Жизнь на всю оставшуюся жизнь

Многие из тех, кто, пережив кризис, выходил в ремиссию, тоже будто бы так и не вырывались из бесконечного танца с раком. Они выстраивали всю свою жизнь, фокус внимания, критерии принятия решений в любой области исходя из своего диагноза – могу ли я себе позволить это с учетом моего рака? Они превращали лечение и жизнь с раком в смысл, в ценность и интерес своей жизни, единственную тему всех разговоров.

Были и те, кто, теряя здравый смысл, падал в магическое мышление, сбегая от ситуации в объятия несчетной армии магов и целителей, мистиков и ясновидящих, объясняя свои болезни исключительно энерговоздействиями. Нередко отказываясь от какого бы то ни было медицинского лечения, они самоотреченно и буквально на последние деньги очищали кармы прошлых жизней, снимали порчи и проклятия, пили неведомые настои, прячась от страха за амулетами, рунами и заговорами.

Нет, она не отрицала целителей, и в ее окружении в последние годы было много людей с удивительными способностями, о которых не знали или даже не догадывались окружающие. Тех, кого принято было относить к эзотерикам, она внутренне серьезно градировала по целому ряду параметров от чудаковатых «невзрослых» до настоящих уникальных людей со сверхспособностями. Но речь не о них. В этот момент она вдруг вспомнила о хорошей знакомой, умершей от рака 20 лет назад, которой ясновидящий сказал, что лечиться не надо, все само остановится…

Еще очень сильно раздражали инфоцыгане – огромное количество «специалистов» всех мастей без медицинского образования и опоры на признанные клинические исследования, которые претендовали на научность и инновационность, спекулируя на онкофобии людей. Те самые эксперты, которые забрасывали бескрайний интернет ценными рекомендациями о том, как жить, как правильно питаться, какие оздоровительные процедуры применять онкопациентам. Те, что безапелляционно объясняли причины рака и даже предлагали легкие способы избавления от него. И тогда пациентам предлагалось оставить все другое, медицинское, «неэффективное», последовательно практикуя лишь то, что составляло суть предлагаемой парадигмы. «Ешь много фруктов-овощей, антиоксидантов-биофлавоноидов», или «пей только нейтрализованную воду», или «откажись от мяса», или «медитируй ежедневно на ясный свет», или «пройди психосоматическую психотерапию», или «ежедневно читай эту молитву перед этой иконой», или «пей эти биодобавки», или «пройди курс криотерапии», или «сделай глубокую детоксикацию и голодай»… не важно, о чем шла речь. При всем том, что все перечисленное нередко имело в себе много пользы и даже срабатывало в единичных случаях и на ранних стадиях рака, оно не могло заменить полноценного классического лечения для всех, кто был болен.

Все, что касалось темы онкологии, всегда казалось ей более ответственным, чем что бы то ни было другое. В этом нельзя было что-то утверждать, рекомендовать, давать оценку, продвигать что-то или что-то обесценивать, не будучи абсолютно погруженным на всех уровнях – на уровне базового и постоянного образования, области деятельности, мониторинга верифицированных научных исследований по миру и стране. И здесь она была категорична. Можно было или быть ответственным специалистом с широким открытым мышлением, или ограничиваться рассказами лишь о своем успешном личном опыте.

Еще здесь была тема стыда. Она знала тех, кто стыдился говорить о том, что больны или излечились, кто боролся в одиночестве, без поддержки, делая вид, что ничего не происходит. Хотя порой окружающие перешептывались об их болезни за их спинами, так, будто это нечто досадно-постыдное, типа лобковых вшей. Случалось, потеряв ракового больного, родные и близкие, «боясь разговоров», придумывали истории о его отъезде в другой город или за рубеж. Нет, конечно, тоже было «так себе» делать из своего рака главную тему жизни, флаг своей уникальности и офигенности, типа, посмотрите – я достоин вашего внимания и уважения, потому что не сделал в этой жизни ничего, кроме как выжил, справившись с раком.

