Ферма между мирами

– Здесь росли лунные злаки, – тихо пояснила Эля, заметив, как Лира всматривается в бесплодную землю. – Они светились по ночам, как россыпь звёзд. А теперь…

Миновав поля, они подошли к старому сараю. Его деревянные стены покосились, крыша местами провалилась, а в проломах виднелись ржавые очертания магических аккумуляторов для полива. Когда‑то они сверкали голубым светом, наполняя систему живительной влагой. Теперь же трещины рассекали их корпуса, а кристаллы внутри потускнели и потрескались.

– Треснули все, – вздохнула Эля. – Без них система полива не работает. А починить… сами видите.

Лира прикоснулась к одному из аккумуляторов. Холодный металл отозвался глухим, прерывистым гулом – будто умирающее сердце, пытающееся сделать последний удар.

Дальше путь лежал к конюшне. У распахнутых дверей сидел Маркус – старый конюх с сутулыми плечами и седыми висками. В руках он держал упряжь и молча чинил её, время от времени бросая на «хозяйку» скептические взгляды. Его молчание было тяжелее любых слов.

– Маркус, – обратилась к нему Лира, стараясь говорить ровно. – Как с поливом? Есть шанс восстановить систему?

Конюх хмыкнул, не отрываясь от работы.

– Вы, госпожа, в прошлом году хотели посадить «лунный хлопок». Он пьёт воду, как дракон – а у нас её и для кур не хватает. Теперь вот расплачиваемся.

Его голос звучал без злости, скорее с усталой обречённостью. Будто он давно знал, что всё катится в пропасть, но продолжал тянуть лямку просто потому, что некому больше.

Лира сжала кулаки.

– А если найти другой источник? Колодец… он ещё может дать воду?

Маркус наконец поднял глаза. В них не было ни надежды, ни сочувствия – только трезвая правда:

– Колодец почти пуст. Если б там что‑то осталось, я бы уже ведро вытащил. Но там… тишина.

Они двинулись дальше – к центру усадьбы, где стоял светоч‑осветитель. Высокий столб с хрустальной сферой на вершине, он когда‑то озарял двор мягким, ровным светом. Теперь сфера мигала, будто задыхалась, а затем и вовсе погасла.

– Надо менять кристалл, – вздохнула Эля, глядя на безжизненный светоч. – Но где взять новый? А денег… сами понимаете.

Лира стояла перед потухшим светильником, и в груди разрасталось странное чувство – не отчаяние, а что‑то иное. Будто где‑то глубоко внутри просыпалось понимание: чтобы спасти «Серебряную росу», нужно не просто починить сломанное. Нужно найти то, что скрыто. То, что ещё не умерло.

Она обернулась к Эле и Маркусу.

– Мы проверим колодец. Сейчас. И если там осталась хоть капля воды – я найду способ её использовать.

Маркус лишь покачал головой, но в его взгляде мелькнуло нечто похожее на интерес. Эля же, напротив, встрепенулась – в её глазах снова затеплилась надежда.

И, не дожидаясь ответа, Лира шагнула вперёд – туда, где среди зарослей полыни и крапивы прятался колодец, последний оплот жизни на умирающей земле.

Глава 4. Первый шаг к тайне

Лира и Эля стояли у обветшалого колодца в центре усадьбы. Его каменные бока покрыла седая паутина трещин, а некогда гладкая облицовка теперь крошилась под пальцами. Вода едва покрывала дно – мутная, с ряской по краям и плёночкой тины, переливающейся болезненно‑зелёными разводами. Лира провела рукой над поверхностью, словно пытаясь уловить в ней отголоски жизни, – едва заметное тепло, дрожь энергии, намёк на магию.

Но ничего не было.

– Ничего, – вздохнула она, опуская руку. Капля воды сорвалась с пальцев и упала в колодец с тихим, безнадёжным звуком. – Даже магия ушла отсюда.

Эля опустила глаза, нервно теребя край фартука. Её обычно румяное лицо выглядело бледным в тени старого дерева.

– Говорят, раньше колодец питал всю ферму, – прошептала она. – Вода была такой чистой, что в ней можно было увидеть звёзды. А теперь…

Лира не дала ей закончить. Что‑то шевельнулось в глубине сознания – не её памяти, а словно эхо чужих воспоминаний, приглушённых временем, но всё ещё живых. Перед внутренним взором вспыхнули образы:

круглый сад, окружённый высокими камнями с выветренными узорами;

колодец, чьи воды переливались всеми цветами радуги – то алыми, как пламя, то лазурными, как небо, то золотистыми, как мёд;

растения с серебристыми листьями, мягко светящиеся в полумраке, будто впитавшие свет невидимого солнца.

