Обычный день, не считая убийства

Сделать уроки означало визжать под музыку, заперевшись в комнате, изредка спускаясь к маме за перекусом. Эмили была не против, потому что Лизе было веселее в компании. А еще она понимала, что Кларе сейчас непросто.

У Клары было двое детей: Лена – восемь лет, тонкая, внимательная, с глазами старушки-философа, и Поль – три с половиной, маленький диктатор с крошками бисквита на щеках и твёрдым убеждением, что макароны бывают только «как у бабушки».

Лена училась в одном классе с дочкой Эмили, Лизой. Девочки проводили вместе столько времени, что иногда Кларе казалось: они уже тайный подростковый союз, просто ещё не знают об этом.

– Ты уверена, что справишься? – спросила Эмили, чуть сбавив привычный боевой тон. – С Полем и потенциальным допросом медбрата?

Клара хмыкнула:

– Бывают дни и спокойнее. Помнишь, после того, как ты вытащила Лизу из гипса и отдала ей планшет, а она всё равно умудрилась за пятнадцать минут заказать по интернету розового пони в натуральную величину, меня мало что пугает.

– Хорошо, что это было с карточки ее папаши, – усмехнулась жизнерадостная Эмили.

Они засмеялись. Смех всегда получался немного нервным – как у тех, кто и сам не заметил, в какой момент его жизнь стала напоминать сериал, только без рекламных пауз.

***

Дорога в садик и школу давно стала маршрутом на автопилоте.

Клара жонглировала: расписание, кружки, покупки, мысли о мадам Бовуар, о Виталии, о мэре, и – где-то в самом углу сознания – о собственном муже.

Муж у неё был. Настоящий, живой, очень любящий – по крайней мере, так он утверждал каждые два вечера по пути в душ.

Гийом приходил с работы поздно. Всегда поздно. Сначала – потому что «стартап, Клар, мы сейчас или взлетим, или… ну, ты понимаешь». Потом – потому что «клиенты, дедлайны, у нас двое детей, нам нужно держаться».

Он искренне обожал детей, проводил с ними время. Он возвращался довольно поздно с работы, но всегда подходил, целовал им макушки, шептал что-то вроде: «Ради вас папа так много работает».

Днём же они общались в формате голосовых сообщений и стикеров с котиками.

Клара однажды попыталась посчитать, сколько раз за неделю они с Гийомом садятся вместе ужинать. Получилось ноль с половиной. Половина – потому что в пятницу он успел на десерт.

Когда-то всё было по-другому.

Они познакомились на дурацкой вечеринке у общих друзей, где слишком громко играла музыка, а Гийом пытался перекричать её, рассказывая, как уедет на год в Канаду. Они танцевали на кухне между раковиной и мусорным ведром, целовались в коридоре, забывали про время. В то время она уже два года как переехала во Францию из росийской глубинки и все ей казалось таким волшебном. Даже проблемы с документами, даже бесконечный поиск работы. Даже такой безрассудный Гийом.

Тогда она думала, что так будет всегда: много смеха, спонтанные поездки, ночи в объятиях друг друга. Сейчас её рассветы выглядели как Поль, который в шесть тридцать утра радостно заявляет: «Мама, у меня нос чешется» – и официально начинается день.

Иногда, когда Клара складывала в посудомойку тарелки после одинокого ужина, на который у неё ушло двадцать минут и три мультика для Поля, она пыталась совместить в голове того Гийома – молодого, бешено влюблённого, с искрами в глазах – и нынешнего: усталого, с телефоном в руке, который засыпал под сериал «что-нибудь ненапряжное».

Совместить получалось плохо.

Он точно любил ее и она это знала, но только ее любовь безвозвратно тонула в стирке, логистике и пробках.

***

Сильвия была из другого мира.

Хорошая семья, старый дом в Нёйи, традиции, фотографии с яхт… Её брак с Пьером казался на расстоянии сказкой: успешный, спокойный, обеспеченный. Но у каждой сказки есть сноски мелким шрифтом.

Патрис, её брат, богатого мужа не любил.

Они никогда не говорили об этом вслух – по крайней мере, при родителях. Но в голосе Патриса всегда звучал ледяной оттенок, когда он произносил: «твои адвокаты», «твои друзья» или особое «твой муженёк».

