Дай мне согреться

Ада Гер

Дай мне согреться

Глава 1

Мирелла, Болгария,деревня Мелник, 1738 год

Мирелла пробудилась глубокой ночью. Осознав, что до рассвета ещё далеко, она хотела было вновь повернуться набок и уснуть, но внезапная тревога скользнула по телу ледяным холодом. Она невольно задержала дыхание и сжалась, прижав к щеке старое колючее одеяло. Каждый месяц перед приездом Бранимира происходило одно и то же: она теряла покой и сон.

Медленно прикрыв глаза, девушка прислушалась к ночной тишине. Лишь слабый ветерок едва шевелил листву, да стрекотали неугомонные светлячки. За стенкой мерно храпела тётя Гергана. Мирелла постаралась зацепиться за этот привычный звук. Пока тётя рядом, ничего плохого с ними произойти не может. Она перевернулась и уставилась в окно.

По ощущениям, до утра оставалось около часа. Было бы неплохо поспать ещё немного — всё-таки днём ей предстояла тяжёлая работа. Зажмурившись крепче, она стала вслушиваться в собственное дыхание: вдох, выдох, вдох, выдох… Последний выдох вышел прерывистым. Это окончательно убедило Миреллу, что заснуть всё же не получится. Отбросив одеяло, она тихо поднялась. Конечно, ближе к вечеру она пожалеет об этом, но сейчас ей требовалось занять руки, чтобы унять разрастающееся беспокойство.

Бросив короткий взгляд на незаконченную вышивку, лежавшую на лавке, она вздохнула. Тётя Гергана хотела использовать её в качестве приданого, и было важно закончить работу как можно скорее, но чтобы продолжить, нужно было лезть на чердак за свечами по скрипучей лестнице. Лишний шум мог разбудить и тётю, и дядюшку, а этого допускать было нельзя — Лубен и так вставал с первыми петухами, да и Гергана не любила, когда в доме суетились раньше времени.

Девушка торопливо натянула старый залатанный сарафан и поморщилась: грубая ткань царапнула нежную кожу. Она с радостью надела бы что-нибудь иное, но в эти предутренние часы было очень зябко, и этот сарафан оставался её единственной тёплой одеждой. Был когда-то ещё один — получше, красивый, тоже греющий, но он пришёл в полную негодность, и недавно тётушка пустила его на тряпки.

Мирелла мысленно пометила себе при случае попросить у тётушки новый сарафан. Жили они небогато, но Гергана никогда не отказывала ей, и Мирелла надеялась, что и на сей раз просьба её не останется без ответа. Она вышла во двор и тут же покрылась мурашками: резкий холод пронзил до костей, а в носу противно защипало. После ночного дождя воздух был влажным, и хоть через несколько часов солнце должно было прогреть землю, сейчас сырой холод сковывал тело. Обхватив себя руками в попытке сохранить остатки тепла, она зашагала быстрее.

— Куда ты идёшь? Можно я с тобой?

Мирелла вздрогнула и резко обернулась. На пороге, босой, в одной рубашке до колен, стоял Йордан, её семилетний братик. Его огромные ярко-синие глаза с тревогой смотрели на неё. Взгляд Миреллы скользнул по его худеньким плечикам, по торчащим рёбрам и тонким ногам, и сердце привычно сжалось от жалости.

— Я просто водички хотела набрать из колодца. Иди спать, солнышко.

Было заметно, что Йордан ещё не до конца проснулся и ему очень хотелось вернуться обратно в тепло, и всё же он подозрительно прищурился:

— А где тогда ведро?

— Тётя Гергана частенько оставляет его на огороде. Вот я и подумала, что и нынче оно там.

— Да нет, оно там грязное. Мы с маменькой вчера сорняки пололи и отходы туда скидывали. Чистое я за туалетом поставил, вчера ещё. Подожди, я папу разбужу. Пусть он тебе поможет. Не гоже тебе тяжести таскать.

— Не стоит. Дядюшка вчера поздно лёг. Ему нужно хорошо отдохнуть. Я справлюсь. Иди в кроватку, а то продрогнешь.

Мальчик ещё несколько мгновений постоял, колеблясь, потом всё же кивнул и, шаркая босыми ступнями, нехотя поплёлся обратно к двери. Мирелла проводила его глазами, полными тихой нежности. Йордан был единственным сыном тёти Герганы и дяди Лубена. Несмотря на возможность свободно играть с детьми других райа, он по каким-то своим причинам предпочитал всё время хвостиком таскаться за ней. Она знала, что ребёнку лучше быть со сверстниками, но в глубине души была благодарна за эту детскую, бесхитростную привязанность. Благодаря ему она не чувствовала себя совсем одинокой, хотя он даже не был ей родным по крови.

