Ферма между мирами

Мария Лиэль

Ферма между мирами

Пролог. Дверь, которой не было

Лира всегда считала, что её жизнь – это череда маленьких компромиссов.

Ей было двадцать семь, но в глазах многих она выглядела моложе: хрупкая, с тонкими чертами лица и непокорной прядью русых волос, вечно выбивавшейся из небрежного хвоста. Её стиль – вечная борьба между «удобно» и «надо выглядеть профессионально»: джинсы и свитшоты в выходные, строгие блузки в офисе, но неизменно – потрёпанные кеды вместо туфель на каблуке. В сумке всегда лежали блокнот с зарисовками растений, пакетик семечек (для уличных воробьёв) и три разных ручки – «потому что одна обязательно потечёт, вторая сломается, а третья – потеряется».

Она замечала детали, которые другие пропускали: форму капли на листке, оттенок рассвета над крышами, едва уловимый запах приближающейся грозы. Любила разговаривать с растениями в цветочных магазинах, верила, что музыка влияет на рост рассады (и тайком включала Моцарта для своего фикуса), а ещё – никогда не выбрасывала старые вещи, находя им «вторую жизнь»: из потрёпанного шарфа делала чехлы для кружек, из разбитой вазы – мозаику.

Её квартира на 14‑м этаже пахла кофе, книжной пылью и немного – подгоревшим тостом (потому что будильник часто подводил). Работа в дизайн‑студии приносила стабильный доход, но высасывала душу: её эскизы превращались в безликие логотипы для сетевых магазинов. Вечера она проводила с ноутбуком на коленях – листала блоги о садоводстве, разглядывала фотографии далёких ферм и думала: «Вот бы хоть день пожить там…».

Но мечты оставались мечтами.

В тот день она задержалась в офисе – доделывала презентацию для клиента. За окном лил дождь, капли стучали по стеклу, как будто пытались что‑то сказать.

– Опять засиделась? – спросил коллега Максим, заглядывая в кабинет. – Ты же знаешь, завтра суббота. Можно и отдохнуть.

– Почти закончила, – улыбнулась Лира, не отрываясь от экрана. – Хочу довести до идеала.

Он покачал головой:

– Ты когда‑нибудь перестанешь гнаться за идеалом?

Она не ответила. Просто не знала ответа.

Когда Лира наконец вышла из здания, дождь уже превратился в ливень. Она бежала к метро, держа над головой папку с документами, а в голове крутилось: «Завтра. Завтра я просто посижу дома. Ни работы, ни дедлайнов…».

Дома она заварила чай, включила ночник и села на диван с книгой – старым сборником сказок, который нашла на блошином рынке. Страницы пахли пылью и временем.

На середине главы о «дверях между мирами» она почувствовала холод. Подняла глаза – и замерла.

В углу комнаты, там, где раньше была глухая стена, появилась дверь. Не новая, не блестящая – старая, из тёмного дерева с резными узорами, похожими на переплетённые корни.

Лира моргнула. Дверь осталась.

– Это сон, – прошептала она. – Или я слишком устала.

Но любопытство, то самое, что заставляло её листать блоги о фермах, толкнуло вперёд. Она подошла, коснулась ручки – та оказалась тёплой, словно живой.

Она открыла дверь.

За ней не было коридора. Не было даже темноты. Только свет – мягкий, переливающийся, как перламутр. И запах: свежескошенной травы, влажной земли, далёкого дождя.

Лира шагнула вперёд.

В тот же миг мир перед глазами поплыл. Свет стал ослепительным, запахи – резкими, а пол будто ушёл из‑под ног. Она попыталась сделать ещё шаг – но ноги подкосились. Последнее, что она почувствовала, – как что‑то холодное касается её лба, а потом…

Тишина.

Глава 1. Незнакомое отражение

Лира открыла глаза и сперва не поняла, где находится. Над ней возвышался балдахин из бледно‑голубого шёлка – когда‑то изысканные складки, теперь слегка поблёкшие и местами протёртые, были перехвачены серебряными шнурами с кистями, кое‑где распустившимися от времени. Сквозь лёгкие занавеси пробивались лучи утреннего солнца, рисуя на стенах причудливые узоры, похожие на танцующие листья, – но свет ложился и на заметные пятна сырости в углах.