И самая главная причина, по которой она избегала изучения темы рака даже в собственной специализации биолога и психотерапевта, – она не знала, как «правильно», насколько верно применять к этой ситуации и к тем людям, кто заболел, критерии обычной жизни. Возможно, что это заболевание меняет гораздо больше, чем может представить здоровый человек…

Ну что ж, похоже, ей выдалась большая удача ответить самой на этот ключевой вопрос. И сейчас, когда тему рака было не обойти, она вдруг отчетливо увидела, как за ее «необъяснимым» раздражением, ее избеганием пряталось высокомерие. Гордыня. А за гордыней… страх бессилия. Но на детальное осознание неприятного открытия времени не было. Сейчас надо было действовать. Психотерапия – потом.

Главное, что сейчас требовалось делать в первую очередь, – записаться на диагностику по выданной программе и подумать о том, где проходить лечение. И конечно, нужно было привести в порядок и заморозить все текущие дела, чтобы никого не подвести. Ожидание ответа в колл-центре института и запись на прием по выданному диагностическому плану были недолгими. Долгим было время между предложенными датами. Диагностика вместе с результатами растягивалась на три недели. Три недели! Безумный срок с учетом четвертой стадии.

Они устроили мозговой штурм прямо в машине, не откладывая, вспоминая всех знакомых, кто пережил рак. Теперь казалось важным проговаривать, что большинство сейчас не просто были здоровы, а вернулись к полноценной жизни. Хотя были и те, кого не стало. Но главное, что она вспомнила в этот момент, – это собственный прошлый опыт работы с онкопациентами. Десять лет назад она успешно вела направление медицинского туризма с крупными страховыми компаниями и производственными корпорациями. В голове мгновенно возникли истории о невероятной оперативности и мастерстве израильских врачей, которые порой помогали сделать невозможное. Вспомнилось, что тогда, изучая статистику выживаемости пациентов с раком в разных странах, она неизменно восхищалась заслуженным лидерством израильтян, подтвержденным объективными показателями.

С учетом всего этого с ними стоило незамедлительно восстановить контакты, получить второе мнение и посоветоваться. Абсолютное доверие, сформированное прошлыми годами сотрудничества, очень мотивировало.

Быстро найдя нужный номер в телефоне, она написала. Несмотря на отсутствие общения все эти годы, ответ не замедлил себя ждать – телефон отразил ответный звонок.

«Так. Во-первых, успокойся и последовательно расскажи, что происходило с самого начала до сегодняшнего дня и что у тебя есть из исследований на данный момент, – спокойный серьезный голос Алекса, доктора Каневского, врача и медицинского директора “Манор-Медикал”, успокаивал своей уверенностью. – Нужна ПЭТ/КТ, чтобы оценить распространенность и учесть это в тактике. Она в минимально необходимом списке диагностики. Как сделаешь, высылай, а пока жду файлы остального. Все решаемо, не переживай».

Обзвон центров с ПЭТ/КТ озадачил… Сколько стоит?! Зачем мне «всего организма»? У меня шея! А, это диагностика возможного метастазирования в других органах… тогда ясно. Поиск рекомендованного исследования и обзвон вариантов закончили за полчаса. Уже на завтра нашлось прекрасное время, хотя и предстояло проехаться в Подмосковье, в филиал одного из современных радиолучевых центров.

Вернувшись домой, они оба чувствовали себя собранными, будто перед стартом чего-то очень важного. Родителям говорить было нельзя – и одновременно нужно. Оба врачи, рано или поздно они заметят то, что с ней происходит. А потому она просто решила отложить это на попозже, успев подготовить их психологически за период диагностики в Герцена. А еще надо было рассказать дочери.

Взрослая, самостоятельная, она давно уже жила в другой стране, получив второе образование и делая карьеру. Спокойная и невероятно здравомыслящая, дочь не была склонна к эмоциональным провалам, но новость, которую ей предстояло услышать, выходила далеко за пределы ординарных… И все же она имела право знать.

Именно обсуждение с дочерью самых непростых вопросов всегда приносило внутреннее спокойствие. Лишенная излишней эмоциональности, умеющая мобилизоваться, как никто, в экстремальных ситуациях, с безупречным рационально-логическим мышлением, ее 28-летняя дочь любую ситуацию раскладывала на правильные компоненты, задавая разумные вопросы и строя альтернативные модели решений. И именно дочь, несмотря на расстояние, знала о ее самочувствии больше других и уже давно призывала всерьез заняться лечением.