Мужское соперничество, как сказала бы Сильвия. А Клара думала: там не только соперничество. Там ещё и зависть. И чуть-чуть обиды на то, что сестра живёт в доме, где есть люди, которые *по профессии* гладят рубашки.

У Сильвии было два сына-близнеца, девять лет. Два урагана в фирменных рубашках. Они всегда казались слегка постановочными: аккуратные стрижки, одинаковые кеды, одинаковые ранцы. Но стоило им оказаться в комнате без взрослых, как всё это превращалось в диверсионный отряд LEGO.

***

Эмили, в отличие от Сильвии, никакой сказки не притворялась.

Её брак с адвокатом закончился вполне предсказуемо: он изменял, она нашла переписку, он говорил «это ничего не значит», она сказала «прощай».

Теперь у неё была одна дочь – Лиза, восемь лет, с характером миниатюрной феминистки.

– Мама, – как-то сказала Лиза, глядя на отца поверх стакана с соком, – ты знаешь, что в браках женщины делают больше неоплачиваемой домашней работы?

Бывший муж поперхнулся. Эмили почувствовала, что растит достойную смену.

После развода Эмили принципиально выбрала работу из дома: писать тексты, вести блог, консультировать тех, кто не понимал, как жить после «он меня предал, а я всё ещё его люблю». Иногда Клара думала, что Эмили иногда пишет эти советы и себе в том числе.

***

Клара забрала Поля из садика под возмущённый шёпот воспитательницы о «сложном пищевом периоде», по дороге выслушала трёхминутный монолог о том, как «рыба больше похожа на жабу», успела купить хлеб, забрать Лену от Эмили, пока та эмоционально говорила по телефону с бывшем мужем о том, с кем Лиза проведет следующие каникулы. Было видно как сложно договориться с адвокатом, который совсем не хочет договариваться.

К вечеру, когда дети досматривали фильм, кухня снова превратилась в штаб. У Клары впервые за долгое время не было желания включить подкаст. Она думала о настоящем преступлении и в реальности все оказалось куда сложнее.

На столе – крошки, рисование Лены, машинка Поля, список покупок и жёлтый стикер с надписью: **«Операция "Милый медбрат"»**.

Клара взглянула на него и почувствовала, как внутри всё чуть сжалось.

Где-то между стиральной машиной, пустым стулом Гийома и кастрюлей с макаронами ей предстояло найти время и силы поговорить с тем, кто либо был самым заботливым медбратом в округе, либо…

Она решила не заканчивать эту мысль.

Сначала – уложить детей. Потом – дождаться мужа. И только потом, может быть, попробовать придумать, как заговорить с Виталием так, чтобы он не почувствовал, что его случайная соседка вдруг стала слишком внимательно слушать.

Глава 6.

Пятница, как это часто бывает в приличных семьях, стремительно превратилась в апокалипсис. Только с дневным светом и тетрадями по математике.

Сильвия, которая всегда казалась образцом организованности, в этот раз была похожа на капитана тонущего корабля, который пытается одновременно спасти близнецов, рюкзаки, кота и здравый смысл. Близнецы, верещали наперебой, что «няня скучная» и «няня не понимает, что по пятницам душ обязателен *после* мультиков, а не до».

– Это всё ради расследования, – сказала Сильвия, застёгивая на одном близнеце куртку, а на втором – почему‑то рюкзак. – Мама поймёт.

Няня, женщина с лицом, которое давно перестало удивляться человеческой глупости, кивнула и приняла под опеку обоих и их бесконечный список требований.

– Если что, звоните, – виновато сказала Сильвия.

– Если что, – спокойно ответила няня, – я позвоню сразу в скорую помощь.

Эмили, наоборот, была подозрительно лёгкая и почти воздушная. Её бывший муж забрал Лизу на выходные, и это создавало у Эмили странный эффект частичной свободы, как будто она по ошибке зашла в чужую жизнь, где по вечерам не надо кричать: «Убирай игрушки или я всё продам на блошином рынке».

– Они поедут к его родителям, – делилась она по дороге к Кларе. – Ты же не подумала, что он способен самостоятельно справиться с собственной дочерью. Она даже лучшего адвоката переспорит.

Клара слушала их обеих и думала о своём. Муж уехал в командировку до понедельника, дети вернулись из школы с энергией малых ядерных реакторов, а дом за день успел обрести то состояние, которое дизайнеры каталогов деликатно называют «жизнь в интерьере».

