Поединок

Мария Артемьева

Поединок

(Роман. Вторая часть цикла "Нежить")

«Чаю воскрешения мёртвых и жизни будущего века».

Символ веры

«Всё живое противоборствует друг с другом».

ПРОЛОГ

***

Где-то в доме отчаянно плакал ребенок. Саша вышла из комнаты и кинулась по лестнице вниз, чтобы отыскать его, но, спустившись на два пролета, с удивлением обнаружила, что лестница гораздо длиннее, чем была еще днем. Она уходила куда-то глубоко под землю, эта лестница, и там, в дальнем ее конце, на последних ступеньках клубилось черное облако, похожее на тень громадного живого существа. Или, может быть, само это облако и было живым существом? При одном взгляде на него пробирал озноб. Идти вниз совсем не хотелось. Вот только как быть с ребенком?

Малыш надрывался, заходясь в плаче где-то там, внизу. Нельзя же бросить его без помощи, одного… Ах, если бы чуточку света сюда! Хоть один лучик!

Саша остановилась, вытянула шею, привстала на цыпочки в попытках разглядеть что-нибудь в кромешной тьме. Ребенок заплакал, всхлипывая. Но вдруг умолк.

- Эй, ты где? – прошептала Саша.

- Кто идет по пустой лестнице? – откликнулся чей-то голос совсем рядом.

От неожиданности Саша покачнулась и, оступившись, рухнула во тьму…

Глава 1. МЕРТВЕЦ ПРОПАЛ

Россия, Тверская губерния, август 1820 года, накануне дня праздника Преображения Господня

На подъезде к селу Большому Горелому лошади дернули и встали.

От внезапного толчка двое господ путешественников, дремлющих внутри крытой повозки, проснулись и выглянули наружу. За серой пеленой дождя у дороги копошилась толпа крестьян, перекрыв совершенно проезд возле храма, двери которого были распахнуты настежь.

Внутри него, захлебываясь, голосили бабы, плакали дети. Мужики, сгрудившись у церковной ограды, беспокойно переговаривались.

- Что такое? Хоронят кого-то? – спросил, протерев заспанные глаза один из путешественников – полноватый юноша с милыми чертами лица и вишнево-карими оленьими глазами.

Второй путешественник - постарше первого лет на десять-пятнадцать, синеглазый жгучий брюнет с сухим аристократическим лицом, стукнул в стену возка, призывая кучера, и негромко приказал:

- Гони их, Архип. Мы торопимся.

- Эй вы, а ну, дорогу! Расступись! – возница махнул кнутом, но ближайший к нему плечистый рыжебородый мужик обернулся и перехватил плеть.

- Ты потише, мил-человек, - с угрозой сказал он. – Зашибешь кого – на себя пенять будешь… Тут, вишь, и без вас не сладко.

- Дак а что ж? Баре торопятся, проехать надобно, - растерялся возница.

Рыжебородый угрюмо кивнул.

- Эй, мужики! Пропустите-ка! – взяв под узцы коренного, он пошел вперед, выводя повозку за пределы толпы. Люди, оглядываясь и ворча, расступались.

- Что это творится у вас? – спросил возница, с опаской поглядывая на могучие плечищи рыжебородого. – Помер кто?

- Во многом знании – многая печали, - проворчал мужик. - Тебе-то что?

- Экой ты грамотный. А я любопытный! – ответил возница.

- Не скрытничай, дядя, скажи. Ежели интересное – полушку дам, - посулил, зевая, темноглазый юноша. Наблюдая из окна повозки, он слышал их разговор.

Мужик оглянулся на барина и нехотя ответил:

- Пастуха нашего волки задрали. Уж с месяц будет, как эта серая братия житья деревне не дает – коров из стада таскают, собак на части рвут… Пастух Силантий от них палашом отбивался. А надысь нашли мы его с перерванным горлом.

- Так значит, пастуха новопреставленного хороните? – спросил возница и перекрестился.

- В том-то и беда, - сказал мужик, оглядываясь тревожно. – Некого хоронить! Мертвец из церкви пропал. Гроб разоренный стоит, а покойника нету.

Он снова перекрестился, оставил лощадь, и, подойдя к возку почти вплотную, объяснил угрюмо и тихо:

- Народишко опасается, что пастух наш… сам ушел.