Звонить было тяжело, да и середина дня – дочка на работе. Значит, напишу: «Малыш, я была у врача в Герцена по поводу своей кисты. Это не киста. Это рак четвертой стадии».

Написав, она чувствовала, будто часть ее души сейчас переместилась за многие тысячи километров и проживает вместе с дочерью нечто невероятно тяжелое, читая свое же сообщение.

Звонок. Спокойный собранный голос. «Как ты? Что вы решили? Бабушка с дедушкой знают? Я приеду». Никаких «Я же тебе говорила!», «Как так могло случиться?!», «Боже, что же делать?!» Любимая моя. Нет-нет, не спеши, пока приезжать не нужно. Пока проводим диагностику и будем решать, что и где делать. Возможно, поедем в Израиль. Я буду держать в курсе.

Глава 4

Онкодиагностический центр, куда они записались на ПЭТ/КТ, оказался невероятно красивым и современным. По полу просторных белоснежных коридоров разбегались разноцветные ленты логистических путей. Пришедшие пациенты организованно расходились на разную радиологическую диагностику по указанным цветовым обозначениям, ненадолго присев в ожидании в эргономичные кресла, чтобы уже через несколько минут исчезнуть за дверями кабинетов.

Он остался ждать в фойе, а она, немного волнуясь и, будто ребенок, с любопытством разглядывая все вокруг, отправилась за юной медицинской сестрой. Анализ крови, снова ожидание, опять в процедурное кресло… игла в вену вошла легко и безболезненно. «Отличная процедурная сестра – легкая рука», – мысль скользнула внутри, не зацепившись. Из огромного, какого-то космического шкафа, с шипением распахнувшего свои недра, достали замороженный бокс с ампулами радиоактивного йода, сверили маркировку и унесли.

Тридцать минут ожидания полулежа в кресле под легким пледом позволили справиться с выданной литровой бутылкой воды. Понемногу накатывала дремота. «Готовы?» – резкий голос медсестры выдернул из забытья. Она сползла с кресла и последовала в дальнее помещение к огромному дружелюбно мигающему аппарату. Лежать было сложно: что-то в гортани, едва она оказывалась в горизонтальном положении, будто расползалось по всему свободному пространству, полностью перекрывая возможность дышать носом и значительно мешая дышать ртом. «Не двигайтесь!» Стол томографа плавно поехал внутрь рамы с рядами чувствительных датчиков, регистрирующих ответ тканей и внутренних органов ее тела. Она закрыла глаза. Здесь и сейчас от нее ничего не зависело. Была ли надежда на ошибочный диагноз – да. Был ли страх, что раковые клетки окажутся где-то еще, – нет.

«Ввожу контраст! – Голос медицинской сестры был бодрым и поддерживающим. – Как себя чувствуете?» Горячая волна радиоактивного йода тонкой нитью побежала по вене, приятно обожгла всю область низа живота и промежность (интересно, почему там?) и как-то очень отчетливо запульсировала в области ее шеи. Стало еще труднее дышать. Томограф снова втянул ее в гулкий коридор своего тела и зажужжал.

Через полтора часа ожидания регистратор выдал заключение. Диагноз подтвержден. Рак гортани с метастазами в области шеи. В других областях метастазов нет.

Отправка файла в Израиль много времени не заняла. Диск за диском, скан за сканом – все последние исследования, включая ПЭТ/КТ, улетели на ревизию заморским специалистам.

Теперь просто ждать. Ждать ответа израильских врачей. Ждать своей очереди на назначенные российскими врачами биопсию под контролем УЗИ и ларингоскопию, также с забором ткани для определения вида рака.

Занятость помогала поддерживать ощущение контроля происходящего, хотя оба понимали – контролировать теперь они могли лишь малую часть своей жизни. Основная же ее часть теперь как никогда носила название «абсолютная неопределенность».

Все так, как она преподавала на своем курсе управления стрессом: «Настоящая устойчивость психики и настоящая свобода заключается в том, как долго и в какой степени вы в состоянии выдерживать неопределенность. Это и есть уровень вашей адаптивности».

Он периодически обнимал ее, крепко прижимая к большой груди и как-то слишком бодро и четко проговаривал, как мантру: «Справимся. Не бойся, я с тобой». Она прижималась к нему всем телом и выдыхала.