Неспешными шагами она направилась к туалету. Тело всё ещё ощущалось скованно после сна, и в голове стоял небольшой туман. Ноги тут же оледенели от мокрой травы, а по телу прокатилась дрожь. В нескольких метрах от неё послышался шорох. Мирелла вспомнила, что в последнее время к ним на участок начал захаживать ёжик, и довольно улыбнулась. Видимо, он всё-таки нашёл её угощение, которое она оставила вчера. Оставалось только надеяться, что тётушка не прочухает о её маленьких шалостях. Не хватало ещё слушать длинные лекции о том, как все голодают, зато ёж сытый. Тётя всегда умела раздуть любую ситуацию до проблемы мирового порядка.

Забрав ведро, Мирелла пошла к колодцу и только тут заметила, что в доме соседки Рады горят свечи. Она нахмурилась, пытаясь угадать, что могло поднять Раду среди ночи. В груди шевельнулся страх — не к добру это, совсем не к добру. Бросив неуверенный взор на свой дом, она поняла, что вышиванием заняться всё равно не удастся. Раз уж выдалось свободное время, можно было дойти до соседки да спросить, не приключилось ли чего. От одной этой мысли ладони её стали влажными, а сердце заколотилось чаще. Как воспримет Рада её приход? В груди разрастались сомнения.

Постояв немного в нерешительности, Мирелла всё же неторопливо двинулась к дому соседки. В отличие от большинства, он был не одноэтажным, а двухэтажным. Раду нельзя было назвать богатой, но по сравнению со всеми остальными она казалась по-настоящему зажиточной. Чего стоило только наличие лошади и целых трёх коров, не говоря уже о цыплятах.

Мирелла неуверенно постучала в дверь и с недоумением заметила, что та не была заперта. Очень захотелось зайти внутрь и проверить, всё ли в порядке, но она так и не решилась:

— Рада! У тебя дверь открыта. Ты дома?

Несколько мгновений повисло молчание, и Мирелла успела подумать, что дома никого нет. Но вскоре из темноты послышался слабый, дрожащий голос:

— К-кто там?

— Это я, Мирелла. Можно войти?

Из-за двери донёсся тихий всхлип, от которого по спине девушки пробежал мороз.

— Уходи…

— Рада, если беда какая стряслась, то позволь мне помочь. Не гони меня.

Ответом была тишина. Мирелла постояла ещё немного, не зная, что делать, и уже хотела уйти, но тут к стрекоту кузнечиков и редким крикам ночных птиц прибавился тихий звук шаркающих шагов, а затем и скрип открываемой двери. Мирелла недоверчиво обернулась и увидела на пороге Раду, которая смотрела куда угодно, только не на гостью.

— Коли хочешь, входи, — глухо проговорила женщина.

Рада была тощей женщиной тридцати восьми лет, которая состарилась раньше времени от постоянной тяжёлой работы. Сейчас её длинные неухоженные русые волосы были убраны наверх в небрежную причёску. Одета она была в плотный кафтан, заметно разорванный в нескольких местах. Глаза её опухли от слёз, но при этом было видно, что она уже успела успокоиться.

— Можно? — ещё раз тихо спросила Мирелла, и соседка безразлично кивнула.

Девушка несмело зашла внутрь, тут же отметив про себя, что в доме было едва ли теплее, чем на улице. По какой-то причине Рада не затопила печь на ночь. Это было странно, ведь сейчас такие холодные ночи. Мирелла опасливо покосилась на соседку. Та, казалось, даже не замечала холода. Впрочем, судя по отсутствующему выражению лица, она вообще ничего не замечала.

Мирелла наконец сосредоточилась на окружающей обстановке, и вопросы о печи как-то сами собой улетучились из головы. Ощущение было такое, будто здесь прошёл ураган: деревянные столы и стулья были раскиданы по комнате ножками вверх, на полу валялась разорванная в клочья одежда. Полотно с портретом Рады и её мужа Асена было зверски исполосовано чем-то острым.

— Ч-что случилось? Кто это сделал? — заикаясь, прошептала Мирелла.

Рада продолжала смотреть в пустоту, и неясно было, слышит ли она вообще эти слова.