– Тайный сад, – произнесла она вдруг, и слова прозвучали не как догадка, а как воспоминание, вырвавшееся на свободу.

– Что? – Эля вздрогнула, будто её окликнули из сна. – Госпожа, вы о чём?

Лира сама не могла объяснить, откуда взялись эти образы. Они не были её собственными – и в то же время казались до боли знакомыми, будто она видела их сотни раз в детских снах.

– Я вспомнила, – сказала она, и голос её окреп. – Или… не я. Но я знаю, что есть место, где растёт живая вода. Матушка… она ходила туда. Каждую луну. Приносила семена, читала заклинания. Говорила, что сад – это сердце «Серебряной росы».

Её взгляд устремился куда‑то сквозь развалины колодца, сквозь заросшие тропы, будто она уже видела тот скрытый уголок.

– Вы о чём, госпожа? – Эля нервно поправила фартук, оглядываясь на заброшенные постройки. – Тайный сад… Я всегда думала, это просто старая сказка. Матушка иногда упоминала его в разговорах, но никто из слуг никогда не видел.

– Он существует, – твёрдо сказала Лира, поворачиваясь к служанке. В её глазах горел огонь, которого Эля не видела уже давно. – Я знаю это. И мы его найдём. Сейчас.

Эля колебалась. В её взгляде читался страх – не перед неизвестностью, а перед надеждой. Слишком долго ферма угасала, слишком часто обещания лучшего завтра оборачивались горьким разочарованием.

– Но даже если он правда есть… – тихо продолжила она, понизив голос, – путь туда давно зарос. Маркус говорит, что лет десять назад пытался пройти – не смог. Говорит, будто сама земля не хочет, чтобы кто‑то входил. Ветки сами сплетаются, корни поднимаются, словно живые.

Она оглянулась на густые заросли за теплицей, где тёмные силуэты кустов казались почти угрожающими в утреннем тумане.

– А ещё… – Эля запнулась, – там всегда тихо. Слишком тихо. Ни птиц, ни насекомых. Будто место это… спит. Или ждёт.

Лира сделала шаг вперёд, глядя в ту же сторону:

– Земля не хочет, чтобы входили чужие, – возразила Лира, уже шагая к зарослям за теплицей. – Но я – не чужая. Я – её наследница. Именно поэтому мы должны туда попасть. Если сад спит – мы его разбудим.

Они двинулись через заброшенные угодья. Лира шла впереди, ведомая внутренним компасом, который вдруг пробудился в ней. За теплицей, чьи стеклянные рёбра наполовину обрушились, начиналась густая чаща: переплетённые ветви, колючий кустарник, высокие сорняки, будто природа намеренно скрывала это место от посторонних глаз.

– Здесь, – сказала Лира, останавливаясь перед стеной из переплетённых лоз.

Эля с сомнением посмотрела на непроходимую чащу:

– Даже если он тут, как мы проберёмся? Это же… это как в сказке про заколдованный лес.

Лира шагнула вперёд, раздвигая ветви. Колючки царапали руки, цеплялись за платье, но она не замечала боли. Где‑то глубоко внутри звучало: «Ближе. Ещё ближе».

Она двигалась не наугад – её пальцы сами находили проходы между ветвями, будто кто‑то невидимый прокладывал ей путь. Эля шла следом, то и дело охая, когда очередная ветка хлестала по лицу, но не отставала.

Наконец заросли расступились.

Перед ними открылся небольшой, идеально круглый участок земли, окружённый высокими камнями с выветренными узорами. В центре – колодец, но не такой, как на ферме. Его сруб был сложен из гладких, отполированных водой камней, а вода внутри переливалась всеми цветами радуги.

Вокруг колодца росли растения с серебристыми листьями, которые мягко светились в полумраке, словно впитывали и отражали невидимый свет. Их тонкие стебли колыхались без ветра, будто дышали.

На одном из камней у колодца был выгравирован символ: переплетённые нити, образующие сложный узор, в центре которого застыла капля росы.

Лира медленно подошла ближе. Воздух здесь был иным – гуще, насыщеннее, будто каждый вдох наполнял тело новой силой. Она протянула руку и коснулась воды.