К вечеру пятницы мир сузился до одного‑единственного вопроса: когда они наконец заснут?

Ответ: в двадцать один сорок пять. После третьей сказки, второй кружки воды и одного философского вопроса: «Мама, а если все умрут, кто будет убирать в школе?»

– Спи, – прошептала Клара, чувствуя, как у неё самой слипаются глаза. – Если все умрут, школе будет уже всё равно.

Когда дверь в детскую наконец закрылась, а дом наполнился благоговейной тишиной, которую можно было потрогать руками, на кухне появились Эмили и Сильвия. Они, как настоящие профессионалы вечернего хаоса, принесли с собой вино, сыр и ощущение, что сейчас будет что‑то важное. Или глупое. А может, и то, и другое.

Стол, за которым они уселись, был липким от сока, джема, детских экспериментов и, возможно, следов пластилина. Клара машинально провела пальцем по клейкому кругу.

– Если нас когда‑нибудь будут опознавать, – мрачно заметила она, – по отпечаткам пальцев их можно будет снять прямо с этого стола.

– Отлично, – оживилась Эмили. – Мы оставим жандармерии сувенир. Патрис будет растроган.

Сильвия оглядела кухню – кружки, крошки, детский рисунок на холодильнике, стикер «Операция "Милый медбрат"», гордо прикреплённый к дверце.

– Знаете, – сказала она, – иногда я думаю, что мы не клуб любительниц расследований, а клуб женщин, которые отчаянно притворяются, что у них всё под контролем.

– У меня всё под контролем, – задорно сказала Эмили и чиркнула спичкой. Спичка тут же погасла. – Видишь? Я даже хаос тушу заранее.

Они налили по бокалу. Вино было недорогим, но честным, как большинство их решений.

– Итак, – напомнила Эмили, – «Операция "Милый медбрат"» выходит на новый уровень. Нам нужен отличный предлог, чтобы Клара поговорила с Виталием. Но сначала давайте отсеем плохие идеи. То есть… – она сделала широкое движение рукой, – почти все.

Клара вздохнула.

– Мы не можем просто оставить его в покое?

– Нет, – хором ответили Сильвия и Эмили.

Так рождаются диктатуры и хорошие планы.

План номер один: гастрономический провал

– Вариант первый, – важно произнесла Эмили, выпрямившись. – Ты стучишься к нему с пирогом.

– С *каким* пирогом? – подозрительно уточнила Клара.

– С любым, который выглядит достаточно домашним, – отмахнулась Эмили. – Ты приносишь пирог, говоришь по‑русски: «Вот, Виталий, я тут испекла, подумала, может, вы попробуете…» И дальше по тексту.

Сильвия напряглась.

– Но Клара не печёт пироги. Она печёт… – она поискала подходящее слово, – печёт то, что дети едят, пока не понимают, как *должен* выглядеть пирог.

– Спасибо, Сильвия, – сухо сказала Клара. – Напомню, что твои блины однажды превратились в оружие самообороны.

– Неважно, – Эмили отмахнулась снова. – Купим в булочной, переложим на твою тарелку.

– Великолепно, – сказала Клара. – Если он не убийца, то точно станет им после такого обмана.

– И потом, – вмешалась Сильвия, – пирог – это слишком… интимно. Ну, в смысле, это жест заботы. Он подумает, что ты…

Она запнулась.

– Что я в него влюблена? – обречённо закончила Клара. – Супер. Заменим «Операцию "Милый медбрат"» на «Операцию "Русская соблазнительница"».

Эмили представила это на секунду и прыснула.

– Ладно, согласна. План номер один – провал.

Она нарисовала на стикере жирный крест.

План номер два: медицинская драма

– Вариант второй, – не сдавалась Эмили. – Ты жалуешься на здоровье.

– Нет, – сразу сказала Клара.

– Подожди, подожди, давай рассмотрим, – мягко вступила Сильвия. – Ты встречаешь его у подъезда и говоришь… ну, что‑то про давление. Или про спину. У всех после сорока болит спина, это почти международный язык.

– Мне, между прочим, ещё нет сорока, – возмутилась Клара.

– Тем более, – невозмутимо ответила Эмили. – Ты будешь выглядеть особенно трогательно.

