СЛОМАННЫЕ ВЕЩИ. Книга 4

– Хорошо, – с опаской говорю я. – И сколько это?

– Пять тысяч каждому. Итого пятнадцать.

Все внутренности падают в пятки. Не уверена, сколько осталось на счёте после того, как я отдала им восемь, но вряд ли больше десяти. А отец, понятно, не согласится.

– Это окончательно?.. – оглядываю мужчин, надеясь на чудо.

Но на их лицах, конечно, непоколебимая уверенность. Естественно, ведь они продают свои услуги за деньги. Нет денег – нет услуг. И только что я – сама, никто за язык не тянул – лишила Сина возможности спасения. Как можно быть настолько идиоткой?

Вот теперь точно, я больше не могу. Отвернувшись к шоссе – которое ведёт вперёд, к дому Марка Силана, но что теперь в этом толку, – я закрываю лицо ладонями и чувствую, что всё кончено. Всё. Как было в той песне? «Это конец, мой друг». От этого воспоминания подступают слёзы.

Но вдруг Голос-в-голове говорит: Сейф.

Сейф с оригиналами документов, компрометирующих отца. Вообще-то я не собиралась как-либо его использовать, никогда. Хотя я и копии не собиралась использовать, но смотрите, как всё обернулось. А сейф – это лишь успокоительное средство, для осознания, что у меня есть некоторая власть над отцом и над жизнью. Он бы стоял себе закрытый, а после моей смерти затерялся окончательно.

Но теперь я всерьёз обдумываю возможность обнародовать его существование.

Голос Каракурта:

– Видимо, это значит «нет».

И я решаюсь. Отнимаю руки от лица. Смотрю на пустынное шоссе впереди. И говорю:

– Мне нужно позвонить.

Выхожу из машины. Холод набрасывается со всех сторон, забирается под тонкую водолазку, и я только сейчас осознаю, что на мне нет куртки, – так торопилась за наёмниками, что забыла её в прихожей.

Недолго думая, спрыгиваю с обочины шоссе на землю и отхожу подальше от автомобиля. Впереди расстилается пустынное поле, тут и там прихваченное изморозью, вдалеке видна тонкая полоска деревьев. Низко над горизонтом замерло солнце, окутанное мутной дымкой. Непривычная тишина вокруг.

Все мышцы напряжены – и от холода, и от переполняющих эмоций. Набираю номер.

– Алетейя, сигнала о завершении не было. Не стоит отвлекать меня по пустякам.

Язык словно отнялся. Кое-как собравшись с духом, заставляю себя выговорить:

– Они хотят увеличения оплаты. Пять тысяч каждому.

Молчание в ответ. Но я уже дошла до такого предела, что даже не страшно. Просто жду ответа.

Наконец раздаётся голос – спокойный, медленный, словно уставший.

– Как предсказуемо. Почему твоё вмешательство всегда приносит проблемы?

Но я не буду отвлекаться на чувство вины. Сейчас не до того.

– Каков твой ответ?

– Мм, то есть это я должен оплатить? Ты завела сомнительного питомца, не обеспечила никакой безопасности в связи с этим, теперь ты, очевидно, мило поболтала с нашими друзьями… И рассчитываешь, что я буду платить за каждое твоё действие?

– Ты тоже заинтересован в результате.

– Вообще-то нет. Думаю, мы найдём другой вариант.

– Нет! Я сказала, мне нужен этот.

– Алетейя. Теперь, после твоего вмешательства, это невозможно. У меня нет такой суммы.

Щелчок знаменует собой конец разговора.

Дрожа от холода, я смотрю на расстилающееся впереди пространство: далеко впереди белёсое поле переходит в белёсые облака, а чуть выше висит маленькое мутно-белое солнце. Зимнее, не дающее ни единого согревающего луча.

Набираю номер снова.

– У меня есть ещё одно предложение. Те документы, о которых мы говорили раньше, – копии. Я отдам сейф с оригиналами, но он стоит дороже. Пять тысяч каждому из них.

Мой голос будто принадлежит не мне, я слушаю его со стороны, удивляясь, что стою посреди загородного поля и торгуюсь с городским судьёй за сейф, о существовании которого он никогда не должен был узнать.

После паузы отец спокойно говорит:

– Есть что-нибудь ещё, что может меня заинтересовать?

– Нет. Это всё.

– Тогда жду полные данные по этому сейфу. Переведу аванс, когда получу содержимое. Если оно соответствует описанию. И, как я сказал ранее, дальше ты сама за себя.

