Жизнь на всю оставшуюся жизнь

«Пусть исполнится то, что задумано. Пусть они поверят. И пусть посмеются над своими страстями; ведь то, что они называют страстью, на самом деле не душевная энергия, а лишь трение между душой и внешним миром. А главное, пусть поверят в себя и станут беспомощными, как дети, потому что слабость велика, а сила ничтожна. Когда человек родится, он слаб и гибок, когда умирает, он крепок и черств. Когда дерево растет, оно нежно и гибко, а когда оно сухо и жестко, оно умирает. Черствость и сила – спутники смерти, гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит» («Пикник на обочине», Братья Стругацкие).

Она насилу перевела фокус внимания от этого ощущения внутри вовне, с трудом, будто вынимая ржавый гвоздь из деревянной доски. И снова вслушивалась в тихое бормотание молитв на разных языках – слева и справа. Многоголосые молитвы, сплавленные раскаленным воздухом в единую музыку, будто исходящую из самих камней, проходили через тело, слегка покачивая его в своем ритме. И снова, как тогда, как если бы она оказалась в волшебной комнате из «Пикника на обочине» Стругацких, она чувствовала, что уже не помнит ничего, что хотела просить, не может просить того, что не по Воле Его, а Воля Его неисповедима…

«Вот мы с вами стоим на пороге. Это самый важный момент в вашей жизни. Вы должны знать, что здесь исполнится ваше самое заветное желание. Самое искреннее, самое выстраданное. Говорить ничего не надо. Надо просто сосредоточиться и постараться вспомнить всю свою жизнь. Когда человек вспоминает свое прошлое, он становится добрее… А главное… главное… верить» (Монолог у порога «волшебной» Комнаты, исполняющей любые мечты, из к/ф «Сталкер» (Мосфильм, 1979 г.). Авторы сценария: Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий, Андрей Тарковский).

«Господи, прости мне все прегрешения, избавь от Лукавого, наставь на Путь истинный… Благодарю тебя за Твою любовь и заботу обо мне, за всех людей, что Ты приводишь в мою жизнь, благодарю Тебя за все события моей жизни. Я вверяю себя в Руки Твои, я верю и доверяю Тебе во всем, что Ты создаешь для меня, без сомнений. Будь со мной. Будь во мне. Будь мной – моими мыслями, моими чувствами, моими действиями. Веди меня. Помоги мне идти Путем моей Души по Твоему Благословению. На все Воля Твоя».

Страшно ли ребенку на руках у матери? Боится ли он, что она уронит его? Проверяет ли пищу, что дает она ему, опасаясь отравления?

Так почему же бояться и не доверять мне?

В доверии нет контроля и страха, оно противоположно им. На одном полюсе – напряжение, страх и компульсивный контроль. На другом полюсе – расслабление в принятии и доверии. Легко ли доверять, если происходящее неясно и пугающе, если наполнено болью? Нелегко. А кто-то обещал легкости?

Одновременно с этим доверие или недоверие, вера или ее отсутствие – это лишь наш выбор, не более. Но если разрешать жить в своем теле напряжению и страху, то тогда, оставив самообман, надо признать, что в нас нет доверия Ему или нет веры в безграничную любовь, на которой построен этот Мир.

Узкие улочки вокруг храма Гроба Господня наполняли сувенирные лавки всех мастей, в большинстве своем мусульманские, подступив к церковным вратам так близко, что это казалось немыслимым. Здесь многое казалось немыслимым, объединяя все возможные человеческие противоречия. Храм, принадлежащий одновременно шести христианским конфессиям – православным грекам, латинянам-францисканцам, армянам, сиро-яковитам, коптам и даже монахам эфиопской церкви, издревле хранили и отворяли представители двух мусульманских семей. Возможно, именно во всем этом и был истинный центр Веры, как ностальгия по общему ветхозаветному Миру до строительства злополучной Вавилонской башни. Слушая рассказ о каждом из культовых сооружений этого храма, о его истории, легендах, спорах и культах разных конфессий, проходя по всем залам, рассматривая иконы и фрески, она размышляла о нашей удивительной человеческой природе, о добре и зле, которые так незаметно перетекают друг в друга, борясь за наши умы и сердца, расщепляя нашу целостность в бесконечную дуальность.

