ДЕВУШКА ДЛЯ БАНДИТА

Он расправил плечи, засунул руки в карманы джинсов и посмотрел на неё сверху вниз.

— Твоя самостоятельность, Настя, — это то, что ты теперь не можешь себе позволить. Когда мы одни, можешь кричать на меня, швырять в меня кружки, называть меня идиотом и мерзавцем — всё, что угодно. Я даже подыграю тебе. Но когда мы выходим к людям, ты закрываешь рот и делаешь то, что я тебе говорю. Поняла? — решительно сказал он.

— Я не буду… — попыталась возразить Настя.

— Будешь, — он снова сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила назад. — Потому что в следующий раз тебя увезу не я. Тебя увезёт кто-нибудь из тех, кто будет смотреть на тебя как на кусок мяса… — Алексей сделал паузу, затем посмотрел ей в глаза и, приблизившись к её лицу, произнёс: — Ты моя! Запомни это раз и навсегда!

Алексей открыл пассажирскую дверь и строго произнёс: «Садись. И чтобы до самого города от тебя не было ни звука».

Настя смотрела на него, и в носу щипало от обиды и несправедливости. Он только что спас её от сплетен, а теперь критикует за то, что она пыталась защитить себя сама. Однако в его глазах не было злости, лишь глухая, выматывающая усталость и холодный, пугающий расчёт. Он не стремился её унизить, он лишь хотел, чтобы она осознала, как важно быть осторожной и заботиться о себе. Теперь она с ним, и в его жизни действуют свои законы и правила.

Она молча села в машину и с силой захлопнула дверцу. Алексей медленно опустился на водительское сиденье, завёл мотор и, вывернув руль, вывел автомобиль на трассу. Следующие сорок километров они проехали в полной тишине, которая давила на уши сильнее, чем любой крик.

Машина мягко остановилась у панельной девятиэтажки. Алексей заглушил двигатель. Двор был погружён в сумерки, лишь в нескольких окнах горел свет. Настя, измученная часовым ледяным молчанием, с радостью потянулась к дверной ручке.

— Наконец-то приехали, — произнесла она, не глядя на него, и потянула на себя дверь.

— Стоять! — его голос был едва слышен, не громче, чем щелчок ремня безопасности. Однако рука, словно стальной клинок, молниеносно взметнулась вперёд.

Его пальцы сжались на её шее, не сдавливая горло, а лишь крепко фиксируя затылок и линию челюсти. Движение было настолько быстрым, что Настя не успела ни вскрикнуть, ни отстраниться. Он резко притянул её к себе, перебросив через рычаг коробки передач и ручник. Она ударилась коленями о центральную консоль, а грудью — о его ключицы. В тесном салоне автомобиля пахло остывающим пластиком, бензином и его холодным, горьким парфюмом.

— Куда ты собралась? — спросил он, почти невесомо касаясь её губ.

Его поцелуй не был нежным. В нём не было ни капли утренней насмешки или вчерашней пьяной лёгкости. Это была чистая, концентрированная злость. Он мстил ей за спор перед отъездом, за её непокорность, за то, что она посмела подумать, что может просто выйти из его машины и закрыть за собой дверь, перечеркнув всё, что произошло между ними ночью.

Его губы были требовательными и почти жестокими. Он не спрашивал разрешения на поцелуй, а просто брал его, страстно прижимаясь к её губам, будто наказывая за каждое слово, произнесённое у машины его сестры. Его рука, лежавшая на её шее, не давила, но держала крепко, не позволяя отклониться ни на миллиметр. Другая рука лежала на её пояснице, прижимая её к нему так сильно, что она ощущала каждую пуговицу на его рубашке и чувствовала, как быстро и тяжело бьётся его сердце под рёбрами.

Настя сначала замерла от шока и инстинктивного страха, пальцы впились в его куртку. Но затем гнев взял верх над испугом. Она ответила с такой же яростью, вонзая ногти в его плечо и приоткрывая губы в ответ на его вызов. Это был не поцелуй примирения. Это была настоящая схватка, в которой вместо кулаков использовались губы и языки.

Он резко отстранился, ослабив хватку на её шее. Настя пошатнулась, жадно вдыхая воздух и прижимая ладонь к его горлу. Кожа под её пальцами горела, в висках стучало. Она смотрела на него широко раскрытыми, потемневшими глазами. Его губы были влажными и слегка припухшими, а в глазах плясали опасные, безумные огоньки.

— Всё, — с трудом произнёс он, тяжело дыша. — Один-один.

Он слегка толкнул её в плечо, чтобы отстранить от себя, и снова откинулся на спинку сиденья, словно между ними всё ещё было расстояние в сорок километров.

— Теперь иди. Привет тёще, — сказал он с ухмылкой.

Настя поморгала, пытаясь восстановить в памяти произошедшее. Колено пульсировало от боли, полученной при ударе о пластик, а губы саднили. Схватившись за ручку двери, она вышла из тесного салона на холодный, сырой асфальт и, не оглядываясь, почти бегом направилась к подъезду.

