлическим привкусом, как будто она дышала не кислородом, а разряженной батарейкой. Голова слегка кружилась — или это от ужаса?

В центре поляны — омут. Чёрная вода, почти неподвижная, с зеленоватой пеной по краям. В пене плавали какие-то жуки и мелкие листья.

На берегу лежала русалка.

Вера никогда не видела русалок. В её мире их не существовало. Но, видимо, её мозг прекрасно справлялся с задачей «дорисовать реальность», потому что русалка выглядела до ужаса настоящей.

Хвост — тёмно-зелёный, переливающийся, с крупной рыбьей чешуёй. Чешуя была тусклой, кое-где облезлой — как будто её тёрли об камни. Волосы — спутанные, с мелкими ракушками и кусочками ряски, прилипшими к прядям. Лицо — бледное, с синевой вокруг губ. И горло — распухшее, с какими-то щелями по бокам.

Жабры.

Три дугообразных разреза с каждой стороны шеи. Припухшие, неестественно красные, они почти не шевелились. Русалка хватала ртом воздух — широко, непродуктивно, как рыба, которую выбросили на берег. Грудь почти не поднималась.

Рядом стояли двое. Парень лет двадцати, в замызганной рубахе, с удочкой в руке — трясся, смотрел на русалку полными ужаса глазами. И старуха в тёплой серой шали, несмотря на сентябрьскую сырость — сухая, жилистая, с острым взглядом.

— Дышит? — спросила Вера, подходя ближе.

— Еле-еле, — ответила старуха. — Ты новенькая? А где маг?

— Мага не будет, — сказал Клюв, усевшись на ветку ближайшей берёзы. — Фельдшер приехала.

— Фельдшер? — переспросил парень, косясь на Веру. — А она справится?

— Помолчите оба, — бросила Вера, опускаясь на колени рядом с русалкой.

Трава была мокрой. Холод проник сквозь джинсы мгновенно. Но Вера не обращала внимания — она смотрела на пациентку, проверяя.

Дыхание — поверхностное, хриплое, с булькающим звуком. Пульс на запястье — холодная, липкая кожа, под ней тонкая, как у птицы, кость — частый, нитевидный, сто двадцать — сто тридцать ударов в минуту. Губы и пальцы синие — гипоксия. Сознание заторможенное — глаза мутные, на вопросы не отвечает. Зрачки — одинаковые, реагируют на свет — это хорошо.

Отёк Квинке.

Классика. Аллергическая реакция, отёк слизистой дыхательных путей. У человека опухали бы губы, язык, гортань. У русалки — жабры.

— Что она ела? — спросила Вера, расстёгивая чемоданчик. — Что-то новое в последние часы?

— Цветущий тростник, — сказал парень. — Она вчера попробовала. Сладкий, говорит. А сегодня утром жабры распухли. Мы сначала не поняли, а потом она дышать перестала.

— Аллерген, — кивнула Вера. — Ясно.

Она достала адреналин. Проверила ампулу на свет — раствор прозрачный, без осадка. Вскрыла зубами — руки тряслись, не слушались. Набрала в шприц. Дозу прикинула на глаз — вес пациентки примерно как у неё самой, может, чуть меньше. Лет семнадцать, не больше.

Вера положила шприц на стерильную салфетку и вернулась к жабрам.

Они были переполнены жидкостью — отёк перекрыл жаберные щели почти полностью. Только одна, самая нижняя с левой стороны, чуть приоткрывалась — на миллиметр, не больше.

Через неё Вера могла попытаться доставить воздух в лёгкие.

Но нужна была трубка. Тонкая, гибкая, стерильная.

— У тебя есть что-то вроде… — Вера обернулась к старухе. — Трубка. Полая. Чтобы воздух проходил.

— Нет, — ответила старуха.

— Соломинка. Коктейльная.

— Что?

— Неважно.

Вера достала скальпель. Сорвала упаковку зубами, вытащила инструмент.

— А если я откажусь? — спросила она себя. — Если скажу: «Нет, это не моя работа, я не буду резать чужую русалку»?

— Тогда она умрёт, — сказал Клюв с ветки. — А тебя заменят. Быстро.