Плотная связка из 33 иерусалимских свечей ярко вспыхнула, опаленная Благодатным огнем. Их она увезет в Москву после операции и будет жечь по одной каждый день. Она подняла голову. Там, где в центре и самой высокой точке православных куполов изображают Создателя, здесь через округлое отверстие бил яркий солнечный свет, естественным образом освещая зал с колоннадой и небольшую мраморную часовню в центре. Здесь Архангел Гавриил возвестил о воскресении Христа. Здесь наше человеческое понимание впервые столкнулось с целостностью Мира, где нет полярностей жизни и смерти, а есть лишь Путь Души.

Комментарии и личные сообщения, что присылали ей последние дни люди, разбросанные по разным странам и городам, таким разным и таким близким, были словами поддержки и молитвами о ее выздоровлении. Эти слова, подобно целебному лоскутному одеялу, где-то в пространстве создавали еще один Иерусалим лично для нее. Портал между Жизнью и Смертью, Прошлым и Будущим, ее опору и чувство невероятной сопричастности, единое в разнообразии, целостность в разъединенном. И это было бесценным Божественным даром, который она получила вместе со своей болезнью и за который она не переставала благодарить Небо.

Она улыбнулась. Надо ли было просить Его об исцелении? Надо ли было просить понимания происходящего и сил все это пройти? – Нет. Он знает обо всех ее чаяниях, обо всем, в чем она нуждается. Ни один волос не упадет с ее головы без Воли Его. Он дает ей лишь то, что ей во Благо. И все должно быть вовремя и так, как будет лучше для нее. Нет, не животное безвольное смирение с чем-то подобным наказанию, а осознанное доверие и принятие происходящего как пути познания. Неведомого Пути, смысл которого ей пока неясен. Все по Воле Его.

Обратная дорога в Тель-Авив шла быстро и легко, хотя она чувствовала во всем теле большую усталость и ставшую уже очень привычной жгучую боль в горле. Обезболивающие, взятые в дорогу, закончились, а новую данную ей микстуру с легким наркотическим эффектом она сегодня решила не пробовать. А значит, появилась чудесная возможность со своей болью поговорить. И, возможно, заговоренная, она стихнет. Мысль текла витиевато, цепляясь за что-то ясное или проваливаясь в туманную пустоту полудремы от жары и усталости.

Она верила, что все наше тело устроено целесообразно и все в нем имело смысл. А смысл – это предназначение, то есть ответ на вопрос «зачем?», а значит, предтеча каких-то действий.

Если бы у боли не было смысла, ее бы не было. В нашей долгой эволюции пройти горнило времени и отбора и сохраниться могло лишь то, что является адаптацией и способствует выживанию. А значит, в боли есть смысл и польза.

Она не зло. Она – всего лишь вид обратной связи тела. Благодаря болевым рецепторам мы чувствуем температуру, прикосновения. Благодаря «правильной» достаточной боли мы не должны чувствовать чрезмерных страданий, но должны суметь осознать сигнал опасности. Она поморщилась – ей всегда удавалось «заболтать» своими философскими размышлениями других, но себя заболтать пока не удавалось. В ее воображении будто появлялся крохотный человечек в очках и с указкой, двигавшийся, как во время лекции, за кафедрой из стороны в сторону. И фокус внимания постепенно удавалось переместить с источника боли на этого мультяшного персонажа и его длинное размышление на тему.

С учетом всех звеньев нейронной цепи, задействованных в генерации боли, порой она, эта боль – здоровая, порожденная объективным восприятием, – ответ на внешний раздражитель, а порой – неправильная, воспалительная – ответ на медиаторы воспаления внутри. А может быть, и вовсе нейропатическая – беспричинная, возникающая в ответ на нарушения работы периферических нервов, или ложно-функциональная, когда мозг трактует нормальные сигналы как болезненные.

В философском смысле боль можно рассматривать как метод заземления.

Вот, например, «отлетели» мы в самообманные дали, напридумывали умом жизнь, работу или отношения – а тело чувствует правду. И тогда в этом противоречии засбоит мозг функциональной болью.

Или, к примеру, провалились мы в обиды, затопило наше сознание жертвенным страданием, и уже не видим, что это наш собственный выбор и страдать никто не просит, а упиваемся мы своей хорошестью на фоне плохости других, и вот уже воспалительная или невралгическая боль покоя не дает.

Или, как в моем случае, унесло меня в будущее – в «планов громадье», в спешку, в деятельную ненасытность, в целебную занятость, за которой можно не видеть то, что катится в тартарары, – и было меня не остановить, – и тут снова «неправильная» боль: «Вернись, – говорит, – почувствуй себя, где ты, в чем ты, зачем, посмотри на себя и людей вокруг».