– Договорились.

От холода меня уже бьёт крупной дрожью, и набирать цифры замёрзшими пальцами непросто. Медленно возвращаюсь к машине, печатая на ходу, попутно стараясь не подвернуть ногу на неровной земле.

Наконец-то бухнувшись на прогретое сиденье, выговариваю, всё ещё продолжая стучать зубами:

– Скоро переведёт аванс.

Шмель и Паук довольно переглядываются, а Каракурт благодарно склоняет голову.

Однако мы продолжаем стоять. Изредка мимо проносятся автомобили. Некоторые – назад к Бергену, другие – вперёд, куда и я хотела бы направиться как можно скорее, но мы стоим. Все молчат. Каракурт задумчиво смотрит вперёд, левой рукой поглаживает подбородок, а правой – барабанит по рулю.

– Может… – нерешительно подаю голос. – Всё же поедем? Он заплатит, просто нужно время, но мы можем хотя бы подъехать ближе.

Мужчины переглядываются, затем Каракурт переключает передачу, втапливает газ, и мы продолжаем путь. Слава богам!

И мы не только движемся вперёд, но наёмники также обмениваются короткими репликами, обсуждая план действий, – то есть он становится всё более реальным. Насколько я понимаю, Каракурт в дом не пойдёт, останется следить с крыши за окрестностями. Шмель с Пауком водят пальцами по распечатанным схемам, полученным от отца. Говорит в основном Шмель, и я беспокойно прислушиваюсь. Понимаю мало: что подвальное помещение изолировано и ему не нравятся толстые стены, усиленные арматурой, а мне не нравится его скептический тон. Но они же смогут что-нибудь сделать? От желания задать этот вопрос аж ёрзаю, но терплю. Нельзя отвлекать специалистов глупыми вопросами. На меня они внимания не обращают, ничего не говорят, никаких инструкций. Рассчитывают, что я всё же испугаюсь и останусь в машине? С другой стороны, сейчас это выглядит неплохим вариантом: там наверняка будут настоящие охранники с настоящим оружием, а я ничего не умею. Вот только зачем тогда я оплатила поход с ними? Тупая Лета. Нет, придётся идти.

Но пока что я смотрю в окно и слушаю их разговор. И вдруг ловлю себя на том, что с нетерпением жду каждую из немногочисленных реплик Паука. Прислушиваюсь, теперь уже сознательно. Негромкий голос, да, приятный, но ничего особенного. Речь грамотная, обычная… Но тут мой слух цепляется за очередную «а». Не может быть. От удивления даже поворачиваюсь к заднему сиденью – дорога прямая, пустынная, и зверская манера вождения Каракурта не так чувствуется, – вперяю внимательный взгляд в лицо Паука, слежу за губами. Вот, тянет ещё одну «а», слегка, но всё же. А я не заметила этого раньше по одной простой причине – я слишком привыкла к подобному произношению.

Заметив, что я таращусь на него, Паук смотрит вопросительно, и я неожиданно даже для себя выдаю:

– Хэй, паарень, даавно с Района?

Он недоверчиво поднимает брови, а через секунду Шмель бухает смехом:

– Ха, да эта дочка судьи не так проста! А, Паук?

Тот отворачивает лицо к окну – то ли смущённо, то ли раздосадованно, – но Шмель не успокаивается.

– «Паарень», а? – он пародийно растягивает «а» и тычет Паука кулаком в бедро. – Смотри, захомутает тебя, будешь жить в доме у судьи. Придётся этикет учить, книжки читать…

Паук бросает на меня косой взгляд, на этот раз со смешинкой в глазах, и тянет – теперь уже с отменно неразборчивым речным произношением:

– А то ты не вишь, што энтой даамочке уж есть, с кем по ночам энтикет учить? Я-то паарень крутой, тока поперёк ейнова робаата не попру.

Я, не сдержавшись, расплываюсь в счастливой улыбке: накопившееся напряжение готово воспользоваться любым поводом для разрядки. Шмель ржёт. Даже Каракурт улыбается, и атмосфера в машине сразу становится легче.

– А то что, – Шмель то и дело фыркает от смеха, – боишься, что робот тебе кишки на палку накрутит?

Паук сдержанно усмехается.

– Я так шну, она и саама не промах.