Вера посмотрела на русалку. Та уже не хватала воздух — просто лежала с открытым ртом, глядя в небо мутными глазами.

— Чёрт с тобой, — сказала Вера.

Она взяла шприц — тот, в который набрала адреналин. Отсоединила иглу, срезала ножницами колпачок. Получилась короткая полая трубочка. Сантиметра три. Не стерильно, но лучше, чем ничего.

— Что ты делаешь? — испуганно спросил парень.

— Коникотомию, — ответила Вера, не поднимая головы. — Открываю доступ воздуха.

— Но у неё нет горла, у неё жабры!

— Анатомия другая, принцип тот же, — отрезала Вера. — Держите её, чтобы не дёргалась.

Старуха молча положила руки на плечи русалке. Парень замешкался, потом тоже прижал хвост к земле.

Вера пальцами левой руки нащупала жаберную щель — ту самую, нижнюю. Правой ввела трубку в разрез — осторожно, неглубоко, под углом, чтобы не порвать ткани. Трубка вошла на полсантиметра — и упёрлась.

Русалка дёрнулась, застонала — что-то нечленораздельное, похожее на «не надо».

— Надо, — сказала Вера. — Терпи.

Она наклонилась и подула в трубку.

Своими лёгкими. Без мешка Амбу, без аппарата ИВЛ, без кислорода. Вдохнула — выдохнула в трубку. Один раз. Второй.

Воздух пошёл. С хрипом, с бульканьем, не весь — часть уходила мимо, потому что трубка была недостаточно герметичной. Но часть — попадала в жабры, а оттуда — в лёгкие.

Вера подула третий раз.

Русалка закашлялась. Грудь её дёрнулась — и поднялась. Сама.

Вдох.

Медленный, со свистом, с клокотанием в груди — но вдох.

Синева с губ начала спадать — не сразу, по миллиметру. От уголков рта к центру, от центра к щекам.

Вера выпрямилась. Спина затекла, колени промокли насквозь, руки дрожали — мелкой противной дрожью.

— Дышит, — сказала она.

— Жива? — спросил парень.

— Жива.

— А ты?

— Не знаю.

Вера взяла шприц с адреналином. Уколола в мышцу, в плечо — русалка даже не почувствовала, слишком слабая была.

— Отёк спадает минут через двадцать, — сказала Вера, собирая инструменты. — Трубку вытащите, когда начнёт дышать без хрипов. Не раньше. Рану зашьёте — игла есть?

— Есть, — кивнула старуха. — Я в молодости корабельным врачом была. Зашью как надо.

— Тогда всё.

Вера встала. Колени промокли, пальцы в крови и слизи. Чемоданчик был открыт, бинты валялись на траве — она не заметила, когда выпали.

Она закрыла чемоданчик, защёлкнула замки и медленно пошла к карете. Ноги не слушались — она спотыкалась на каждом шагу.

Клюв уже сидел на крыше.

— Неплохо, — сказал он, когда Вера забралась внутрь.

— Заткнись, — ответила она, падая на сиденье.

— Я хотел сказать — молодец.

— Я сказала — заткнись.

Вера закрыла глаза. Внутри всё дрожало — не от холода, от напряжения. Она слышала, как бьётся сердце где-то в горле, как стучат зубы — она не могла их остановить.

— Вымой руки, — сказал Клюв. — А то перепачкаешь всё.

Вера открыла глаза. Посмотрела на свои пальцы — в крови, в какой-то слизи, в зелёных разводах.

— Чем?

— В бутылке вода.

Она нашла бутылку — глиняную, с пробкой. Вылила себе на руки. Вода была холодной, почти ледяной. Вера терла пальцы одну о другую, пока кровь не смылась.

— Где я? — спросила она.

— В Княжестве Трёх Рек, — терпеливо ответил Клюв. — В провинции.

— И как мне вернуться?

— Никак. Попаданцы не возвращаются. Это не командировка. Это переселение.

— А если я откажусь работать?

— Заменят, — спокойно ответил ворон. — Быстро. Магия не терпит пустоты.

— И я умру?

— Тебя просто не станет. Как будто и не было.

Вера помолчала. Сжала руки в кулаки — они всё ещё дрожали, но уже не так сильно.

— И сколько таких, как я, уже было?