На миг её пальцы вспыхнули перламутром – не обжигающе, а нежно, как отблеск луны на воде.

– О боги… – выдохнула Эля, прижимая ладони к губам. – Так делала только ваша матушка. Она называла это «живая вода». Говорила, что она помнит всё – и может пробудить то, что спит.

Лира не отрывала взгляда от переливающейся глади колодца. Перед её внутренним взором, словно ожившие картины из забытого сна, накатывали волнами смутные образы: вот руки матери, нежные и уверенные, опускают в воду крохотные семена, и каждое прикосновение рождает лёгкое сияние; вот тихий, мерный шёпот заклинания, от которого серебристые листья вокруг начинают светиться всё ярче, будто впитывая в себя невидимый свет; а потом – глубокое, почти осязаемое ощущение, будто сама земля дышит в такт её пульсу, связывая воедино всё живое.

– Она приходила сюда каждую луну, – тихо, почти благоговейно продолжила Эля, глядя на колодец. – Поливала растения этой водой, читала древние слова. Говорила, что тайный сад – это сердце «Серебряной росы». Пока он жив, ферма не умрёт.

Лира медленно опустила ладонь в воду снова. На этот раз перламутровое свечение разлилось по всей руке, мягко поднимаясь к плечу. Оно не обжигало, не пугало – напротив, наполняло глубоким, успокаивающим теплом, словно сама жизнь стекала по венам, пробуждая что‑то давно забытое.

– Значит, – произнесла она, поднимая глаза на Элю, и в её взгляде горела непоколебимая решимость, – мы вернём ему силу.

В тот же миг по тайному саду пронёсся лёгкий ветер. Листья растений зазвенели – негромко, но отчётливо, будто тысячи крошечных колокольчиков отозвались на её слова. Звук был чистым, живым, словно сам сад вздохнул с облегчением.

Вечер опустился на «Серебряную росу» тихо, почти незаметно. Лира и Эля вернулись в дом, когда солнце уже коснулось горизонта, окрасив руины фермы в золотисто‑розовые тона. В воздухе витал свежий запах земли и отдалённый аромат цветущих трав – будто сам тайный сад посылал им прощальный привет.

– Пора ужинать, – мягко напомнила Эля, глядя, как Лира задерживается у окна. – Я приготовила немного овощей и хлеб. Не богато, но сытно.

Они прошли в небольшую столовую – когда‑то парадную, а теперь скромно обставленную. Стол из тёмного дуба сохранил следы былой роскоши: резные ножки, инкрустацию по краю, но скатерть была простой, домотканой, а посуда – скромной, без позолоты и узоров.

Эля поставила на стол глиняную миску с тушёными корнеплодами, корзинку с тёплым хлебом и кружку травяного отвара. Движения её были размеренными, почти ритуальными – так, вероятно, она накрывала стол для хозяйки годами.

– Спасибо, – тихо сказала Лира, садясь. – Ты всегда знаешь, что нужно.

– Просто стараюсь, – улыбнулась Эля, разливая отвар. – Матушка ваша говорила: даже в самые тёмные времена нельзя забывать о простых радостях. Еда, тепло, разговор… Это держит нас на плаву.

За ужином говорили мало. Лира прислушивалась к себе, к тому странному теплу, что всё ещё растекалось по руке. Вкус овощей показался ей неожиданно ярким – словно пробудилась забытая способность ощущать нюансы, которые раньше ускользали. Хлеб был плотным, с хрустящей корочкой, а отвар – терпким, с нотками мяты и зверобоя.

– Всё очень вкусно, – наконец произнесла Лира, отодвигая тарелку. – Даже не думала, что так проголодалась.

– Это земля благодарит вас, – неожиданно сказала Эля, собирая посуду. – Она чувствует, когда в сердце есть намерение.

Лира подняла взгляд:

– Ты веришь, что у нас получится?

Эля замерла у двери, обернулась. В её глазах больше не было страха – только тихая, упрямая вера.

– Я верю, что вы не одна. А это уже много.

Оставшись одна, Лира долго стояла у окна, глядя на тёмные очертания сада. Её рука всё ещё сохраняла лёгкое тепло от соприкосновения с живой водой, а в голове крутились обрывки воспоминаний – или видений? – о том, как её мать совершала здесь свои ритуалы.

Перед сном Лира записала в дневнике:

«Сегодня я впервые почувствовала связь с этим местом. Не как с руинами, а как с живым организмом, который просто спит.