Комната, несмотря на былую просторность, явственно выдавала признаки упадка. Высокий потолок всё ещё украшала тонкая лепнина в виде виноградных лоз, но местами она потрескалась, а кое‑где и обвалилась, оставив неровные сколы. Стены, обтянутые тканью с растительным орнаментом, хранили следы былой роскоши – приглушённые изумрудные тона, едва заметный узор, – но в нескольких местах материя отклеилась и свисала неровными волнами, обнажая выцветшие обои под ней.

У окна стояло резное кресло с мягкой подушкой, вышитой серебряной нитью, – но вышивка потускнела, а на обивке виднелись залысины от частого использования. В углу примостился массивный дубовый шкаф с инкрустацией – некогда роскошный, теперь с поцарапанными боками и одной дверцей, слегка перекошенной на петлях. Рядом притулился изящный письменный стол; перламутровые вставки на ящиках по‑прежнему переливались, но сквозь них проступали трещины, а один из уголков был сколот.

Воздух наполнял нежный аромат лаванды и воска, к которому примешивался неуловимый свежий запах, словно после грозы, – но сквозь него пробивалась едва уловимая нотка затхлости, будто дом слишком долго стоял в полузабвении.

Попытавшись встать, Лира тут же ощутила дискомфорт: корсет неприятно сдавливал рёбра, длинное платье путалось в ногах, а движения выходили скованными и непривычными. Мысли путались, не желая складываться в цельную картину. Она окинула взглядом комнату – и в каждом штрихе увидела молчаливое свидетельство: это место когда‑то было наполнено жизнью и заботой, но теперь медленно угасало, храня лишь отблески прежней красоты.

С трудом добравшись до зеркала в резной раме из тёмного дерева – та была украшена завитками и крошечными цветочными мотивами, – Лира замерла. В отражении она увидела лицо совершенно незнакомой девушки: тонкие, почти аристократические черты, серо‑зелёные глаза с длинными ресницами, прямой нос и чуть заострённый подбородок. Кожа казалась почти прозрачной, лишь лёгкий румянец оживлял щёки. Тёмные волосы были уложены в сложную причёску, хотя несколько прядей непокорно выбились, придавая облику долю непринуждённости. На запястье поблёскивал тонкий браслет с переливающимися камнями, напоминавшими капли росы.

Паника сжимала горло, словно невидимая рука перехватила дыхание. Лира дрожащими пальцами коснулась вещей на тумбочке, пытаясь найти хоть что‑то знакомое, но всё казалось чужим, нереальным.

Сначала она взяла в руки подвеску, похожую на магический амулет. При лёгком прикосновении тот отозвался мягким пульсирующим светом, тёплым, почти живым мерцанием, будто под поверхностью скрывалось крошечное сердце.

Рядом лежал гребень – изящный, с тонкими зубцами, каждый из которых украшала крошечная жемчужная

капля. Жемчуг переливался в утреннем свете, словно улавливал и отражал каждую частицу солнца.

Следом Лира подняла флакон с душистой водой. Сквозь прозрачное стекло виднелась чистая жидкость, а когда она слегка повернула сосуд, воздух наполнился тонким ароматом – свежим, бодрящим сочетанием жасмина и мяты. Запах был приятным, но совершенно незнакомым.

Последней она открыла маленькую шкатулку с вышитой крышкой. Внутри лежали несколько заколок с нежными цветочными мотивами и нитка жемчуга, прохладная и гладкая на ощупь. Жемчужины перекатывались между пальцами, словно пытались что‑то сказать, но их язык оставался для Лиры тайной.

Ни одна из этих вещей не пробудила воспоминаний. В голове царила пустота, будто кто‑то взял и стёр целый день, оставив лишь растерянность и тревожный холодок вдоль позвоночника.

– Госпожа Эвелина? – раздался негромкий стук в дверь, прервав хаотичный поток мыслей.

Не дожидаясь ответа, в комнату скользнула юная служанка. Это была Эля – на вид не старше восемнадцати. Её живое, открытое лицо с ясными карими глазами сразу располагало к себе. Каштановые волосы, густые и блестящие, были заплетены в толстую косу, переброшенную через плечо; несколько непослушных прядей мягко обрамляли лицо. Одета она была просто, но с изяществом: светло‑серое платье с белоснежным воротничком и фартуком, вышитым нежными незабудками. В руках Эля держала плетёную корзину, из которой доносился свежий, травяной аромат – мята, лаванда, шалфей.

Увидев госпожу у зеркала, в явном смятении, Эля замерла на пороге. Глаза её расширились от тревоги.