— До тебя — четверо, — сказал Клюв. — Первый умер на первом вызове. Второй сбежал в лес и не вернулся. Третий проработал две недели, потом его разорвал василиск. Четвёртый… — Ворон замялся. — Четвёртый не выдержал. Сам ушёл.

— И ты поэтому решил, что я нужна?

— Ты первая, кто не умер на первом вызове, — ответил Клюв. — Это либо талант, либо проклятие. Узнаем позже.

— Ты оптимист.

— Я ворон. Мы видим трупы раньше, чем их находят люди.

Вера вытерла руки о штаны. Посмотрела в затянутое плёнкой окно.

— Куда теперь? — спросила она.

— На базу. Представят тебя диспетчеру. — Клюв спрыгнул с крыши на дверцу. — Он призрак. Не пугайся.

— Я уже видела скелетов и говорящего ворона. Призрак меня не испугает.

— Это ты так думаешь. Он плаксивый.

Карета тронулась. Скелеты зацокали копытами.

Вера сидела, прижимая к груди чемоданчик, и смотрела в мутное окно. Там, за плёнкой, проплывал чужой мир — серый, влажный, пахнущий магией и болотом.

Она не знала, сколько это продлится. Не знала, вернётся ли когда-нибудь домой. Не знала даже, сколько ей осталось.

Но одно она знала точно.

Русалка дышала.

И это было важнее всего.

Клюв посмотрел на Веру долгим взглядом — тёмные глаза блестели в полумраке кареты.

— Ты справилась, — сказал он. — Это уже кое-что.

— Я всегда справляюсь, — ответила Вера.

— До тебя — четверо. — Ворон наклонил голову. — Все справлялись. До первого вызова.

Карета повернула на тракт, скелеты ускорились.

— Ты первая, кто не умер на первом вызове, — добавил Клюв. — Это либо талант, либо проклятие. Узнаем завтра. Если доживёшь.

Глава 2. Неправильный мир

Карета с скелетами лошадей остановилась.

Вера выглянула в щель между занавесками. Солнце — если это вообще было солнце, а не просто светлое пятно за облаками — стояло низко, и улица тонула в серых сумерках.

Она вышла.

Здание перед ней когда-то было конюшней. Когда-то — очень давно, когда эти стены помнили запах лошадей, а не только сырость и запустение.

Снаружи оно выглядело мрачно и внушительно, как старый солдат, который уже не может держать спину прямо. Стены — из грубого серого камня, кое-где поросшего мхом. Мох лез из щелей, сползал на землю, облеплял фундамент. Крыша — двускатная, с потрескавшейся черепицей кофейного цвета. На одном скате зияла дыра — там не хватало с десятка черепиц, и из дыры торчала сухая ветка, принесённая ветром.

Ворота были деревянными, массивными, когда-то выкрашенными в зелёный. Краска облупилась, обнажив тёмное, рассохшееся дерево. Петли проржавели насквозь — казалось, если дотронуться до них, они рассыплются в пыль. Левая створка висела криво, подвязанная толстой верёвкой, выцветшей от времени.

Над воротами — вывеска. Та самая, которую Вера не могла прочитать в карете. Буквы светились бледно-голубым, плавно перетекая одна в другую. Они не складывались в слова — они жили своей жизнью, извиваясь, как черви, сражаясь за место на доске.

— Не смотри на неё долго, — сказал Клюв, сидя на столбе у входа. — Голова заболит.

— Что там написано?

— «Скорая помощь для нелюдей». И мелким шрифтом: «Вход с торца».

Вера обошла здание.

С торца — действительно дверь. Маленькая, низкая, рассчитанная на человека, а не на лошадь. Дверь была обита железными полосами, к которым кто-то прикрутил ржавую щеколду вместо ручки.

Внутри конюшня оказалась больше, чем казалась снаружи. Пространство было вытянутым, с рядами каменных столбов, поддерживающих потолок. Высота — метра три, не больше, но из-за темноты казалось, что потолок уходит куда-то вверх. В воздухе висели пылинки, которые кружились в косых лучах света, проходящего сквозь зарешёченные окна.