Наши взгляды встречаются, и я замираю, глядя в его глаза. Тёмно-карие. Нет, я понимаю, что моя симпатия сейчас во многом связана с памятью о Дэне, но Паук кажется действительно неплохим парнем. Разговаривал вежливо, не смеялся, что я сплю с роботом. И в общем-то, он симпатичный… Может, если бы мы встретились раньше… А впрочем, понятно, что ничего бы не было. Чем бы я могла заинтересовать крутого парня, который зарабатывает подобным образом? А если бы пересеклись, допустим, где-то в клубе или магазине, то я бы побоялась даже подойти к нему, не то что заговорить.

Так что я отвожу взгляд и отворачиваюсь обратно к дороге. Нет смысла фантазировать, даже если очень хочется психологически отключиться от текущей ситуации. Лучше не терять бдительность. У этих людей – свои цели, у меня – свои.

5.

Съезжаем с шоссе, и вдалеке показываются ворота, преграждающие путь к закрытой территории загородных домов. Я напряжённо кошусь на наёмников. Надеюсь, у них золотые чипы?

Хотя не успела я начать волноваться о пропуске на закрытую территорию, как Каракурт останавливает машину. Точно, оплата. И снова стоим ждём.

А вдруг отец решил обмануть? Или не получил сейф? В голове мелькают варианты один безумней другого. Вдруг мой сейф кто-то нашёл раньше? Хулиганы, которые утащили его прикола ради? Вдруг что-то случилось с замком, код не подошёл по любой невероятной причине?

Время тянется и тянется, каждая минута дольше предыдущей.

От тихого звука слева я аж вздрагиваю, слежу, как Каракурт включает экран браслета, читает…

– Аванс получен. Остальное – лично, когда доставим объект.

От радости улыбаюсь. Так хочется, чтобы поскорее, чтобы уже оказаться там, чтобы всё это уже закончилось и мы с Сином вернулись домой.

Голос-в-голове шипит: А вдруг он не может ходить? Сильно повреждён? Что ты будешь делать?

Но я отмахиваюсь. Решим проблемы по мере поступления. Сегодня мне везёт. Нужно в это верить.

Погружённая в мысли, не сразу замечаю, что между наших с Каракуртом кресел появилась металлическая коробка, реагирую только, когда она ощутимо тычет меня в локоть. С недоумением оборачиваюсь на Паука.

– Браслет. Снимай и клади сюда.

– А. Да.

– Теперь подними рукав. Мне нужен чип.

Зачем? Но я послушно делаю. Паук обматывает мой чип тончайшей прозрачной лентой. На ощупь мягкая и приятно-тянущаяся.

– Растопырь пальцы.

Натягивает мне перчатки из того же тонкого материала. Оказавшись на коже, они обхватывают мягко, но крепко. Внешне не заметны и практически не чувствуются. Сгибаю и разгибаю пальцы, провожу по тыльной стороне ладони – нет, ничего не заметно, держатся.

Тем временем мы уже остановились перед воротами. Каракурт нажимает кнопку, все окна разом открываются. Поднимает левый рукав и прикладывает золотой чип к сканеру, в ответ раздаётся любезное: «Светлого вам дня, господин Киото. Добро пожаловать на территорию ПД-932». Каракурт кивает мне на окно и я, спохватившись, предъявляю чип сканеру с этой стороны. Понимаю, что к чему, только когда автомат приветствует меня как «госпожу Эстебан».

Автомобиль продвигается чуть вперёд, Паук и Шмель тоже прикладывают золотые чипы – «господин Волконски» и «господин Пак» соответственно. Даже жаль, что это не настоящие фамилии, было бы интересно узнать хоть что-то об этих людях.

Через некоторое время сворачиваем направо, на более узкую дорогу, поднимаемся на небольшой холм, и слева, между деревьев, мелькает светлое здание. Однако, не успела я приглядеться, мы уже проехали дальше. Вскоре съезжаем с дороги в лес, машина лениво переваливается на кочках, под шинами хрустит толстый ковёр хвои… Заезжает в укромный уголок между двумя холмами. И останавливается.

А вот моё сердце, наоборот, начинает колотиться в два раза быстрее. Боги милостивые, хоть бы всё прошло нормально. Пожалуйста.