– Вам плохо? – прошептала она, едва сдерживая волнение. – Я позову лекаря!

Лира медленно повернулась. Слова давались с трудом – местный диалект словно не желал ложиться на язык, но что‑то внутри подсказывало нужные фразы, будто они дремали где‑то на задворках сознания.

– Нет… – голос звучал тихо, чуть надломленно. – Просто сон был странный. Расскажи… что здесь происходит.

Эля помедлила, затем осторожно поставила корзину на пол. Её пальцы нервно теребили край фартука.

– Вы… не помните? – в голосе прозвучала искренняя обеспокоенность. – Сегодня утром вы отправились на прогулку в сад, а потом… потом вы упали в обморок. Мы так испугались! Лекарь сказал, это от переутомления.

Лира огляделась, цепляясь взглядом за каждую деталь, словно пытаясь ухватиться за реальность. Вышитые занавески, играющие тенями на стене. Сундук с резными узорами, хранящий, кажется, десятки семейных тайн. Окно, распахнутое в мир полей и далёких холмов, где небо сливалось с землёй в безмятежной синеве.

– А где я? – повторила она, уже не столько спрашивая, сколько пытаясь осознать.

– В усадьбе «Серебряная роса», – ответила Эля мягко, словно боясь спугнуть хрупкое равновесие в душе госпожи. – Это ваш дом, госпожа. Вы же… Эвелина Арден.

«Эвелина Арден».

Имя прозвучало чуждо, но в то же время – знакомо, как забытая мелодия, которую когда‑то напевали на ночь. Оно эхом отозвалось внутри, пробуждая смутные образы: шелест листьев, прохлада утренней росы, тепло земли под босыми ногами.

– И давно я здесь живу? – спросила Лира, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Вопроса будто бы и не должно было возникнуть – но он вырвался сам, обнажив трещину в её памяти.

Эля замерла с полотенцем в руках. Взгляд её смягчился, но в глазах промелькнула тень беспокойства.

– Вы родились в этой усадьбе, госпожа. Но… – она помедлила, подбирая слова, – вы долго жили вдали. Почти десять лет. Возвратились лишь после… после того, как не стало вашей матушки.

Лира почувствовала, как внутри что‑то дрогнуло. Десять лет. Целая жизнь – и ни одного чёткого воспоминания. Только обрывки: вокзал с высокими сводами, стук колёс, чужой голос, шепчущий на ухо: «Не

оглядывайся».

– Почему я уехала? – тихо спросила она, глядя на свои руки, словно те могли хранить ответы.

– Это вам лучше знать, – осторожно ответила Эля, опуская взгляд. – Матушка ваша… она никогда не говорила об этом прямо. Только вздыхала, когда думала, что её никто не слышит. «Эвелина в безопасности, – повторяла она. – А значит, всё не зря».

Лира закрыла глаза, пытаясь ухватиться за нить. Безопасность. Значит, её увезли не по прихоти, не из‑за ссоры или каприза – а чтобы защитить. Но от чего? И почему теперь, вернувшись, она чувствует себя здесь такой… чужой?

– Вы не помните, как играли в саду, за восточным крылом? – вдруг спросила Эля, словно пытаясь подбросить ей спасательный круг. – Там ещё растёт старая яблоня с изогнутым стволом. Вы называли её «волшебной» и уверяли, что в её тени можно услышать голоса прошлого.

Лира напрягла память. Мимолётная вспышка: она сидит на траве, прислонившись к шершавому стволу, и ей кажется, будто листья шепчут что‑то на незнакомом языке. Но образ растаял так же быстро, как появился.

– Помню… или думаю, что помню, – прошептала она, сжимая пальцы в кулаки. – Всё как сквозь туман.

Эля мягко положила руку на её плечо.

– Время вернёт вам память. А пока… пока я помогу вам вспомнить то, что важно. Хотите, покажу вашу детскую комнату? Её никто не трогал с тех пор, как вы уехали. Там всё осталось как раньше.

Лира покачала головой.

– Сначала расскажи мне о доме. О саде. О том, что я должна знать.

Эля кивнула, с лёгким шорохом пододвинула к кровати стул с гнутой спинкой и села напротив. В её глазах читалась тревога, но и искренняя готовность помочь.