- Какой пастух? Который покойник? – юноша усмехнулся и толкнул в бок своего спутника. Возница на облучке, услыхав слова мужика, перекрестился снова.

Синеглазый брюнет нахмурился.

- Что за дичь ты тут врешь?! – сказал он.

Мужик склонил голову.

- Не гневайтесь, барин. Мы люди простые…

– Погоди, Алексей! Тут интересное. На-ка тебе монетку, приятель, расскажи еще! Почему же, ты думаешь, у вас покойники ходят? – юноша протянул мужику обещанную монетку. Тот поклонился, сунул денежку за пазуху, и выложил, что было у него на уме.

- Оборотень в здешних лесах завелся.

- Чего?!

- Оборотень – вот чего! В соседнем селе утопленника хоронили – так от его могилы на другой же день ничего не осталось: разворошил… Сами подумайте: какой же зверь станет глыбокую могилу ворошить? Да еще летом! Нет, баре, как хочете судите, но ходит, ходит по нашим краям черт… Резвится. За все наши грехи!

Широко омахнув себя крестным знамением, рыжебородый трижды плюнул через левое плечо и вдруг бросился от повозки наутек - обратно, к церкви.

Путешественники и возница, озадаченные, смотрели ему вслед.

- Давай-ка, трогай, - сказал, наконец, брюнет. По его красивому лицу пробежала сердитая нервная судорога. – Ночевать, что ли, тут собрался?

- Да уж что и говорить, барин, - откликнулся возница, очнувшись от ступора. - Не охота бы тут застрять. Нарассказал страстей проклятый мужик, да еще на ночь глядя. Только ведь дорогу-то от дождя развезло, уж не знаю, как доберемся?

Щелкнув над головами лошадей кнутом, он прикрикнул на них:

– Ну, пошла! Ну, мертвые!

Лошади тронулись, оскальзываясь на бурой, жирно блестящей глине. Путешественники внутри повозки взглянули друг на друга.

- Что думаешь, Алексей? – сказал юноша. – Вот она, русская дикость, верно? Все же без просвещения российского народа…

- Ох, Владимир! – поморщился синеглазый Алексей. - Неграмотный мужик всюду одинаков. Давно ли в Европе ведьм жечь перестали? Всюду ведь одно и то же: бабьи сплетни да мужицкое пьянство. Никогда я этого не мог понять - на что мужику просвещение? Дурацкие затеи.

- Циник ты, Алексей! - усмехнулся юноша. – Как же без просвещения?!

- А вот так. Мужик землю пашет, и пусть себе. Да не хочу я с тобой снова спорить! - отмахнулся Алексей, глядя в окно на темнеющие поля.

- А все же любопытная история. Как думаешь, куда их покойник делся?

- Ты ж сам слышал: ушел. Какая нам разница – куда? – пожал плечами Алексей.

Владимир хихикнул. А его друг, во избежание новых вопросов и предположений, спросил сам.

- Расскажи лучше, чем думаешь перво-наперво заняться теперь, после университета?

Юный Владимир вспыхнул от удовольствия и принялся рассказывать о своих планах и прожектах – обширных, но довольно туманных. Из всего, что он говорил, понять можно было лишь одно: молодой человек уверен, что будущность ждет его непременно блестящая и счастливая.

Алексей слушал приятеля с улыбкой, пока тот, укачавшись, вдруг не начал зевать, и, словно усталый ребенок, не заснул на полуслове.

Алексей заснуть на мог. С нетерпеливым и мрачным выражением смотрел он в окно на дальние поля, укрытые дождем, на черный лес и лиловые тучи, плывшие с востока. По лицу его то и дело пробегали тени – отражения беспокойных мыслей.

Тверская губерния, имение «Ключи», август 1820 года, спустя пять дней после праздника Преображения Господня.

«Если кто-то из ваших домочадцев поранился, не допускайте, чтобы кровь ваших близких могла быть собрана кем-либо, к кому вы не испытываете доверия. Ибо кровь человеческая, будучи использована в колдовских обрядах…»

Саша опустила перо и книгу, из которой переписывала любопытные сведения, прислушалась. Да нет, все тихо в доме.

Успокоившись, она вернулась к своему занятию.

В свою особую заветную тетрадку она заносила все необычное, загадочное и страшное, что происходило в ее жизни (увы, почти ничего) или удавалось прочитать (тоже увы, книг таких было очень мало) или где-то услышать (а вот этого было в достатке благодаря горничной Агаше - неиссякаемому источнику слухов, баек и сплетен).