Они начали импровизировать:

– «Виталий, – наигранно жалобным голосом произнесла Эмили, – у меня тут что‑то в груди колет…»

– Отлично! – подхватила Сильвия. – Он нервничает, предлагает помощь, ты отказываешься, но в разговоре упоминаешь мадам Бовуар, режим лекарств, его работу…

Клара смотрела на них всё более мрачнея.

– Вы двое реально сейчас обсуждаете, как инсценировать сердечный приступ, чтобы вытянуть информацию из человека?

– Фигурально выражаясь, – уточнила Эмили.

– Нет, – жёстко сказала Клара. – Меня и так тошнит от всего этого. Я не хочу использовать болезни как рычаг. Тем более, учитывая, с кем он работает.

Сильвия потупилась.

– Она права.

Эмили вздохнула, прикусила губу и, немного посерьёзнев, зачеркнула «План №2».

– Ладно. Медицинская драма отменяется. Без инфарктов, инсультов и симуляций.

Повисла тишина. Они сидели, глядя на липкий стол, на винные бокалы и на маленький жёлтый стикер, на котором оставалось место всего для одной строки.

– Кажется, – тихо сказала Сильвия, – нам нужен план, в котором не придётся врать. Совсем. Ни пирогов, ни болезней, ни театральных эффектов.

Эмили задумчиво постучала ручкой по столу.

– То есть… ужас… быть честными?

– Для разнообразия, – кивнула Клара. – А то мы сами скоро будем не лучше убийцы.

План номер три: честный разговор

И тут, как это иногда бывает в пятничные вечера, когда мозг уже устал сопротивляться, хорошая идея сама вышла из тени.

– Слушайте, – медленно начала Сильвия. – А что, если ты просто скажешь, что… боишься?

Клара моргнула.

– Чего?

– Всего этого, – Сильвия обвела рукой воздух. – Убийств. Слухов. Детей, которые ходят мимо подъезда, где нашли мадам Бовуар. Ты можешь сказать ему по‑русски, как есть: ты переживаешь за свою семью. Ты знаешь, что он ухаживал за старушками. И хочешь понять, что происходит.

Эмили приподняла бровь.

– Без легенды? Без пирогов и «ой, что‑то давит в груди»?

– Да, – твёрдо сказала Сильвия. – Он не дурак. Он всё равно поймёт, что вокруг него ходят кругами. Пусть лучше поймёт *почему*.

Клара молчала. В честности всегда было что‑то пугающее, особенно когда она касалась людей с туманным прошлым и возможной судимостью.

– И как это будет звучать? – шёпотом спросила она.

Эмили, к её удивлению, не стала шутить. Она заговорила спокойно:

– «Виталий, мне страшно. Я знаю, что вы были рядом с мадам Бовуар. Я знаю, что вы работаете с пожилыми. Я не полицейский. Я просто мама, у которой дети играют во дворе, где случилось… это. Я не обвиняю вас. Я просто хочу понять, что происходит».

Сильвия кивнула.

– И добавить, что ты ему веришь. Ну, *хочешь* верить. Что вся эта история с убийствами не имеет к нему отношения, но некоторые вещи выглядят… странно. И ты не знаешь, кому ещё можно задать эти вопросы.

– И всё? – Клара чувствовала себя так, будто её собирались вывести на сцену «Комеди Франсез». – Просто прийти и сказать: «Здравствуйте, вы меня пугаете, давайте поговорим»?

– Ну, можно добавить «пожалуйста», – не удержалась Эмили. – Для смягчения эффекта русского допроса.

Клара закатила глаза.

– А если он развернётся и уйдёт?

– Значит, уйдёт, – спокойно ответила Сильвия. – Но тогда ты хотя бы будешь знать, что он не тот человек, с которым можно говорить честно. Это тоже информация.

Эмили уставилась на стикер, потом решительно дописала:

«План №3: честный разговор (Клара, по‑русски. Без пирога)».

– Без пирога, – трагически вздохнула она. – История кулинарии потеряла сейчас шедевр.

Клара, к собственному удивлению, хмыкнула.

– Если всё пройдёт хорошо, я испеку вам по пирогу в благодарность. Если плохо…

– Тогда пирогов будет больше, – бодро сказала Эмили. – Как минимум поминальных.

– Эм, – осадила её Сильвия. – Может, без этого?

Эмили виновато дернула плечом.