– Усадьба стоит здесь уже триста лет, – начала она, подбирая слова с бережной тщательностью. – Ваш род всегда заботился о земле. В саду росли лунные травы – по ночам они светились мягким, серебристым светом, будто звёзды упали на листья. В огороде – овощи с магическим оттенком вкуса: даже простая морковь здесь слаще, чем где‑либо ещё. А колодец… колодец питал всю магию этих мест. Но в последнее время он начал мелеть. Вы сами взялись за его восстановление.

Лира слушала, впитывая каждое слово. В голове начинали всплывать обрывки воспоминаний: запах влажной земли после дождя, шелест листьев под ветром, ощущение холодной воды на ладонях, когда она опускала руки в колодец. Образы были туманными, но живыми.

– А я… что я делала вчера? – спросила она, чувствуя, как внутри нарастает странное, двойственное чувство: будто она и знает ответ, и в то же время не может его уловить.

– Вы изучали старый дневник, – ответила Эля. – Тот, что нашли в архиве. Говорили, там есть ключ к спасению колодца.

Лира повернула голову к тумбочке. Среди вещей, столь же незнакомых, сколь и привычных, лежал потрёпанный том в кожаном переплёте. Обложка выцвела от времени, но буквы ещё можно было разобрать: «Дневник Селестины Арден».

Она взяла книгу в руки. Страницы шелестели, словно живые, будто дышали под её пальцами. Открыв первую страницу, Лира увидела аккуратный, выверенный почерк – строки о посевах, о свойствах лунных трав, о способах подпитки колодца. Никаких намёков на иные миры. Только хозяйственные записи, перемежаемые личными заметками о погоде и снах.

Лира листала дальше. На одной из страниц – схема сада с пометками о расположении магических растений. На другой – расчёты по распределению воды из колодца. Всё выглядело… обыденно.

– Можете помочь мне одеться? – попросила она, откладывая дневник. – И показать, где здесь умывальня?

Эля оживилась, словно обрадовавшись возможности хоть чем‑то помочь.

– Конечно, госпожа! Сейчас всё устроим.

Она поднялась, легко скользнула к шкафу и извлекла простое платье из неброской светло‑серой ткани – тонкое, но прочное, без излишеств. Лишь по краю лифа шла скромная вышивка нейтрального оттенка – не для красоты, а чтобы чуть оживить строгий крой. Швы были аккуратными, но без затей: видно, что вещь шили не для парада, а для каждодневной работы.

Затем Эля подошла к фарфоровому тазу, наполнила его тёплой водой и добавила несколько капель душистого масла – воздух тут же наполнился ароматом розы и бергамота.

Пока Эля хлопотала, Лира украдкой посмотрела в окно.

За стеклом открывался вид на сад – некогда, должно быть, ухоженный, а ныне явно пребывавший в запустении. Извилистые дорожки заросли сорняками, кое‑где пробивались сквозь щебень упрямые пучки дикой травы. Клумбы, когда‑то пестревшие яркими цветами, теперь выглядели жалкими: редкие бутоны тоскливо клонились к земле, а большинство стеблей давно высохло и почернело.

Аккуратные ряды лунных трав, которые, по словам Эли, по ночам должны были светиться серебристым светом, теперь казались блёклыми и редкими. Многие растения погибли, другие едва держались – их листья поникли, будто утратили всякую надежду на возрождение. Было видно, что за садом давно никто толком не ухаживал: там сломанная ветка перегораживала путь, тут – заросшая тропинка терялась в высокой траве.

Дальше простирались поля – но и они несли на себе печать упадка. Кое‑где ещё зеленели островки посевов, однако большая часть земли выглядела истощённой: бурые проплешины чередовались с чахлой растительностью. Вдали, на горизонте, темнели холмы, а над ними – чистое, равнодушное голубое небо.

Где‑то там, за холмами, был другой мир. Её мир.

Но сейчас это не имело значения.

Ей нужно было понять, кто она здесь. И как жить дальше.

Глава 2. Первые следы

Эля хлопотала вокруг Лиры с той непринуждённой деловитостью, которая рождается лишь из долгой привычки. Пока она аккуратно поправляла складки на платье и пыталась привести в порядок непослушные пряди волос, её речь лилась непрерывным потоком – то ли от волнения, то ли от желания заполнить тишину.

– Ферма «Серебряная роса» принадлежит вашему роду, госпожа Эвелина, уже три поколения, – рассказывала она, ловко орудуя гребнем. – Когда‑то здесь было шумно и людно: работники, гости, торговцы… По праздникам устраивали ярмарки – сами пекли хлеб с травами, варили медовое пиво, выставляли на продажу лучшие овощи из огорода. В саду всегда цвели розы, а лунные травы по ночам светились так ярко, что казалось, будто по земле рассыпаны звёзды.