Дождавшись кивка Каракурта, поспешно выскакиваю наружу. Мороз щиплет голую кожу, холодит тонкую одежду, но ничего, я справлюсь. Зато воздух настолько насыщенный, что от пары вдохов голова кружится с непривычки. Такое ощущение, что это коктейль из чистого кислорода и смолянистого аромата сосен вокруг, и шишек, и хвои, и свежести инея, и чего-то ещё восхитительно-лесного. Вот бы Син сейчас был здесь, я бы сказала ему, насколько захвачена этой красотой, и он бы наверняка понял… Ничего, эти люди выглядят уверенно. Они точно знают, что делать. Разберутся в ситуации, и всё будет хорошо. Вскоре Син действительно окажется здесь, рядом со мной, а затем мы вернёмся домой.

Наблюдая, как наёмники достают сумки из багажника – это забавно, но по расцветке сразу ясно, где чья, – спохватываюсь, что нужно успеть покурить, хоть немного успокоиться. А можно? Вдруг нельзя? Пока не запретили, я отступаю на пару шагов, нащупывая в заднем кармане мятую пачку, отворачиваюсь к деревьям и щёлкаю зажигалкой, которая, как назло, опять барахлит. Давай же!

В спину раздаётся насмешливый голос Шмеля:

– Ох ты ж, она ещё и смолит. Ну чисто взрослая, а? – он говорит на пониженной громкости.

Оборачиваюсь. Шмель, у ног которого стоит увесистый рюкзак зелёно-камуфляжной расцветки, достаёт из нагрудного кармана жевательную резинку и отправляет в рот две пластинки. Подмигивает.

– Бросаю. Врач сказал. Хотя иногда, кажется, помер бы за добрую затяжку.

Виновато кошусь на свою сигарету, но Шмель уже отвернулся к Каракурту:

– Что, распечатаешь целочку наконец? Уже, небось, яйца набухли?

Почему-то вдруг кажется, что он говорит про меня – кто тут ещё может быть «целочкой»?! Тревожно оглядываю их, пытаясь понять смысл этой фразы. Каракурт похабно ухмыляется, закидывая на плечо длинную сумку. Замечает мой взгляд.

– Напугаешь нам девушку, сбежит ещё, – отвечает тоже тихо.

Кивает на меня Шмелю, и тот, тоже оценив мой настороженный вид, приглушённо гогочет. Замечаю, что у него не хватает верхнего клыка. Не в этом ли причина шепелявого произношения?

Решив, что они всё же о чём-то своём, отвожу взгляд. Главное, чтобы делали что нужно, а шутят пусть как угодно.

А где Паук? А, вон, отошёл от машины. Что он там делает? Расстелил на земле ткань, опустился на колени и достаёт из большой чёрной сумкой… пистолеты? Нет, то есть я вижу, что это именно пистолеты, но зачем столько? Вытянув шею, стараюсь разглядеть получше. Три пары, ровно разложены у его колен. По краям – два ножа. Также и ещё какие-то тёмные предметы, но отсюда я не могу понять, что это.

Попутно мой взгляд цепляется за Шмеля, который тоже достаёт из рюкзака пистолет, убирает под расстёгнутую куртку. Достаёт следующий. Ещё один. До меня вдруг доходит, что он левша, и все три кобуры расположены справа. Застёгивает куртку. На фоне раскидистого тёмно-зелёного можжевельника его коренастая фигура в сочетании с рюкзаком напоминает мне о виденной у отца фотографии, на которой члены комитета судопроизводства сняты на охоте.

Над ухом раздаётся голос Каракурта:

– Сигарету бросила. Руки просовывай. – Он протягивает мне что-то вроде чёрной кофты с длинными рукавами, материал жёсткий и отливает металлом. – Да не так, боком! Это бронежилет, а не смирительная рубашка.

Ойкнув, разворачиваюсь по-другому, нащупываю рукава – обжигающе-холодные, от чего непроизвольно сжимаю пальцы и задерживаю дыхание, – а сама жадно слежу, что делает Паук.

Потому что он делает что-то странное. Снял куртку, отложил в сторону, на сумку. Оставшись в чёрной футболке и обычном бронежилете без рукавов, неторопливо берёт пары пистолетов и, чуть задержав в руках, симметрично распределяет по ремням разгрузки. Получается по три с каждой стороны – по бокам, на пояснице и на бёдрах. Зачем ему столько? Чтобы не перезаряжать? Рассчитывает, что внутри придётся много стрелять? Эта мысль тревожит. Или они просто для разных целей?

Тем временем Каракурт, закончив затягивать ремешки сбоку на моей странной броне-кофте, отступает к багажнику машины, что-то ищет. Оглядываю себя: размер очевидно велик, на торсе металлическая кофта собралась некомфортными складками, а рукава длинноваты. Выгляжу как пугало. Ещё и неповоротливое. Надеюсь, хотя бы защитит при случае. Почему-то остро чувствуется, что голова – голая и уязвимая. Вот будет смешно, если метким выстрелом мне снесут голову, а бронежилет останется целым, ха-ха.