– Ну извините, у меня так тревога проявляется.

Они замолчали.

– Значит, завтра? – спросила Сильвия.

– Почему завтра? – автоматически возразила Клара, уже предвкушая спокойный вечер в пижаме и с сериалом, где убийства происходят строго по сценарию и всегда в конце серии.

– Потому что, – вмешалась Эмили, – если ты не сделаешь это завтра, ты передумаешь. Потом мы снова вернёмся к пирогам, инсультам и *вот этому всему*. А пока у тебя ещё есть кураж и кофеин в крови.

Она была права, что особенно раздражало.

– Завтра, – кивнула Клара. – После обеда. Когда он выйдет из дома мадам Дюваль. Он обычно выходит в половине третьего.

– Ты за ним следишь? – оживилась Эмили.

– Я… выгуливаю собаку Сюзан. Она сама попросила. Это не слежка, это… совпадение.

Эмили одобрительно кивнула.

– Такое у нас теперь совпадение. Хорошо. Тогда план такой: ты идёшь, говоришь с ним по‑русски, узнаёшь всё, что сможешь. Мы с Сильвией… поддерживаем тебя морально.

– Из‑за угла? – подозрительно уточнила Клара.

– Возможно, из‑за угла, – честно призналась Эмили. – Но это же «честный» план, помнишь?

Сильвия смотрела на Клару с таким вниманием, что та почувствовала лёгкое головокружение.

– Если тебе станет слишком страшно, – тихо сказала Сильвия, – просто скажи ему, что не можешь продолжать разговор. Ты никому ничего не должна. Даже в честности можно сделать паузу.

Клара кивнула. Внутри холодно шевельнулась мысль: она собирается обсуждать убийство своей соседки на родном языке человека, у которого… непонятно какое прошлое. И которого дети во дворе уже успели прозвать «добрым великаном». Отлично. Что может пойти не так?

Эмили посмотрела на часы.

– Ладно, мисс Марпл. Мне завтра в шесть тридцать поднимать своего маленького тирана на плавание.

Глава 7.

На следующий день в половине одиннадцатого Клара уже стояла у подъезда мадам Дюваль и нервно наматывала поводок на руку. Поводок заканчивался чихуахуа по имени Мими, которая искренне считала себя дога́м, загнанным в миниатюру.

– Только, пожалуйста, без фокусов, – прошептала Клара. – Сегодня мы просто гуляем. Никаких драм. Никаких…

Мими рванула вперёд и с лаем попыталась наброситься на невинную голубку. Голубка, оскорблённая в лучших птичьих чувствах, взлетела, чуть не зацепив крылом пожилую мадам Леру, которая как раз выносила мусор.

– Мадемуазель Ларош, – прищурилась мадам Леру. – Это ваша… собака?

– Временная, – сдавленно пояснила Клара, подхватывая Мими на руки прежде, чем та решила броситься уже на мусорный бак. – Я просто… помогаю.

– Да-да, вы всё время кому-то помогаете, – многозначительно произнесла мадам Леру. – Вчера – полиции, сегодня – собаке. Осторожнее с этим. Помощь – скользкая вещь.

Сказав это зловеще философское замечание, она величественно удалилась.

Клара перевела дух. План «честный разговор» ещё даже не начался, а уже ощущался как социальный эксперимент, поставленный без согласия подопытной.

Из-за угла показалась Эмили. На ней были солнечные очки такого размера, будто она собиралась не подглядывать за разговором, а лететь в космос.

– Мы незаметны, как тени, – прошептала она, прячась за тонким деревцем.

Сильвия выглядывала из-за урны. Урна, в отличие от дерева, явно не была готова к такой эмоциональной нагрузке.

– Может, вы хотя бы сделаете вид, что просто гуляете? – прошипела Клара.

– Я *гуляю*, – обиделась Эмили. – Исключительно моральная поддержка воздушным путём.

Дверь подъезда мадам Дюваль наконец открылась. Вышел Виталий – высокий, в своём неизменном сером свитере, с папкой под мышкой. Он выглядел уставшим и сосредоточенным, как человек, у которого в жизни точно есть дела поважнее, чем становиться главным подозреваемым в любительском расследовании.

Сердце Клары бухнуло где-то в горле.