Лира молча слушала, не решаясь перебивать. Каждое слово оседало в сознании тяжёлым камешком.

– Хозяйка, матушка ваша, госпожа Селестина, скончалась, – голос Эли слегка дрогнул. – И с тех пор… с тех пор всё пошло наперекосяк. Сначала засуха – дожди не шли почти два месяца подряд. Посевы начали выгорать, а колодец стал мелеть прямо на глазах. Потом выяснилось, что часть семян оказалась испорченной – то ли от жары, то ли кто‑то нарочно подбросил гниль. Урожай собрали едва ли треть от обычного.

Она на миг замолчала, поправила выбившуюся прядь, затем продолжила:

– А следом пришли кредиторы. Оказалось, что ещё при жизни матушки накопились долги – то за новые инструменты, то за доставку редких удобрений. Хозяйка надеялась расплатиться после осеннего сбора, но… – Эля вздохнула. – После неурожая денег не осталось совсем.

Служанка отошла к окну, посмотрела на уныло простирающиеся поля.

– Сейчас на ферме почти никого не осталось: я да старый Маркус, конюх. Он ещё держится – говорит, что обещал вашей матушке присматривать за усадьбой до конца. Но Маркус уже немолод, ему тяжело справляться в одиночку. Ещё пара сезонных работников приходит на день‑два, но надолго не задерживаются. Кто захочет трудиться за пустые обещания?

Она обернулась к Лире, в глазах читалась невысказанная боль:

– В прошлом месяце ушёл последний постоянный работник. Сказал, что барон Орвик предложил ему место на соседней ферме – там платят серебром каждую неделю. А у нас… у нас даже на семена денег нет.

Эля вернулась к своим делам, но голос её звучал тише:

– После вашего обморока я особенно испугалась. Если с вами что‑то случится… кто тогда будет заботиться о «Серебряной росе»? Ведь это не просто земля – это память о вашей семье. Но как удержать всё это, когда каждый день приносит новые беды?..

Она закончила с причёской и отошла на шаг, оценивающе глядя на результат. Лира тем временем невольно потянулась к столу – там, среди прочих вещей, лежал дневник в потрёпанном кожаном переплёте.

Дрожащими пальцами она открыла его. Страницы шелестели, словно перешёптывались между собой. Неровный почерк Эвелины – торопливый, нервный – врезался в сознание:

«Семена испорчены. Колодец мелеет. Барон Орвик грозится отобрать землю. Если не найду способ восстановить урожай, всё рухнет».

Лира перечитала запись трижды. Каждая строка била точно в цель, обнажая масштабы беды.

– Барон Орвик… – тихо повторила она. – Кто он?

Эля помрачнела.

– Местный землевладелец. У него половина окрестных полей. Он давно косился на «Серебряную росу» – говорил, что мы «не справляемся с землёй». После смерти хозяйки стал наглее: присылает письма с угрозами, требует погасить долги. А откуда взять деньги, если колодец почти иссяк, а поля… – она махнула рукой в сторону окна, где за стеклом простирались истощённые земли.

Лира снова взглянула на дневник. Следующая страница содержала набросок схемы – видимо, план восстановления колодца. Какие‑то формулы, расчёты, пометку: «Если активировать древний источник, вода вернётся. Но как?»

– Ты говорила, что я изучала этот дневник, – подняла она глаза на Элю. – Что именно я искала?

– Ключ к спасению колодца, – без колебаний ответила служанка. – Вы говорили, что в записях вашей

матушки может быть ответ. Что‑то о «магическом балансе» и «связи с корнями земли». Но пока… – она развела руками. – Пока ничего не сработало.

В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном ветер шелестел пожухлой травой, будто шептал: «Время уходит».

Лира закрыла дневник. Обложка под пальцами казалась тёплой, почти живой. Это не просто книга. Это крик о помощи.

– Покажи мне колодец, – вдруг сказала она. – Прямо сейчас. И… проведи меня по ферме. Я хочу увидеть всё: поля, огород, конюшню. Нужно понять, с чем мы имеем дело.

Эля удивлённо вскинула брови, но тут же кивнула:

– Конечно, госпожа. Только… вы уверены, что готовы? Путь неблизкий, а силы ваши ещё не восстановились.