Когда-то здесь стояли стойла. Вдоль стен торчали железные крепления — ржавые, погнутые, с обломанными кольцами. Теперь на этих креплениях висели связки сушёных трав, пучки корней, какие-то тряпки и мешочки. Трава пахла мятой и чем-то сладким, приторным — как старые духи.

Сами стойла превратились в стеллажи. Грубо сколоченные полки, кривые, заваленные склянками, банками, свёртками, инструментами. Вера насчитала три таких стеллажа — и ещё один, четвёртый, стоящий в углу отдельно, весь заставленный книгами. Книги были старыми, в кожаных переплётах с потускневшей тиснёной. Некоторые лежали стопками прямо на полу.

В одном из стеллажей Вера заметила человеческий череп. Присмотрелась — нет, просто кокос. Очень реалистичный.

Пол был земляным, утоптанным до твёрдости камня. На полу лежали домотканые дорожки — выцветшие, в пятнах, но на удивление чистые.

В центре помещения стоял дубовый стол — единственный предмет в этой конюшне, который выглядел ухоженным. Тяжёлый, массивный, с резными ножками. Столешница была исцарапана — кто-то чертил на ней схемы, писал буквы, вырезал руны. На столе — светящаяся карта, несколько листов пергамента, пузырёк с чернилами и птичье перо, которое писало само собой, выводя какие-то закорючки.

В дальнем углу горел очаг. Сложенный из крупного камня, с широкой трубой, уходящей в потолок. Над очагом висел чугунный котёл — пустой, но когда-то в нём явно что-то варили, потому что бока были покрыты копотью и чёрными подтёками.

Рядом с очагом, в грубо сколоченном кресле, сидел толстяк и плакал.

Тихо. Беззвучно. Просто пуская слёзы по круглым щекам, которые капали на жилет, расшитый серебряными нитками.

— Бартоломью, — представил Клюв. — Диспетчер.

Толстяк повернулся.

Вера ожидала увидеть призрака — классического: полупрозрачного, светящегося, с цепями и белыми глазами. Ничего такого. Перед ней сидел плотный мужчина лет пятидесяти, румяный, с живыми — слишком живыми для мертвеца — глазами навыкате. Короткие пальцы сжимали носовой платок, измятый в мокрый комок. Камзол синий, на пуговицах — крошечные рубины, настоящие или стекло — не разобрать. Платок белый, батистовый, с вышитой монограммой «Б.М.»

— Ты живой? — спросила Вера.

— Нет, — ответил Бартоломью и всхлипнул. — Призрак. Просто хорошо сохранился. Магия.

— А… — Вера хотела спросить про слёзы, но передумала.

Бартоломью вытер нос платком, и слёзы на его щеках мгновенно высохли. Как будто их и не было.

— Давно ждём, — сказал он. — А говорили, ты уже едешь. С русалкой справилась? Клюв докладывал, но ему не всегда можно верить.

— Справилась, — ответила Вера. — Жива.

— Ну и хорошо. — Бартоломью кивнул на стул. — Садись, фельдшер. Разговор есть.

Вера села. Табурет жалобно скрипнул, но выдержал.

— Ты теперь здешняя, — сказал Бартоломью. — Квартиры нет, но можешь спать здесь. В третьем стойле койка стоит. Не новая, но чистая.

— Стойло? — переспросила Вера.

— Ну да. Там раньше лошадь жила. Теперь будешь ты.

— Спасибо, — сказала Вера без энтузиазма.

Она хотела спросить про нормальное жильё, но не успела. Снаружи раздался шум. Крики. Лай собак. И тяжёлые шаги — несколько пар, уверенные, хозяйские.

— Сиди тихо, — сказал Клюв и взлетел под потолок.

Бартоломью выпрямился в кресле. Слёзы мгновенно высохли.

Дверь распахнулась.

На пороге стояли трое. Мужчины — крупные, бородатые, в кожаных жилетах поверх кольчуг. У одного на поясе висел меч — длинный, прямой, с рукоятью из слоновой кости. У другого — дубина с железными шипами. Третий — без оружия, но с таким лицом, что оружие и не нужно.

— Это новая? — спросил передний, тот, с мечом.

— Она, — ответил кто-то из толпы снаружи.

— В чём дело? — спросила Вера, вставая.

— В том, что ты лечишь нелюдей, — сказал передний. — А это наша земля. Наши налоги. Наши деньги.