— Рада?

Ко всему безразличные глаза женщины постепенно сфокусировались на ней, и она произнесла надтреснутым голосом:

— Ночью сюда ворвались военные да забрали все мои запасы. Всё до последней крошки.

Миреллу передёрнуло, и она почему-то шёпотом спросила:

— Австрийцы?

Мысль о том, что австрийцы добрались до их тихой, богом забытой деревни и теперь начнут разорять всех подряд, была невыносима. Рада горько усмехнулась:

— Нет, не австрийцы. Османы.

На мгновение Миреллу накрыло волной облегчения: значит, враг ещё не пришёл. Османы — это свои, те, под чьей рукой деревня жила уже много лет. Можно было перевести дух. Но тут же она снова нахмурилась, глядя на разгром и на опустошённое лицо соседки. Вся эта история вызывала всё больше и больше вопросов:

— Постой… Твой тимариот уже приезжал в этом месяце и налог свой забрал. Зачем им снова приходить? Ты в чём-то провинилась?

— Провинилась?

Рада издала короткий, горький смешок, от которого у Миреллы защемило сердце, а затем продолжила:

— В каком мире ты живёшь, блаженная? Неужто ты и правда думаешь, что османам есть дело до справедливости и они будут наказывать только тех, кто чем-то им насолил?

Мирелла застыла от неожиданности, а затем мягко заговорила, стараясь своим тоном успокоить женщину:

— Конечно, я верю в это. У нас есть права. Если те османы плохо поступили с тобой, тебе не стоит молчать. Они обязаны уважать свои же законы и наказать виновных.

Рада совсем невесело засмеялась:

— Законы? Скажешь тоже…

На лице, которое ещё несколько секунд назад смеялось, уже блестели слёзы. Мирелла осторожно дотронулась до её плеча, пытаясь утешить:

— Я понимаю, что сейчас тебе тяжело, но важно не опускать руки. Хочешь, я пойду с тобой в спахию? Они рассмотрят твоё прошение и вернут тебе провизию, которую забрали.

Рада тихо всхлипнула и посмотрела на Миреллу уже иначе, будто только сейчас увидела её по-настоящему:

— Скажи-ка, сколько лет ты уже у Герганы живёшь?

— Восемь.

— И всё ещё не помнишь, что с тобой раньше было?

Мирелла отрицательно покачала головой, задаваясь вопросом, как это связано с беспричинным вероломством османов. Рада глубоко вздохнула и наконец произнесла:

— Значит, ты не знаешь историю Сияны.

— Какой Сияны?

— Была тут одна девка, ещё до всей этой австро-турецкой войны. Красивая, бойкая, за словом в карман не лезла. Замуж её выдали за райа из соседней деревни.

Мирелла нервно сглотнула, уже понимая, что у этой истории не будет счастливого конца. Ей было и страшно, и любопытно узнать, чем всё закончилось, и она терпеливо ждала. Рада, между тем, продолжила, глядя перед собой невидящими глазами:

— Османы и тогда с нас долю брали, не так, как нынче, но брали. Так вот, приглянулась эта Сияна одному из них. Сначала он сладкими речами её умасливал, а когда она ему отворот-поворот дала, озверел совсем: мужа её на глазах у всей деревни убил, а её саму силой к себе уволок.

Мирелла перестала дышать, представив эту ужасную картину.

— Вы в спахию обращались? — прошептала она пересохшими губами.

Рада невесело хмыкнула:

— Обращались. Да только слушать нас не стали. Сказали, мол, нет доказательств, что не сама она мужа порешила, да с османом сбежала. Прошение о розыске отклонили.

Мирелла не могла поверить своим ушам:

— В смысле, сбежала с тем османом? Зачем ей осман? Она же была замужем! Неужели они думали, что ей будет интересна его компания?

Рада лишь покачала головой, поражаясь невинности девушки:

— Не просто компания. Они полагали, что наша Сияна делает с ним то, что должна делать только с мужем по ночам под одеялом.

Пунцовое лицо девушки сказало само за себя. Её буквально разрывало от праведного возмущения и смущения:

— Как можно предположить, что православная женщина способна на такую… грязь? Кто вообще будет делать такое без брака и божьего благословения? А ежели она ребёночка понесёт, то разве сможет она жить спокойно, зная, что он родится в грехе?