Живая вода в тайном саду – не просто легенда. Она реальна. И она откликнулась на моё прикосновение. Что это значит? Не знаю. Но я чувствую, как что‑то внутри меня просыпается.

Эля боится надеяться. И я понимаю её страх. Слишком много обещаний обернулись пустотой. Но сегодня я видела, как листья зазвенели в ответ на мои слова. Это не совпадение. Это знак.

Завтра я начну искать способ восстановить колодец. Нужно понять, как пробудить его силу. И как защитить сад от тех, кто может захотеть использовать его во зло.

Я не Эвелина. Но, возможно, именно мне суждено продолжить её дело».

Она закрыла дневник, задула свечу и легла. В темноте её рука невольно потянулась к груди – там, под тканью ночной сорочки, всё ещё теплилось то самое тепло, словно крошечный огонёк, зажжённый живой водой.

За окном, в глубине сада, тихо звенели листья – будто кто‑то невидимый напевал колыбельную, оберегая её сон.

Глава 5. Нежданные гости

Утро выдалось тихим – настолько тихим, что каждый скрип половиц в старом доме звучал как предупреждение.

Лира замерла на крыльце, прищурившись от утреннего солнца. Фигура на дороге казалась смутно знакомой – широкая поступь, простая льняная рубаха, мешок за плечами… Но лицо расплывалось в памяти, словно отражение в рябой воде.

– Это… Алан? – неуверенно произнесла она, скорее спрашивая саму себя.

– Ох, так вы не помните? – тут же откликнулась стоявшая рядом Эля. – Конечно, вы ведь почти не бывали здесь в последние годы. Это Алан Вестор, из Нижней долины. Он ещё при матушке вашей частенько наведывался – то семена привезёт, то советом поможет. Она его очень ценила.

Лира напрягла память. В сознании вспыхнули обрывочные картины: ярмарка, густой запах жареных пирожков и конского пота, чей‑то низкий голос: «Эвелина, эти семена выдержат даже засуху – испытано». Потом – летний полдень, тень под дубом, женщина в светлом платье (мать?) и мужчина в льняной рубахе, склонившиеся над картой полей. И ещё – далёкий разговор сквозь полусон: «Алан снова принёс новые сорта бобов. Говорит, в его долине они дали тройной урожай…»

Но лица не было. Только ощущение – надёжности, как от старого дерева с глубокими корнями.

– Он знал вашу матушку лучше многих, – продолжила Эля тише. – Не из тех, кто льстит или ждёт награды. Если пришёл – значит, дело серьёзное.

Лира невольно поправила волосы, чувствуя, как внутри растёт странное смущение. Она не могла вспомнить Алана, но её тело словно узнавало его: плечи расслабились, дыхание стало ровнее, будто рядом оказался кто‑то, кому можно доверять без слов.

Когда он подошёл ближе, она наконец разглядела черты: широкие скулы, тронутые загаром; глаза – светло‑карие, с золотыми крапинками, как у человека, привыкшего смотреть на солнце; шрам над левой бровью, тонкий, будто след от пера.

Он остановился в трёх шагах, слегка склонил голову – без подобострастия, но с уважением:

– Госпожа Эвелина. Простите, что без предупреждения. Но я… – он запнулся, и в этом мгновении нерешительности она вдруг увидела то, что не смогла вспомнить: теплоту. – Я знал вашу матушку. И не мог не прийти, когда услышал, что «Серебряная роса» в беде.

Его голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, как у того, кто часто кричит на ветру, – окончательно сложил мозаику. Лира сделала шаг вперёд:

– Алан. Спасибо, что пришли.

И хотя она всё ещё не могла восстановить в памяти их прошлые встречи, в груди разливалось странное чувство: она знала его не разумом, а сердцем. Как знают запах родного дома или звук шагов близкого человека в темноте.

– Знаю, вам тяжело, – сказал он прямо, опуская мешок у ступеней. Звук рассыпающихся семян глухо зашуршал сквозь ткань. – Возьмите. Это семена раннего ячменя и лунной травы. Отдадите, когда сможете.

Лира хотела было возразить, но он остановил её лёгким движением ладони:

– Это не милость. Это помощь соседу. «Серебряная роса» не должна умереть. Я помню, как ваша матушка помогала нам, когда у нас падёж скота был. Теперь моя очередь.