К сожалению, Агаша была единственной, кто разделял Сашин интерес ко всему жуткому и потустороннему. А вот старшая сестра Саши - Ольга - часто над этим насмехалась. Она же уверяла, что сходство Сашиных и Агашиных взглядов объясняется отнюдь не любознательностью горничной, а ее чудовищной ленью. Дескать, чем убирать постели и комнаты, этой дворовой девушке проще чесать языком да пугать барышню деревенскими выдумками.

Книга, из которой Саша выписывала теперь про магические свойства крови, была «Чудеса натуры», сочинение Сиго де ла Фона, изданное в Москве переводом с немецкого. Саша отыскала этот старинный томик в библиотеке. Его основательно погрызенный мышами переплет от дряхлости почти развалился, страницы отсырели и слиплись, покрывшись разноцветными пятнами плесени.

Матушка, увидав его, пришла в ужас и велела тотчас уничтожить «Натуру». Она даже кликнула Агашу, чтоб та отнесла книгу к печке и сожгла немедленно, но Саша упросила повременить, пообещав, что сама сожжет книгу, когда выпишет из нее все нужное. Вообще-то она надеялась, что матушка о книге забудет, и тогда «Натуру» можно будет оставить у себя.

Какой-то тонкий звук примешался к шуршанию дождя за окном. Саша прислушалась. Да нет, показалось. Чего только не примерещится в ночную пору! В спящем доме царила глухая, ватная тишина. Свечное пламя качнулось от Сашиного дыхания, по стенам комнаты побежали тени.

Недавно Агаша рассказала Саше новую сплетню - о чудовищном оборотне, появившемся в здешних лесах.

- Говорят, является он в ночи, невидимый, и плачет – тоненько, как кутенок или младенец грудной… Пищит, пищит. А если кто выглянет в тот час из дверей – взрослого до смерти забьет, а ребенка в лес утащит. И уж детей по деревням пропало – ужасти сколько! Говорят…

- Кто говорит? – сладко замирая от ужаса и бегущих по спине мурашек, спросила Саша.

- Марьюшка сказывала.

- Кто это - Марьюшка?

- Черница-кАлика из Старицкого монастыря.

- КАлика? А она не врет? – спросила Саша.

- Да где ж ей врать?! Она ж невеста Христова, монашка, им лгать не положено! – возмутилась Агаша. – Ну, слушайте дальше…

Но она не успела ничего рассказать. Из-за двери до них донеслось тоненькое, жалобное хныканье и писк.

- Что это, а?! Что это, Агаша?! – взволновалась Саша.

- Не знаю, - ответила та. - Должно быть, коты… Они, когда дерутся, дурниной орут.

- Да ты что, Агаша? Откуда у нас коты в доме?!

Глупо тараща глаза, Агаша пожала круглыми плечами. Толку от нее не было никакого.

Саша открыла дверь и вышла из комнаты. Ступив на лестницу, она осторожно перегнулась через перила, глянула вниз и заметила, что там, на последних ступеньках воздух как-то странно колышется. Дым? Но ведь ни гарью не пахнет, ни отсветов и языков пламени не видать.

Хныканье послышалось вновь. Оно доносилось оттуда – из кромешной темноты, как будто где-то там плакал ребенок.

И тут Саша вспомнила: этот сон уже снился ей. Сейчас внизу появится облако.

И облако появилось. Оно двигалось, словно тень громадного живого существа. Или, может быть, само это облако живое?

- Кто идет по пустой лестнице? – услышала Саша печальный тихий голос.

Ей захотелось убежать, но она застыла, не в силах пошевелиться - ноги словно прилипли к ступенькам лестницы. И при этом мало-помалу она все-таки сползала вниз. Потому что лестница двигалась!

Она гнулась и складывалась, будто карточный домик.

А ребенок все хныкал, всхлипывал и выл, заходился в беспомощном надрывном плаче. Нельзя бросить кроху одного, без помощи… Вцепившись в перила лестницы, чтоб не провалиться совсем, Саша привстала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь рассмотреть что-нибудь во мраке, который царил внизу. Эх, хотя бы лучик света сюда…

- Кто идет по пустой лестнице?