Рада равнодушно повела плечами:

— Они в нашего Бога не верят, дитя. Мы живём бок о бок с османами, и часто забываем, какие мы всё-таки разные. Мы болгары. К тому же, райа. В каком-то смысле это наш приговор.

Сказано это было таким тоном, будто в этом было что-то плохое. Мирелла никогда не стыдилась своей принадлежности к райа. Их труд был самым благородным. Они разделывали землю, заботились о скотине, производили продукцию для торговли и кормили как себя, так и османов. Разве это был не повод гордиться? Тётушка всегда твердила ей, что чем ты полезней, тем ты ценнее.

Увидев её замешательство, Рада устало пояснила:

— Мы для них такие же чужие, как и австрийцы. Разница только в том, что нас они уже победили, а их ещё нет. Как думаешь, что мне скажут, если я по твоему совету отправлюсь в спахию, чтобы заявить на османа? Кто в результате окажется виноват?

— Но если кто-нибудь подтвердит твои слова? Например, я могу…

— Мы безграмотные, Мирелла. Что бы мы ни сказали, это всегда будет всего лишь наше слово против их бумажек с печатями.

— Но законы…

— Все их законы, которые якобы защищают нас, — это всего лишь фикция, чтобы с нашей стороны не было беспорядков.

В словах женщины не было гнева. Только какая-то пустая обречённость. Мирелла в растерянности смотрела на неё, не зная, что сказать, но Рада и не ждала ответа. Молчание повисло неловкое. В конце концов девушка сказала:

— Нельзя же всё так оставить! Тот осман должен ответить за содеянное.

— Мы не в том положении, чтобы бороться с системой. Нынче самое мудрое — голову не высовывать. Глядишь, проживём подольше, — оборвала её Рада.

— Но…

— Довольно, Мирелла. Ты жизни ещё не видела, чтобы делать выводы. Послушай меня. Я знаю, о чём говорю.

Лицо Миреллы исказилось от сострадания. Невыносимо было видеть, как сильная и гордая женщина смиряется с несправедливостью.

— Ты не одна, Рада. Мы тебя голодной не оставим. Хочешь, я тут помогу прибраться?

— Не надо. Гергана тебя и так загоняет. Не хочу ещё и свои беды на тебя сваливать. Кстати, а ты уже знаешь, что она тебе жениха подыскивает?

Мирелла вздрогнула. Новость застала её врасплох:

— Но приданое ещё не готово!

Девушка сама не заметила, как в её голосе проскользнула едва заметная нотка отчаяния.

— Смотринам это никак не мешает, — пожала плечами Рада.

Мирелла поспешно отвела глаза. Рада обратила внимание, что тема приносит ей явный дискомфорт, и интерпретировала это по-своему. Среди остальных райа Мирелла выглядела как белая ворона. Причём в самом прямом смысле: у неё была хрупкая тонкая фигура, белая кожа, неестественно светлые волосы и блёклые серые глаза. Не сложно было догадаться, чего страшилась эта девушка.

— Не тревожься. Коли Гергана взялась, всё устроится.

Мирелла как-то слишком резво кивнула. Желая больше не смущать юную гостью, Рада тепло улыбнулась и попрощалась:

— Иди, дитя. Мне побыть одной надобно.

Мирелла беспомощно посмотрела на неё, отчаянно не желая уходить, но возражать не посмела. Дав себе слово поговорить обо всём с тётей, она вышла во двор и направилась обратно к колодцу.

Постепенно небо начало светлеть. Первые лучи солнца отразились от капелек росы на влажной траве, отчего казалось, будто в один миг зажглись тысячи маленьких звёздочек. Мирелла глубоко вдохнула сырой утренний воздух, но облегчения не почувствовала. Случившееся с Радой не шло из головы. Она всегда думала, что их деревня — тихое, надёжное место, которое беды обходят стороной. Теперь эта иллюзия рассыпалась в прах. Что, если завтра османы придут не к Раде, а к тёте Гергане? Сможет ли дядя Лубен защитить их? Хотелось верить, что сможет, но даже она не была настолько наивна, чтобы всерьёз на это рассчитывать.

Мирелла зачерпнула ведром воду из колодца. Руки тут же свело от тяжести.

— Мирелла! Да что ж ты надрываешься?

Девушка резко подняла голову и увидела, что к ней приближается Тодор, её сосед. Руки тут же начали мелко трястись, а дыхание перехватило. И ведро с водой тут было совсем ни при чём.