Невероятная оперативность «Манора» сильно контрастировала с автоматизированной записью на услуги в онкологическом центре, куда она обратилась за консультацией и где теперь проходила диагностику. Израиль брался за операцию, но выезжать надо было безотлагательно. Внутри радостно запрыгало сердце – всю эту «нечисть» можно вырезать. Клиника выставила счет и начала организацию записи на предварительные процедуры. Несмотря на огромный эмоциональный подъем от перспектив решения, было одно обстоятельство, не помещавшееся в реальность, – счет за предстоящие услуги сильно превышал их имевшиеся возможности. Несмотря на это, странное, необъяснимое и неуместное чувство, что все «идет по плану», продолжало жить внутри и давать внутреннюю уверенность.

Он сидел напротив сестры, пытаясь сейчас найти опору себе, чтобы быть опорой той, кого любил. С кем еще он мог показать свою слабость, свою боль и страх? С кем и где мог быть собой во всей уязвимости? «Вот так, Лен…» Он и младшая сестра – они всегда были необыкновенно близки, даже ближе, чем со старшим братом, часто поверяя друг другу самые большие тайны, обсуждая то, что не знали другие члены семьи.

Сестра смотрела на брата. Он мобилизовался, был собран, и только очень близкий любящий человек мог заметить тьму ужаса и внутреннюю потерянность, что закручивались воронкой у него в груди. В комнате как-то стало особенно слышно тишину. «Ее надо спасать, и лучше всего в Израиле. Они это умеют. Собирайте деньги и поезжайте туда. Не теряйте времени. – Она решительно встала, подошла к шкафу и достала деньги, приготовленные для другого. – Это то, что есть прямо сейчас. Забирай. Ничего не говори. Просто собирайте деньги – все, что есть, остальное найдем. Покупайте билеты и не тратьте время. Некогда размышлять. Спасай ее».

Было время, когда она вешала часы в каждой комнате и даже в коридорах и ванной. Глядя на них, она думала, что все под контролем. Гораздо позже, вспоминая те годы, она понимала, что именно тогда контролировала свою жизнь меньше, чем когда-либо, а часы лишь показывали, как уходит то время, которое она тому отдала. Но сожаления об упущенном времени не было. Любое прошлое хорошо, если мы его принимаем, ведь в одном случае оно приносит радость, а в другом – опыт и мудрость. Конечно, если вы не «мистер/миссис Драма», получающие удовольствие от самобичеваний на тему того, что подобный период не принес ни радости, ни мудрости и вы его попросту просрали.

Что же несет время грядущее?

«Создатель, ты всегда заботишься обо мне. Я верю, что то, что происходит сейчас, – тоже твоя забота, которую я не понимаю. Прости, эта история будто не про меня вовсе, но тебе, конечно же, виднее. Если я верю в тебя, верю тебе, верю в твою безусловную любовь ко мне… я доверяю… А в доверии нет места страху. Как отец не может причинить зла своему ребенку, так и ты даешь мне все из любви. А значит, даже если я не понимаю, даже если мне больно и страшно – все это нужно для меня». Она глубоко вздохнула, замечая, сколько напряжения было в груди и животе. Пути Господни неисповедимы. Доверять в такой степени, двигаясь в такой пугающей неопределенности, – такого опыта в ее жизни не было никогда. Быть, присутствовать в моменте, видя и понимая происходящее, проживая все чувства и эмоции, все события своей теперешней ситуации, и доверять происходящему… полностью, безоговорочно доверять. Сомневаться нельзя. Нельзя доверять наполовину. Нельзя закрыть глаза. Нельзя тратить время на неприятие, обиды и стенания. Только присутствовать и проживать. Просто оттолкнись от прошлого и прыгай в эту неизвестность.