— Я лечу бесплатно.

— Вот именно. Бесплатно. — Мужчина шагнул внутрь. — А мы за «бесплатно» детей кормить не можем.

Вера стояла на месте. Чемоданчик она не выпускала из рук.

— Кто вы?

— Гильдия магов. — Мужчина усмехнулся. — А точнее — её карман. Те, кто собирает плату за защиту. С каждого нелюдя — по серебряному в месяц. За их безопасность. За наши заботы.

— А вы их защищаете?

— Вопрос не в этом.

— Вопрос в этом, — сказала Вера. — Русалка чуть не умерла. Где были вы?

— Не наша забота.

— Тогда зачем вы с них берёте?

Мужчина не ответил. Он обошёл Веру, посмотрел на стол, на карту, на стеллажи с банками.

— Если ты ещё раз сунешься к нашим клиентам, — сказал он, — мы придём не одни. Приведём магическую стражу. Сожжём тут всё. Вместе с тобой.

Он усмехнулся, развернулся и вышел. Двое других — за ним. Дверь хлопнула.

Внутри конюшни повисла тишина. Бартоломью заплакал — громко, в голос.

— Вот видишь, — сказал Клюв, спрыгивая с балки. — Ты здесь ещё никого не вылечила, а врагов уже нажила.

— Это были маги? — спросила Вера.

— Представители гильдии. Сборщики налогов. — Клюв прошёлся по столу, сбросив лапой пузырёк с чернилами. — Они не маги, они бандиты. Но у них есть магические амулеты. Так что хуже, чем настоящие маги.

Вера сжала чемоданчик.

— Что им нужно?

— Чтобы ты не лечила нелюдей бесплатно. Чтобы нелюди боялись и платили. Это их бизнес. И ты этот бизнес ломаешь.

Вера открыла чемоданчик. Адреналин — одна ампула. Супрастина нет. Но-шпа — три ампулы. Антибиотики — пять таблеток.

— Надолго хватит? — спросил Бартоломью.

— Дня на три, — ответила Вера. — Если повезёт.

Она перебирала содержимое, выкладывая на стол. Шприцы. Бинты. Скальпель. Жгут. Фонендоскоп. Всё это выглядело чужим в этом мире — пластик, резина, стерильная упаковка. Как пришелец из другой вселенной.

— В этом мире есть лекарства? — спросила Вера, не поднимая головы. — Местные, ваши? Травы, настойки, что-то, что убивает инфекцию?

— Есть зелья, — ответил Бартоломью. — В основном магические. А без магии мало кто умеет.

— А кто умеет?

— Один алхимик. Живёт в подвале на Южной улице. Тео его зовут.

Вера подняла голову.

— Алхимик? В подвале?

— Он не маг, — сказал Клюв. — Магии в нём — ноль. Совсем. Поэтому его и не любят. Он всё пытается лечить без магии — травами, кореньями, бродильными зельями. Большинство не работает. Но иногда что-то получается.

— Он мог бы сделать аналоги моих лекарств?

— Если ты покажешь ему свои, — сказал Бартоломью. — Он умный. Может, повторит.

— А деньги?

— Не берёт. — Клюв склонил голову. — Он вообще странный. Ему не деньги нужны, ему интересно. Новые рецепты, новые вещества. Если ты придёшь с чем-то, чего он никогда не видел — он будет работать бесплатно. И счастлив.

Вера закрыла чемоданчик.

— Южная улица, подвал. Тео, — повторила она. — Запомню.

— Ты к нему сейчас пойдёшь? — спросил Бартоломью.

— Некогда. Сначала вызов. — Вера кивнула на стол, где лежала шевелящаяся бумага. — Оборотень. Подавился костью. Потом — к алхимику.

— А если тебя убьют на вызове? — спросил Клюв.

Вера посмотрела на него.

— Тогда алхимик не понадобится.

Она взяла лист. Бумага нагрелась в руке, перестала дёргаться, и на ней проступили слова: «Оборотень. 17 лет. Подавился костью. Таверна "Кривой пень". Время вызова: сейчас».

— Я пойду, — сказала Вера.

Она направилась к выходу.

— Вера, — окликнул Бартоломью.