Никто…

Грянул громовой раскат над домом, железной бочкой прокатился по крыше, все вокруг залило белым сиянием. От неожиданности Саша покачнулась, и, ослепленная вспышкой, полетела вниз, во тьму…

Очнулась, конечно, у себя в комнате. Она лежала на кровати, а книга – драгоценные "Чудеса натуры", сочинение Сиго де ла Фона, и ее заветная тетрадь – всё валялось на полу, раскрытое, переплётами вверх, со смятыми страницами.

У кровати стояла сестрица Ольга и укоризненно качала головой.

- Опять всю ночь свою ерунду писала? Ох, Сашка, и когда ты повзрослеешь, наконец!

- Ты слышала? В доме ребенок плакал.

- Когда?

- Ночью.

- Ничего не слышала.

- Значит, точно приснилось, - Саша провела рукой по вспотевшему, в испарине, лбу. Сон! Но сердце до сих пор колотится и руки влажные. – Второй раз уже. В соннике говорится, что если маленький ребенок приснился – то это не к добру.

- Ой, да не снилось тебе ничего! – Ольга усмехнулась и присев на постель, обняла сестру. - Ты просто, видимо, сквозь сон услыхала маменькин и папенькин разговор. Они тут на лестнице стояли, возле твоей двери. Нынче ночью Павлушка заболел.

- Заболел? Сильно? – встревожилась Саша. Павлушка был маленький сынок кухарки Настасьи – веселый трёхлетний бутуз, всеобщий любимец, постоянно смешивший весь дом.

– А за отцом Феофаном уже послали?

- Еще утром. Вставай скорей. Маменька ждет. Как ты долго спишь! Уж обед скоро.

***

Спустившись вниз, сестры услышали, как слуги гремят посудой, накрывая на стол. Возле распахнутых дверей гостиной их маменька - хозяйка имения «Ключи», Лидия Владиславовна СухЕнич – разговаривала с игуменом - отцом ФеофАном, настоятелем СтАрицкого мужского монастыря.

Когда-то в молодости отец Феофан служил военным хирургом, и теперь, содержа при монастыре благотворительную лекарню для крестьян, считался лучшим в округе целителем.

- Так что, батюшка Феофан? Поправится мальчик? – заглядывая могучему старику снизу вверх в глаза, спрашивала Лидия Владиславовна.

- Поправится. Коли натура и бог помогут, - прогудел отец Феофан.

- Дай бог, дай бог! – кивнула Лидия Владиславовна, крестясь. Завидев спускавшихся дочерей, она подозвала их подойти ближе. - Идите, примите благословение.

Девушки почтительно склонились перед стариком. Феофан коснулся лба каждой перстами, сестры поцеловали ему руку.

- Девочки, к столу, к столу! Вы знаете, батюшка… - провожая гостя в столовую щебетала Лидия Владиславовна, - Мальчик, хоть и кухаркин сынок, а мы любим его, как родного. Такой забавник. Как начнет плясать – все хохочут. И до чего славное, ласковое дитя, просто ангелочек. Неделю назад прибежал ко мне: «На, говорит, матушка, малинки!» Девки его с собой в лес брали, так он там нарочно для меня малинки собрал. И всегда матушкой зовет. Его и муж обожает, он ведь крЕстник его.

- Да, забавный мальчонка, - выходя навстречу гостю, сказал хозяин дома – гвардии полковник в отставке, высокородный дворянин Павел Степанович Сухенич.

Лидия Владиславовна запнулась. Даже на третьем десятке лет своего замужества она все еще опасалась совершить оплошность в том, что касалось светского "bon ton" (бон тон).

Дед Лидии Владиславовны, урожденной МякУшиной, происходил из купцов. Дворянство он купил для себя и жены на миллионные доходы от торговли лесом, и, хотя всё многочисленное потомство одарил не только богатым наследством, но и весьма недурным домашним образованием, Лидия Владиславовна всё еще краснела и считала нужным постоянно оглядываться на мужа.

А Павел Степанович, смолоду больше воюя и просаживая деньги за карточным столом у себя в полку и на бегах, отнюдь не являлся знатоком светского этикета. И вместо того, чтобы помочь супруге в ее затруднениях, обыкновенно хмурился, сосал пустую незажженную трубку и вообще строил из себя дикаря и мизантропа. А иной раз и весьма удачно прикидывался контуженным.

- Выздоровеет наш Павлушка? – спросил игУмена Павел Степанович.