В его голосе звучала простая, бесхитростная твёрдость – не приказ, не снисхождение, а твёрдое убеждение человека, который живёт по законам взаимовыручки. Он не ждал благодарностей, не искал выгоды – просто делал то, что считал правильным.

Пока Лира пыталась найти слова, за спиной Алана возникла другая фигура – словно вырезанная из тени. Высокий, стройный, с изящной осанкой, он двигался так плавно, что казалось, будто не шагает, а скользит по земле.

На нём был длинный плащ из тонкой шерсти, расшитый серебряной нитью – узоры переливались на солнце, словно живые. Под плащом угадывался камзол из тёмного бархата, а на руках – перчатки тонкой выделки. Его обувь – высокие сапоги из лаковой кожи – блестела, будто только что отполированная.

Но больше всего поражали его глаза – светлые, почти прозрачные, с вертикальным разрезом зрачка, как у хищной птицы. Когда он улыбнулся, в уголках рта появились едва заметные ямочки, но улыбка не коснулась глаз.

– Слышал, у вас проблемы с магией, – произнёс он, и голос его звучал как лезвие, обёрнутое бархатом. – Могу помочь… за услугу.

Лира невольно напряглась. В его взгляде было что‑то хищное – будто он уже просчитал все ходы наперёд, оценивая её, ферму, тайный сад. Когда его глаза скользнули в сторону заросших тропинок, ведущих к

скрытому колодцу, она почувствовала ледяной укол тревоги: он знает о колодце.

– Кто вы? – спросила она прямо, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Кайл слегка склонил голову, будто наслаждаясь её настороженностью:

– Кайл Верлен, странствующий знаток древних искусств. Я много путешествовал, изучал забытые знания. И,

признаться, не мог пройти мимо места, где ещё теплится искорка настоящей магии.

Он сделал шаг вперёд, и Лира уловила тонкий аромат – смесь сандала, ладана и чего‑то металлического, как запах молний перед грозой.

– Помощь всегда имеет цену, – холодно ответила она. – Какова ваша?

Кайл рассмеялся – легко, почти весело, но в этом смехе не было тепла.

– О, ничего экстраординарного. Лишь небольшая услуга. Скажем… доступ к кое‑каким знаниям. Или к местам, куда другие не могут войти.

Алан нахмурился, но промолчал. Эля, стоявшая за спиной Лиры, незаметно сжала кулаки, её глаза метали молнии.

– Я подумаю, – сказала Лира, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Спасибо за семена, Алан. А вам, Кайл… пока не нужно ничего решать.

Оба гостя удалились – Алан с неспешной уверенностью человека, который знает, что сделал всё, что мог, Кайл с грацией хищника, отступившего лишь на время.

Лира и Эля перенесли мешок в восточное крыло дома – в старую кладовую, давно заброшенную и позабытую. Помещение дышало тишиной и запустением: полки опутала паутина, в углах скопилась пыль, а на полу темнели призрачные следы от когда‑то стоявших здесь сундуков. Но именно это место, удалённое от сырости и прямых солнечных лучей, подходило для хранения семян лучше всего.

– Надо проверить, целы ли лари, – озабоченно проговорила Эля, проводя ладонью по крышке одного из деревянных ящиков. Её пальцы ощутили шероховатость старого дерева. – Если доски рассохлись, семена могут отсыреть.

Осторожно вскрыв мешок, они приступили к пересыпке семян в подготовленные ёмкости. Лира не могла скрыть удивления перед их разнообразием. Вот мелкие, словно бисер, зёрна лунной травы – серебристо‑серые, с едва уловимым перламутровым отливом. Рядом – округлые, тёмно‑коричневые семена раннего ячменя, плотные и увесистые. А в отдельном мешочке продолговатые, с узорчатой поверхностью, семена огненного гороха – редкого сорта, способного, по слухам, прорастать даже на самой скудной почве.

Каждое семя Лира брала в ладонь с почти благоговейной осторожностью, словно пытаясь уловить в нём отголосок жизни, обещание будущего урожая. В этих крошечных зёрнах таилась невероятная сила – способность превратить пустошь в цветущее поле.

– Вот этот ларь ещё крепок, – констатировала Эля, постучав по дереву и прислушавшись к чистому, твёрдому звуку. – А здесь надо подлатать – щели видны.

Они принялись аккуратно распределять семена по ящикам, прокладывая между ними листы сухой пергаментной бумаги. Лира лично проверила каждый ларь на герметичность, тщательно ощупывая стыки и углы. По совету Эли она разложила по углам пучки сушёной полыни – надёжного защитника от сырости и вредителей.