Сегодня Тодор был одет в белую рубаху с вышивкой у ворота и простые лёгкие штаны. Его живые карие глаза обеспокоенно блестели, а ярко-рыжие волосы были слегка взлохмачены.

— Тодор, ты… — девушка запнулась, осознавая, что от волнения уже потеряла мысль.

К счастью, парень не заметил её замешательства.

— Да разве ж тебе по силам такое таскать? Давай я подсоблю, — наставительно проговорил он, чуть нахмурив брови.

— Я… — начала было говорить она, но горло пересохло, и последнее слово «сама» так и не слетело с языка.

Пока она пыталась взять себя в руки, он уже вовсю поднимал её ведро с водой. Глаза Миреллы зацепились за торчащие рыжие волосы на груди в неприкрытых рубашкой местах, и жаркая волна смущения, смешанного с чем-то неуловимо щекочущим где-то в районе живота, залила щёки. Парень же, явно не имея ни малейшего представления о том, что творилось у неё в душе, уже тащил тяжёлое ведро до дома её тётушки.

— Ну вот и всё. Коли надобность какая будет — не стесняйся, проси. Я не лютый какой, не укушу, — улыбнулся он просто.

Мирелла отчаянно хотела сказать ему что-нибудь хорошее или хотя бы не сильно глупое, но язык совершенно не слушался, и она только смогла выдавить из себя:

— С-спасибо.

— Не за что благодарить. Чего не спишь в такую рань?

Она опустила глаза. У Тодора, как и у всех жителей деревни, был свой тимариот, который ежемесячно собирал налоги с его участка. Она в этом смысле не была особенной. Так что жаловаться на то, что её пугает Бранимир, было бы малодушным. Так и не дождавшись ответа, парень проговорил:

— Ты всегда так молчалива… Неужто я сказал что-то не так?

— Н-нет… — ответила Мирелла предательски дрожащим голосом.

Мирелла попробовала поднять на него глаза, но ощущение было такое, словно она смотрела на солнце. Впрочем, в каком-то смысле так и было: Тодор был рыжим, тёплым, весёлым и заботливым… И таким же далёким.

— Ну ладно, коли так. Я пойду к себе. Отец нынче хворает, ему моя помощь нужна.

Не дожидаясь ответа, он направился прочь. Мирелла же проводила его долгим тоскливым взором, а затем поплелась домой.

Тётушка была уже на ногах и вовсю топила глиняную печь, из которой торчал только её объёмный зад.

— Ох, с этой печью одна морока. Чем плоха стряпня на открытом воздухе? — тихо проговорила Мирелла себе под нос.

Услышав её голос, тётушка Гергана попыталась вылезти из печи, но её дородное тело явно не позволяло сделать это быстро и легко. Сделав два мощных рывка, она наконец-то смогла распрямиться во весь рост. Это была женщина сорока двух лет, на голову выше Миреллы и вдвое плотнее. Но при всем своём весе она буквально излучала силу и здоровье. Бросив на Миреллу быстрый, проницательный взгляд тёмных глаз, она по-доброму улыбнулась:

— Уже встала? И я эту печь не жалую, да только нынче Бранимир приезжает, не хотелось бы привлекать его внимание лишний раз. Раз ты уже встала, займись-ка этой печью, загрузишь в неё картошку. А мы с Лубеном займёмся скотиной. Так успеем до того, как проснётся Йордан.

— Тётушка… — несмело окликнула Мирелла.

— Что стряслось? — вскинула брови Гергана.

Тёмные глаза уставились на Миреллу с любопытством. Мирелла почувствовала, как жар приливает к лицу, и, не в силах встретиться с тётей глазами, уставилась на её внушительную грудь:

— Мне бы сарафан новый… Этот уж совсем прохудился.

Загорелое лицо тётушки тут же нахмурилось:

— С этим погоди. К пятнице до Албены доберусь, ткани прикуплю, да за пару дней сошью тебе новый.

Сердце Миреллы заколотилось так, что пульс отдавался прямо в горле. Вспомнив про разговор с Радой, она поняла, как убедить тётушку в срочности своей просьбы:

— Хоть бы поскорее… Сама знаешь, мне мужа сыскать надобно.

Гергана лишь плечами повела:

— Успеем. Как раз хотела тебе сказать. У тебя назначены смотрины на начало следующей недели. Велизара-то не знаешь?

— Какого ещё Велизара?