- С божьей помощью справимся с лихоманкой, - кивнув кудлатой седой головой, ответил отец Феофан. - Отвару липового давать почаще, меду… От жара укусом обтирать. И молиться. Обойдется!

Хозяева и гость прошли к столу.

***

Однако начатую было трапезу прервали в самом начале. Когда слуги уже разносили блюда, в «Ключах» объявился еще один гость. Его немедленно провели в столовую.

Сестры при виде его заулыбались: пятнадцатилетняя Саша – весело и дружески, а белокурая семнадцатилетняя красотка Оля - кокетливо.

Лидия Владиславовна, запинаясь, отрекомендовала новопрИбывшего:

- Отец Феофан, э-э-э… Вы знакомы? Белкин Иван Петрович. Литератор… э-э-э… Известный, - И она с беспокойством оглянулась на мужа: всё ли правильно сделала? Но Павла Степановича больше занимал суп из карасей, собственноручно им выловленных в пруду нынче утром.

- Сладкие карасики, - причмокивая, невпопад сказал он.

- Наслышан, наслышан. Но какими же судьбами вы внезапно в наших «палестИнах», господин Белкин? - густым голосом проговорил отец Феофан. – Вы ведь столичный житель, и, кажется, вот уж с десяток лет носу не казали в родные пенаты?

- А я теперь здесь в ссылке, - бодро объявил Иван Петрович – невысокий и некрасивый чернявый молодой человек, похожий на ярмарочную обезьянку в своём щёгольском сюртуке. Впрочем, неудачную внешность литератора совершенно искупали живой, смешливый взгляд и открытое выражение умного лица. Усаживаясь за стол, он с преувеличенным почтением кивнул Ольге и по-свойски подмигнул Саше.

И продолжил, обращаясь к отцу Феофану:

– Батюшка наш, господин император выразили неудовольствие недостойными вИршами моими. Разгневавшись, отослали в родительское имение. Со строгим наказом отбывать ссылку вплоть до особого распоряжения. Я здесь - личный узник императора, - с дЕланной грустью сказал Белкин.

- Вижу, однако, вы тут не сильно скучаете? – усмехнулся в бороду отец Феофан.

- Нет-с! Что нет, то нет! – Иван Петрович подвинулся, чтобы дать прислуге поставить перед ним прибор. И кинув взгляд на Ольгу, прибавил двусмысленно:

– Здесь так… красиво.

Простодушная Ольга намёка не поняла, а Саша фыркнула и чуть не подавилась супом. Иван Петрович подмигнул ей и обратился к отцу Феофану с вопросом.

- Скажите, добрейший отец Феофан, нет ли в уезде эпидемии? Слышал я дАавеча как в СтАрице на базаре мужики судачили о каком-то мОре. Будто бы в селе Горелом полдеревни в болезни полегло…

- Вот это новости! – всполошилась Лидия Владиславовна. – Неужто взаправду?!

- ТАк я слышал, – пожал плечами Белкин и взял ложку, чтобы есть принесённый ему суп. – Не угодить бы в карантин! Я все еще надеюсь получить помилование от императора. Не хотелось бы тут застрять, как это было со мной при холере в Молдавии.

Лидия Владиславовна тревожно взглянула на старца. Поэтому он ответил сперва ей.

- Вряд ли, милейшая Лидия Владиславовна, стоит нам беспокоиться! – прогудел он. И, повернувшись к Белкину, добавил:

– То Молдавия. А мы тут чрезвычайно далеки от всяческой заразы. Местность у нас здоровая. В реках и озерах - чистейшая вода…

- И рыба! А в лесах зверья - видимо-невидимо… Медведи, волки, лоси встречаются! Этого добра хватает! – оторвавшись от еды, похвастался невпопад Павел Степанович, заядлый охотник. - То и дело слышно – то медведь мужика заломает, то волки на одинокого путника зимой набросятся, лошадь сожрут. Да и на людей нападают, если бескормица в лесу. Дикая местность, не тронутая цивилизацией.

Все замолчали, не зная, что ответить на такое неожиданное выступление. А Павел Степанович, видя, что его слушают, воодушевился, отложил ложку и с энтузиазмом продолжил рассуждения.