Однажды, в совсем других обстоятельствах, она уже испытывала подобный выбор на доверие. Тогда, в преддверии своего выступления на Евразийском женском форуме, на одной площадке с Татьяной Владимировной Черниговской, она была в панике. Обычно абсолютно уверенная в себе, с большим опытом выступлений, теперь она чувствовала себя потерянной. Говорить о мозге и стрессовых реакциях прямо перед этой известной женщиной, всемирно известным нейроученым, которая никогда не спускала ошибок и неточностей другим спикерам и оппонентам, было почетно, но безумно страшно. И тогда он увез ее в «Скайпарк» в Сочи. «Помнишь, ты однажды рассказывала мне свой сон о прыжке с тарзанкой с большой высоты? Ты говорила, что хотела когда-нибудь прыгнуть, преодолев свой страх высоты? Сейчас – самое время это сделать!» Тогда он купил ей не один, а два билета на прыжок с самой большой высоты в 207 метров (любую, меньше, она бы потом сама же и обесценила, сказав, что этого недостаточно).

Расположенный на территории колхидских лесов Сочинского национального парка, «Скайпарк» предлагал своим гостям рискованный новомодный аттракцион. На подвесном пешеходном мосту, соединяющем две стороны живописного Ахштырского ущелья, над рекой Мзымта было устроено несколько площадок для банджи-джампинга. Когда они подошли к центральной платформе, она долго стояла, наблюдая, как люди, приходившие сделать прыжок, один за другим проживали свой страх: как дрожь шла по задней поверхности их ног, как мгновенно становилась влажной рубашка на спине, как подгибались колени и учащалось дыхание. Она будто прыгала с каждым из них, снова и снова задаваясь вопросом – а стоит ли рисковать? «Тоже хотите прыгнуть? Только сегодня фронтальная камера на платформе почему-то не работает, – заметила ее девушка-инструктор, – записываем прыжки только на портативную экшен-видеокамеру “Го-Про” на руке».

Она кивнула. Так стоило ли? Еще постояв, она наконец решительно отправилась по ажурной металлической конструкции обратно, на край обрыва, в уборную, и, встав перед зеркалом, всматривалась в свое лицо, будто пытаясь в нем разглядеть ум или глупость собственного решения. Потом закрыла глаза: «Господи, я никому ничего не хочу доказывать. Я хочу преодолеть свой страх и сделать из этого свой ресурс для преодоления других страхов. Но, возможно, это просто глупость и ненужный риск. Я не понимаю. Пожалуйста, дай мне знак, стоит ли мне это делать».

Когда она вернулась к центральной капсуле моста, знакомая девушка приветливо помахала: «Представляете, фронтальная камера заработала! Ни с того ни с сего заработала, и все! Будем снимать ваш прыжок и с близкого ракурса, и со стороны – полный медиапакет. Здорово, правда?»

Она подняла глаза к небу и улыбнулась: «Спасибо, Господи, я поняла». Там и тогда, стоя на трамплине перед прыжком, она невероятно ясно ощутила внутри себя будто два центра принятия решений. Один, животный мозг, съежился в крохотную алую частичку и бился в ней в полнейшей истерике и ужасе, желая прекратить рискованный опыт. Кажется, она буквально слышала его истошный вопль. Второй, спокойный и какой-то безграничный, будто соединенный с чем-то гораздо большим, чем ее собственное физическое тело, переполняло освобождающее и наполняющее силой чувство. Чувство безграничного доверия. Она посмотрела вниз на извилистое русло реки и бескрайнюю зелень леса, оттолкнулась ногами от узкого козырька трамплина, будто прыгала в бассейн, и, распахнув руки, как крылья, нырнула вперед и вниз. В неизвестность.

Если вы столкнулись с онкологией, то это страшно. И бояться в подобной ситуации нормально.

Страхи могут быть разные. Страх смерти – да, давайте честно: рак – тяжелая болезнь с высокими рисками смерти, и от нее можно умереть. Однако можно умереть в совершенном здравии, в автомобильной аварии, даже если вы пешеход, утонув на отдыхе в море или подавившись сухариком в бульоне. Много как можно умереть. И кстати, это ждет абсолютно всех. Но мы не знаем, как это происходит, и от этого особенно страшно.

Может быть страшно за близких, которые рискуют оказаться недостаточно самостоятельными и впасть в зависимость от того, кто заболел. И в этом случае вместо переживаний можно разрешить себе подумать о худшем – если все пойдет по скверному сценарию, как можно позаботиться о близких, сделать какие-то распоряжения на этот счет. Часто страх говорить о собственной смерти мешает людям сохранить собственное качество жизни и качество жизни близких.