— Из Сандански. Частенько к нам в детстве наведывался, да ты, верно, и не помнишь. Нынче ему уж двадцать четыре года. Я с матушкой его на днях виделась: она тобой заинтересовалась. К смотринам мы тебя так обрядим, что все ахнут.

Мирелла отвернулась, пряча досаду:

— А почему мы ищем жениха из Сандански? Я не хочу уезжать из Мелника.

Гергана тяжело вздохнула. Мирелла почувствовала, что задела важную для тётушки тему, и, боясь потерять свою удачу, продолжила, стараясь звучать как можно непринуждённее:

— У нас в деревне тоже есть неженатые мужчины. Взять, например, Тодора…

Несмотря на все её усилия держаться спокойно, голос выдал её с головой.

— Тодор? Это который сын Петара?

— Да, он.

Гергана досадливо щёлкнула языком:

— Не самая желанная партия для тебя, конечно. У него в хозяйстве всего одна корова, да и та старая. Телят она уже не даст, и молока с неё не особо много наберётся. Да и Петар не спрашивал о тебе.

Мирелла оцепенела. Это был очень опасный момент. Всего одно неверное слово — и тема замужества на Тодоре закроется для неё навсегда. Важно было не торопиться и действовать очень осторожно:

— В Сандански я никого не знаю. Да и к тому же не хочу оставлять вас одних. Дядя Лубен уже не тот, а тебе ещё Йордана растить. Мне будет комфортнее, если вы будете поближе.

Глаза тётушки наполнились нежностью:

— Сандански намного богаче, чем наша деревня. Ты там заживёшь припеваючи. А мы с Лубеном как-то справимся. У Велизара есть три лошади, три коровы и два телёнка, а сам он — важный человек у османов.

От этих слов Миреллу не на шутку затрясло:

— Я… не хочу никуда уезжать. Мой дом здесь, — чуть не плача проговорила она.

— Настолько не хочешь, что готова мириться со старой коровой Петара? Уверяю тебя, если бы мне в твоём возрасте кто-нибудь сказал эту мудрость, то меня бы здесь не было. Не повторяй моих ошибок.

Гергана внимательно заглянула в серые глаза воспитанницы, надеясь найти там понимание, но разочарованно отступила, обнаружив в них только страх:

— Эх, трусиха ты, Мирелла. В жизни проворнее быть надобно.

В голосе тёти не было давления или открытого недовольства. Скорее, в нём сквозила глубокая печаль.

— А может, я не хочу быть проворнее? Я хочу быть там, где моё сердце, — всхлипнув, сказала девушка.

Тётя беспомощно смотрела на эту плачущую девушку, и наконец сдалась:

— Какая же ты глупышка. Я тебя уверяю, ты ещё передумаешь. Велизар — парень видный. А сейчас ступай, займись стряпней. Да после посиди с Йорданом, пока Бранимир не уйдёт.

— Хорошо, тётушка, — едва сдерживая дрожь в голосе, смиренно ответила Мирелла.

Ей очень хотелось рассказать тёте, какой Тодор смелый, умный и бесконечно красивый, но она не смела перечить. Гергана бросила на неё напоследок долгий взгляд и пошла кормить скотину. Мирелла легко пролезла в отверстие в печи и потянулась рукой туда, где у них лежало горючее: высушенный птичий помёт вперемешку с соломой. И только сейчас она осознала, что так и не рассказала Гергане о случившемся с Радой. Мысли о Тодоре и потенциальном замужестве с мужчиной, которого она даже не видела никогда, полностью вытеснили всё остальное. На мгновение собственная беспечность заставила её съёжиться от стыда. Как она могла быть такой эгоистичной?

В попытке сбежать от неприятных чувств она снова вспомнила сегодняшнюю встречу с Тодором. По телу разлилось знакомое тепло, а сердце словно разбухло в два раза. Все плохие мысли покинули её голову. Осталась только лёгкость и это до боли знакомое ощущение, которое словно щекотало её изнутри.

Сегодня она снова не смогла с достоинством ответить ему, но её воображение уже вовсю рисовало картины того, что могло бы случиться, будь она немного посмелее. Она представила, как прикасается ладонью до его лица, а он прикрывает глаза от удовольствия… А от удовольствия ли?

Липкий страх развеял всю магию момента, и Мирелла застыла. Она понятия не имела, что будет делать, если в ответ на своё признание она так и не увидит в его чарующих глазах того же огня, что сжигает её каждый день.

Глава 2

Вероника, Россия, г. Тавда, 2024 год