- Да и народ здешний и дик, и темен. Лечат их бабки-знахарки заговорами и притираниями, зубы кузнец дерёт… Да вот еще - утешение! – добавил Павел Степанович со смешком, - блаженная Марьюшка, кАлика перехожая, чернИца - время от времени бесов из баб трусит святой водой и молитвами.

- Помогает? – с ухмылкой спросил литератор Белкин.

- Что именно?

- Ну, вот… Марьюшка-то эта?

Павел Степанович пожал плечами.

- Да если б точно знать, что они там были, эти бесы, - рассудительно пробасил он. - А так – кто ж нам и скажет?

Оля с Сашей переглянулись, и тихо прыснули в ладошки. А Павел Степанович, довольный, продолжил:

- Вправду, рассудите-ка, господа, сами: ведь ревИзских сказок на наличие в бабах бесов никто не писал!

Феофан хмыкнул, Белкин рассмеялся. Павел Степанович просиял победной улыбкой.

- Да-с. Чего нет, того нет. А жаль, не правда ли? Всех русских бесов переписать – затея полезная. Особенно в здешних местах. Верно, батюшка?

- Ничего особенного нету в наших местах. А что есть – так разве суеверия пустые, - сказал Феофан.

- А какие суеверия? – вмешалась в разговор Саша. Почуяв, что наконец-то разговор коснулся по-настоящему интересных для нее вещей, она попросила:

- Расскажите!

- В здешних местах довольно странные попадаются обычаи, - сказал Павел Степанович.

- Да обычаи, как и везде в России. Ничем особенным не отличаются, - настаивал Феофан.

- Не скажите, батюшка, - вмешался в разговор Белкин. – К примеру, пару дней назад был я в СУдожи – отпевали сына местного уЕздного стрЯпчего. Молодой человек выпил на день ангела лишнего и решил искупаться в ключе, у плотины на речушке местной – Тьме. И утонул.

Утопленника провожали всем городком – везли на повозке, и каждый, кто видел похоронную процессию, кидал от себя на дорогу за покойником горсточку дорожной пыли, а распорядитель с повозки швырял под колеса катафалка еловые ветки – иголками непременно назад. И все это ради того, чтобы, буде восстанет утопленник злым упырём, не вернулся б в родной дом, из которого вышел. Иголками чтобы укололся. И по пути никуда в чужое место не свернул – для того и пыль ему в глаза. Чтоб дорога ему одна – обратно на кладбище.

- А почему утопленник должен восстать? – спросила Саша.

- А в здешних местах все утопленники считаются нечистыми покойниками, - ответил, посмеиваясь, Белкин. - Из тех, что могут и вернуться… Упыри-с. Их и хоронят на особом месте – за оградой кладбища. Верно, отец Феофан? И обычай этот непоколебим. Уж на что почтенный человек стрЯпчий, и все семейство его на хорошем счету в городе. А вот подишь ты – сынок утонул, и как ни просил отец, как ни плакали сестра и мать, но против общества даже такой уважаемый духовный столп, как отец Феофан – и тот ничего не мог поделать!

ИгУмен нахмурился:

- Вы откуда знаете?

- С отцом утопленника лично знаком. Своими глазами видел: вырыли бедолаге могилку на пустыре за погостом. Разве что святой крест в ногах поставили хороший. Не из осины.

- Не из осины? – переспросила Саша.

- Нет. Из сосны, - пояснил Иван Петрович. – Из осины только совсем плохим мертвецам ставят. Ненадёжным.

- А разве бывали такие случаи, чтоб покойники возвращались? – спросила Саша, замирая.

Белкин сделал таинственное лицо и пожал плечами. Отец Феофан смотрел на его ужимки с подозрением. Уж не подсмеивается ли этот столичный хлыщ над авторитетом церкви? В наше время от молодых людей всякого можно ожидать.

- Расскажите еще, Иван Петрович! - попросила Саша.

Белкин немедленно откликнулся.

- Да вот хотя бы Волчий Хутор! Знаете ли, отчего многие местные за семь вёрст тамошнее имение обходят?

- Нет, - покачали головой девушки.

- А это интересно. Виной всему местная байка о Белом Отроке. Вы ведь ее тоже слыхали, отец Феофан?

Старик хотел было ответить чем-нибудь колким, да не успел: литератор опередил его и начал рассказ.

- Когда-то в незапамятные времена, - со вкусом проговорил Белкин, - стоял на том месте скит. Жили в скиту Иноки.