– Теперь главное – не забыть, что и где лежит, – сказала Лира, доставая блокнот. Она погрузилась в составление подробного списка: аккуратно выписала названия культур, указала количество, отметила предполагаемые сроки посева. Рядом сделала пометки о том, какие семена требуют особой подготовки – замачивания или прогревания, – а какие можно сеять сразу.

Закончив, она с удовлетворением закрыла последний ларь и провела ладонью по его гладкой крышке.

– Здесь они будут в безопасности. И когда придёт время, мы их посадим. Каждый до единого.

Эля кивнула, задумчиво глядя на аккуратно расставленные ящики.

– Ваша матушка всегда говорила: «Семена – это не просто зёрна. Это обещания земли».

Лира улыбнулась. В этот момент она ощутила странную, почти мистическую связь с матерью – не через смутные воспоминания, а через это простое, почти ритуальное действие: сберечь то, что может дать жизнь.

Перед уходом из кладовой Лира задержалась у двери, окинув взглядом ряды ларей. В полумраке помещения они казались настоящими сундуками с сокровищами – но не с золотыми монетами и драгоценными камнями, а с крошечными зародышами будущего, с обещаниями грядущих урожаев и возрождения «Серебряной росы».

Вечером, когда звёзды рассыпались по небу, как забытые бриллианты, Лира сидела у окна с дневником. Перо скользило по бумаге, выводя неровные строки:

«Я не Эвелина. Но, кажется, эта ферма – мой шанс понять, кто я теперь. Почему этот мир так похож на сон, который я видела в детстве? Почему в нём есть места, где вода переливается всеми цветами радуги, а растения поют без голоса?

Алан пришёл с семенами – с надеждой. Его руки пахнут землёй и потом, а в глазах – искренность, которую не подделать. Он верит в простые истины: помочь соседу, сохранить землю, не дать ей умереть.

Кайл пришёл с предложением – с тенью угрозы. Его плащ пахнет далёкими странами, а взгляд пронзает, как остриё. Он знает больше, чем говорит. И он определённо знает о тайном саду.

Кто из них прав? Кто из них видит истинную суть этого места?

Тайный сад жив. Значит, жива и я. И пока я чувствую это тепло в ладонях, пока слышу шёпот листьев, я не сдамся».

Она закрыла дневник и подняла взгляд на звёзды. Где‑то вдали, в глубине сада, серебристые листья шевельнулись, будто отвечая ей.

Глава 6. Магия, которая не слушается

Лира стояла перед магической печью – массивной, вытесанной из тёмно‑зелёного камня с прожилками малахита, отчего поверхность переливалась приглушёнными изумрудными отблесками. По бокам печи вились рунические узоры, искусно врезанные в камень: они казались живыми – будто тонкие лианы с крошечными листочками, медленно ползущие вверх по гранитам. В некоторых углублениях ещё мерцал остаточный магический свет, словно там тлели угольки далёких звёзд.

На кухонном столе лежал потрёпанный дневник Селестины – кожаная обложка потрескалась от времени, края страниц пожелтели и слегка загнулись. Лира вновь пробежала глазами по строчкам, выведенным чётким, собранным почерком матери: «Достаточно коснуться верхнего символа – и огонь разгорится. Не прилагай силы – магия отвечает на лёгкое прикосновение, как цветок на тепло ладони».

Лира медленно выдохнула, стараясь унять лёгкое дрожание в пальцах. Она протянула руку к печи. Кончик указательного пальца замер в дюйме от выпуклой руны – круглой, с извилистым узором внутри, напоминавшим завихрение пламени. Камень под рукой оказался неожиданно тёплым, почти пульсирующим.

Едва её кожа коснулась руны, печь глухо загудела – негромко, но ощутимо, словно внутри пробудился древний механизм, десятилетиями ждавший этого прикосновения. Вибрация прошла по каменным бокам, заставляя руны вспыхивать одна за другой: сначала бледно‑голубая у основания, затем янтарная посередине, а следом – алая на самом верху.

Из сопел по бокам печи с резким шипением вырвался столб пламени. Языки огня, неестественно яркие, почти фиолетовые на кончиках, ударили прямо в подвесную чугунную кастрюлю с перловой кашей. Посуда дёрнулась, словно её схватила невидимая рука, зависла в воздухе на долю секунды – и вдруг с оглушительным грохотом взорвалась.