– Нет, – честно ответила Лира. – Но ждать больше нельзя. Каждый день бездействия – ещё один шаг к краху. Я не могу просто сидеть в комнате, пока «Серебряная роса» умирает.

Она сделала паузу, глядя в окно на унылые просторы, и добавила твёрже:

– Я должна увидеть всё своими глазами. Где начинаются проблемы – там и найдётся решение.

И, не дожидаясь ответа, она направилась к двери – туда, где за порогом ждал мир, полный тайн, долгов и увядающей надежды. Эля поспешила следом, на ходу подхватив лёгкую накидку и корзинку – на случай, если понадобится собрать образцы трав или записать наблюдения.

– Нужно обойти каждое поле, каждый участок. Я хочу знать: что ещё можно спасти.

Эля кивнула, и в её взгляде мелькнуло что‑то новое – не просто преданность, а робкая надежда. Возможно, этот странный порыв госпожи – не безумие, а первый луч света в затянувшейся тьме.

Глава 3. Знакомство с руинами

Выйдя на крыльцо, Лира на мгновение замерла, вдыхая прохладный воздух. Перед ней расстилалась усадьба «Серебряная роса» – не парадный фасад, а живая, дышащая реальность, где каждый уголок хранил следы былой славы и нынешнего упадка.

Главный дом, когда‑то величественный, теперь выглядел усталым. Двухэтажное строение с потемневшими от времени брёвнами и облезлой краской на наличниках. Крыша, покрытая дранкой, в нескольких местах прохудилась – там, где мох и сорняки уже пробились сквозь щели. Парадное крыльцо с резными перилами всё ещё хранило следы искусной работы: завитки узоров, изображающие виноградные лозы и цветы, но дерево под ними потрескалось, а кое‑где прогнило.

Перед домом – остатки парадного цветника. Когда‑то здесь, наверное, цвели розы всех оттенков, от снежно‑белых до густо‑бордовых, а между ними пестрели ирисы и пионы. Теперь лишь редкие бутоны пробивались сквозь заросли сорняков, а клумбы потеряли чёткие очертания.

Слева от дома – огород, некогда образцовый, а ныне пришедший в запустение. Пожухлые грядки, где когда‑то зрели «волшебные» овощи с магическим оттенком вкуса, теперь выглядели жалко: местами земля пересохла и потрескалась, местами – наоборот, превратилась в вязкую грязь. Деревянные колышки, поддерживающие плети, покосились, а некоторые и вовсе упали. В воздухе витал слабый запах гниения.

Рядом с огородом – небольшая теплица с мутными стёклами. Несколько рам выбито, внутри – запустение: пустые полки, обрывки верёвок, полусгнившие ящики.

Справа от дома – конюшня. Её покосившаяся изгородь, некогда аккуратно выкрашенная в светло‑зелёный, теперь облупилась, обнажив серое, изъеденное временем дерево. За оградой едва слышно переступал копытами одинокий конь – его шёрстка потускнела, а взгляд был усталым. Рядом с конюшней – навес для телег и инструментов, под которым прятались старые вилы, лопаты и ржавая борона.

Между постройками извивались тропы, когда‑то вымощенные плоским камнем, а теперь заросшие сорняками и пробивающиеся сквозь трещины. Трава росла даже на ступенях, ведущих к запасному входу в дом, словно сама земля теряла волю к порядку.

В глубине двора – колодец. Его каменный сруб, украшенный резьбой (когда‑то, наверное, изображавшей водяных духов и растительные мотивы), теперь покрылся мхом и трещинами. Деревянная крышка

наполовину сгнила, а цепь, на которой держалось ведро, проржавела и скрипела при малейшем движении. Вокруг колодца – утоптанная земля, но даже здесь пробивались пучки дикой травы, будто пытаясь поглотить последнее место, где ещё оставалась вода.

Дальше, за двором, простирались поля – молчаливое свидетельство неурожая. Бурые проплешины чередовались с чахлой зеленью, а кое‑где земля выглядела настолько истощённой, что даже сорняки не желали там расти. Вдали, на горизонте, темнели холмы, а над ними – чистое, равнодушное голубое небо.

Некогда плодородные, теперь они выглядели так, будто изнутри их выжгло невидимое пламя. Поникшие стебли торчали из земли, словно обломки копий, а между ними – ни единой сочной травинки. Ветер шелестел сухими листьями, и этот звук напоминал шёпот увядания.