Может пугать страх боли, или страх бессилья и зависимости, или страх отверженности, или страх потери каких-то возможностей. Страхов много. Но лишь решение посмотреть им в лицо и назвать по имени делает нас сильнее и устойчивее.

Возьмите лист бумаги и ручку и выпишите имена своих страхов. Поработайте с каждым отдельно.

Что будет, если они реализуются? Написали? А теперь ответьте себе на вопрос – что будет дальше? Снова ответили? И тогда что будет теперь?

Снова и снова, стадия за стадией, шаг за шагом. Дойдите в своем путешествии в страх до самого конца, когда вдруг заметите, как цепкие лапки страха разжались и он больше не властен над вами. Он теперь ваш, а не вы – его.

Глава 5

«Мам, пап, надо поговорить, у меня новости. Только присядьте».

Родители, уже совсем пожилые, два академических заслуженных врача, с беспокойством расселись вокруг кухонного островка: «Что случилось?»

Последние полгода она приходила к ним в свитерах с большим воротом или худи с капюшоном, в которых не было видно образования на шее. Родители не замечали ее изменившегося голоса, того, что она больше не ела домашнюю пищу, а лишь пила принесенные с собой кефирчики и смузи, не видели количества обезболивающих, что она успевала принимать, пока была с ними. Их невниманию помогали сложные времена, которые все они переживали: несколько месяцев назад папа в очередной раз попал в госпиталь, теперь с почечной недостаточностью. За весь этот период его состояние и состояние мамы, круглосуточно заботящейся о его питании, приеме лекарств, контрольных обследованиях, измотало их обоих совершенно, хотя и теперь, в свои восемьдесят три, они были двумя очень здравыми, сильными духом людьми.

Однажды, до госпитализации отца, мама заметила странное образование на шее дочери, но тут же получила ответ, что все под контролем, – вот анализы крови, УЗИ, биопсия. Это, мол, боковая киста шеи, планирую летом оперировать. А потом водоворот папиных болезней, борьба за его жизнь, бессонные ночи вытеснили из маминой памяти обнаруженный недуг дочери.

«Я сделала диагностику своей кисты шеи. И это оказалась не киста». Она сделала паузу, пытаясь найти нужные и самые «нестрашные» слова для своей новости. Слова не находились. Как же сказать, чтобы они выдержали, ее любимые и такие уже немыслимо хрупкие…

Они с родителями всегда были необыкновенно близки. Это было огромной ценностью и чудовищной тяжестью. Это поддерживало и защищало ее, как два крыла за спиной, и одновременно сковывало ее во всем, чего они не понимали и не поддерживали, будто цепями. Она была их самой большой ценностью. Особенно сейчас, когда они оба уже оставили самую большую страсть своей жизни – работу. Работа – их смысл жизни и служение – затмевала все остальное, не давая замечать трудности и болезни… но и отнимая их друг у друга и у ребенка. Однако это совсем другая история.

Делая предложение более шестидесяти лет назад, отец, тогда уже молодой врач, знал, что, возможно, у них никогда не будет детей из-за тяжелого порока сердца его избранницы. Восемь лет они счастливо жили вдвоем, душа в душу, в заботе, взаимопонимании, вдохновенно занимаясь медицинской наукой и практикой. А потом решили рискнуть. Точнее, решила мама. Тяжелая беременность, восемь месяцев на сохранении, двадцать кг отеков на сорок кг собственного веса, и все лекарства – решительно и бесповоротно в унитаз. Ее мама, маленькая удивительная женщина с железным характером, была непреклонна, решив вынашивать и рожать здорового ребенка, чего бы это ей ни стоило, а значит, в ее тело не должно было попасть никакое химическое вещество. Ее решимость, ее материнский посыл для своего дитяти: «Живи!» – будто вплелись в цепь ДНК маленькой девочки, которую она носила под сердцем.

Теперь она должна была сказать о своем диагнозе своим постаревшим родителям: маме, которая специализировалась на области ее онкологии, будучи ЛОР-хирургом, и отцу, который едва выбрался из очередной больницы, измученный сразу несколькими тяжелейшими болезнями. Как сказать им, не убив их этой новостью?