«Сейчас, – сказала она себе. – Просто подойти и сказать. Без пирогов. Без инсультов. Без…»

Мими выбралась из её рук с такой скоростью, будто репетировала этот трюк неделю, и, истерично повизгивая, метнулась прямо к Виталию. Поводок размотался, как серпантин, чуть не запутав ему ноги.

– Осторожно! – крикнула Клара по-французски, а потом, по привычке, добавила по-русски: – Стойте!

Виталий остановился, посмотрел на неё – и на собаку, которая уже принялась радостно прыгать ему на ботинки, как будто это была их запланированная романтическая встреча.

– Она вас любит, – сухо констатировал он на хорошем русском. – Или ваши шнурки.

Клара почувствовала, как кураж и кофеин дружно покидают организм.

– Простите, – сказала она по-русски, пытаясь отдышаться и одновременно отцепить Мими. – У нас… небольшой хаос.

Где-то за спиной раздался характерный звук: это Эмили наступила на сухую ветку. Ветка хрустнула с трагическим финалом. Виталий чуть нахмурился и бросил взгляд в сторону «кустарного отдела наружного наблюдения». Сильвия тут же сделала вид, что рассматривает объявления о пропавших кошках. Эмили замерла за деревом, как не очень удачная инсталляция.

– Вы хотели поговорить, да? – неожиданно сказал Виталий. – Я видел вас вчера. Вы… следили.

Клара покраснела.

– Я выгуливала собаку.

– Три раза за день? – уточнил он. – Очень спортивная собака.

Судя по её отдышке, возражать было поздно.

Он вздохнул, кивнул в сторону скамейки.

– Пошли. Пока ваша группа поддержки не упала в обморок от напряжения.

Они сели. Мими, вымотанная собственным темпераментом, свернулась клубком у ног Виталия и захрапела.

Молчание свисло между ними густо и неловко. Клара вспомнила заготовленную фразу, как актриса, внезапно обнаружившая, что вышла не в тот акт.

– Виталий, – начала она, стараясь не думать о том, что Эмили, скорее всего, сейчас читает по губам. – Мне… страшно.

Он смотрел на неё внимательно, но без враждебности. Скорее – с усталой настороженностью.

– Я знаю, что вы были рядом с мадам Бовуар, – продолжила Клара. – Я знаю, что вы работаете с пожилыми. Я не полицейский. Я просто мама, у которой дети играют во дворе, где случилось… это. Я не обвиняю вас. Я просто хочу понять, что происходит.

Он чуть отвёл взгляд, посмотрел на свои руки. Руки были большие, сильные – и в то же время немного растерянные, как у человека, который так и не понял, как именно попал в эту жизнь.

– Я думал, вы будете врать, – тихо сказал он. – Про пирог или про сердце.

От неожиданности Клара хмыкнула.

– У нас был такой план, – честно призналась она. – Но второй – честный. Он победил. Временно.

Он кивнул, и уголок его рта чуть заметно дрогнул.

– Тогда я тоже честно, – сказал он. – Я связался с плохими людьми. По глупости. Там, дома. Маленький город, большие друзья. Понимаете?

– Понимаю, – так же тихо ответила она. И правда понимала – не конкретику, а ощущение: когда кажется, что вокруг все знают, как жить, и только ты отстаёшь.

– Они занимались… ну, не важно. Всё закончилось плохо, – продолжил он. – Для меня – не так плохо, как могло бы. Судья решил, что я молодой, тупой и ещё можно починить. Я отсидел. Немного. Для меня было достаточно.

Он говорил спокойно, без желания вызвать жалость. Как человек, который давно принял тот факт, что его прошлое не прикроешь салфеткой.

– Потом я понял, что если останусь, снова будет… то же. Те же улицы, те же люди. Я уехал сюда. Было стыдно, было страшно, но здесь меня никто не знал. Я пошёл учиться. На медбрата.

Он взглянул на неё, как будто проверяя, не увидит ли в её глазах разочарования: «фу, банальная история реабилитации». Там было только сочувствие и масса вопросов.

– Почему именно… старики? – спросила она.

Он пожал плечами.

– Родители. Они старые, живут там. Я не видел их давно. Деньги высылаю, звоню. Но… – он чуть криво улыбнулся. – Не всё можно закрыть переводами. Когда работаешь с такими, как мадам Дюваль… иногда кажется, что это хоть как-то… за них. За то, что я не рядом.