Она уже вбегала в подъезд, когда услышала, как за спиной зарычал стартер. Автомобиль с визгом сорвался с места, обдав её запахом палёной резины, и скрылся за поворотом. Она осталась одна в жёлтом свете подъездной лампы, дрожа от смеси ярости, страха и чего-то ещё, жгучего и непонятного, чего она отчаянно не хотела признавать в себе.

Глава 7

Ключ дрожал в её руке, и щелчок замка прозвучал оглушительно громко. Едва створка приоткрылась, Настя стремительно ворвалась внутрь и с силой захлопнула за собой дверь, словно желая отгородиться от всего, что осталось за её пределами: властного голоса Алексея, его тяжёлого взгляда и чувства, что её жизнь перестала принадлежать ей. Она стремилась как можно скорее почувствовать себя в безопасности, но не подумала, что своим резким движением могла напугать свою мать, которая выбежала на шум.

Татьяна Ивановна, мать Насти, выбежала из кухни, вытирая руки о полотенце. Её глаза были широко открыты от испуга.

— Настенька, что произошло? Ты в порядке? — спросила она, вглядываясь в лицо дочери с тревогой.

Настя на мгновение застыла, пытаясь унять дрожь. Не в силах сдержать эмоции, она бросилась к матери и уткнулась в её плечо. Затем она слегка отстранилась, быстро вытерла ладонью влажные ресницы и попыталась улыбнуться — так, чтобы улыбка выглядела естественной и не дрожала.

— Прости, мама, — произнесла она, стараясь говорить более спокойно и уверенно. — Я просто… У подъезда я увидела огромную собаку. Чёрную, лохматую, с оскаленными зубами. Я так сильно испугалась, что бросилась бежать без оглядки. Даже дверью хлопнула… Прости, что напугала тебя.

Татьяна Ивановна продолжала хмуриться, крепко сжимая край полотенца, словно пыталась найти в нём опору. Она внимательно всматривалась в лицо дочери, и Настя изо всех сил старалась не моргать слишком часто, не отводить взгляд и не выдать свою ложь.

— Да уж… — произнесла Татьяна Ивановна и нежно провела ладонью по щеке Насти, проверяя, всё ли с ней в порядке. — И правда, нервы совсем расшатались. Давай-ка я заварю нам чай с малиновым вареньем — сразу дрожь пройдёт.

Настя кивнула, стараясь сохранить спокойствие, и последовала за мамой на кухню. Там царили ароматы ванили и тёплого хлеба, а свет лампы был мягким и привычным. На несколько минут она даже убедила себя, что всё действительно в порядке — она просто испугалась собаки, устала и хочет немного посидеть, чтобы согреться и ни о чём не думать.

Однако, как только мать отвернулась к чайнику, взгляд Насти снова устремился к двери, ей казалось, что та вот-вот распахнётся, и на пороге появится Алексей. И тогда уже никакая ложь о собаке не сможет её спасти.

Татьяна Ивановна поставила перед Настей чашку, от которой поднимался ароматный сладкий пар, и присела напротив, слегка наклонив голову, пытаясь заглянуть дочери в самую душу.

— Ты всё ещё дрожишь, — тихо произнесла она, накрывая тёплую ладонь Насти своей. — Может быть, всё-таки расскажешь, что случилось? Неужели собака так сильно напугала тебя? Она на тебя напала?

Настя, опустив взгляд, рассматривала янтарную поверхность чая, на которой плавали размокшие кусочки малины. Не собака, а Алексей так на неё накинулся. Ей хотелось поделиться с кем-то своими переживаниями: о том, как Алексей смотрел на неё, словно она не человек, а вещь, которую он себе выбрал; о его тяжёлых, как камни, словах; о том, как он бесцеремонно забрал её сумку и повёл к своей машине, а Олеся стояла рядом и боялась даже поднять глаза. Настя желала, чтобы этот страх, который она чувствовала, растворился в запахе хлеба и малинового варенья, разлитом по кухне.

Но стоило ей только подумать о том, чтобы произнести имя Алексея вслух, как всё внутри сжималось. Если она скажет хоть слово, её мать сразу всё поймёт, начнёт звонить и, возможно, даже пойдёт разбираться, а это только усложнит ситуацию. Алексей не из тех, кто терпит, когда вмешиваются в его дела. И тогда пострадает не только она.

— Правда, мам, — Настя заставила себя поднять глаза и улыбнуться, на этот раз чуть увереннее. — Просто собака меня так напугала… Потом я шла и всё оглядывалась, думала, вдруг она бежит за мной. Глупо, да?

Татьяна Ивановна сделала паузу и медленно провела пальцем по краю чашки, обдумывая каждое слово.

— Глупо — это когда не обращаешься за помощью, когда тебе страшно, — наконец произнесла она, слегка нахмурившись. — Но я не буду настаивать. Если не хочешь говорить — не надо. Только пообещай мне одну вещь: если снова станет так страшно, что ноги сами побегут домой, — ты не будешь придумывать истории про собак. Просто скажешь: «Мам, мне страшно». Хорошо?