– Твой позывной будет Моль.

Каракурт берёт мою руку и вкладывает маленький предмет.

– Чего? Какая ещё «моль»?

С недоумением кручу в пальцах телесного цвета наушник, опутанный тонюсеньким прозрачным проводом. Стараюсь размотать, но замёрзшие пальцы плохо слушаются.

Каракурт спокойно отвечает:

– Похожа. Есть возражения?

– Ну… хорошо. Моль так Моль.

Пару секунд посмотрев на мои неловкие старания вставить наушник, Каракурт поправляет его сам – страдальчески вздохнув, – и гладит пальцами по щеке, закрепляя паутинку микрофона.

– Всё? – я аккуратно двигаю челюстью, но аудиогарнитура держится крепко и дискомфорта не доставляет. – Меня слышно?

– Она пока выключена. Потом будет слышно.

Торопливо ищу взглядом Паука: что он делает сейчас? Он на том же месте, но теперь поднялся с колен. Стоит с закрытыми глазами и продолжает делать непонятное: медленно ведёт руками сверху вниз, по очереди берётся за рукояти каждой пары пистолетов, делает небольшую паузу… Ещё и губами шевелит. Молится?

Спустившись до пары ножей на бёдрах, Паук заканчивает это странное оглаживание, очень медленно и глубоко вздыхает – и открывает глаза.

Поднимает куртку и сумку, идёт к нам. Теперь, без мешковатой куртки, очевидно, что он действительно худой. И именно из-за этого кажется высоким – потому что на самом деле он только чуть выше широкоплечего Каракурта.

Заметив мой взгляд, Паук, видимо, понимает его по-своему, потому что спрашивает:

– Дать куртку?

Но я мотаю головой: ещё чего, это неловко, к тому же она для меня огромная, не собираюсь выглядеть бесформенным мешком на тонких ножках. Нужно хотя бы постараться соответствовать их крутой компании. Так что я выпрямляюсь, распрямив плечи, и сжимаю зубы, чтобы не стучали.

Однако, к моему удивлению, Паук не надевает куртку обратно, а забрасывает её в багажник вслед за сумкой. Пару секунд меня одолевает соблазн в таком случае всё же попросить её, но… Нет. Я справлюсь. Моя одежда выглядит даже теплее, чем его футболка.

Мою руку хватают и тянут. Каракурт, который уже накинул капюшон и подтянул на нижнюю часть лица шарф с шеи, ведёт меня в сторону от машины, к деревьям. Остальные следуют за нами – бесшумно. Одна я топочу, хрустя ковром подмёрзшей хвои и ветками.

Остановившись среди сосен, Каракурт разворачивается, подтягивает меня впритык к себе и говорит совсем тихо:

– Краткий курс молодого бойца. Моль, соблюдаешь тишину. Полную! Если мы молчим, ты тоже молчишь. Не можешь идти или что-то ещё – показываешь жестами, ясно? – он заглядывает мне в глаза и веско повторяет: – Только жестами. Нельзя кричать, визжать, хныкать и фоткать себя. Делаешь всё, что мы говорим, мгновенно и без обсуждения. Команда «вниз» – падаешь на землю. Сразу, без раздумий. Поняла? – он смотрит вопросительно, и я мелко киваю. – Хорошо. Вниз.

С недоумением смотрю в его глаза. Сейчас, когда сверху его лицо скрыто тенью капюшона, а снизу шарфом, только глаза и остались. Серо-зелёные.

Неожиданно Каракурт отступает влево, освобождая пространство впереди, куда я – почему-то – падаю. Точнее, я падаю, потому что кто-то сзади ударил меня под колени, также толкнув между лопаток и дёрнув назад руки, которые я непроизвольно попыталась выставить вперёд. В общем, итог такой, что я лежу на холодной земле, уткнувшись лицом в колючую хвою. Запах сырости и чего-то неприятного. Кончик носа болит.

Раздражённо дёргаю руки, но их уже никто и не держит. Неловко поднимаюсь, вытирая нос, оглядываюсь на Паука за спиной. Вот же наглый шварыда! На мой возмущённый взгляд он даже не реагирует, смотрит на Каракурта, снова делая вид, будто меня здесь нет.

А Каракурт произносит наставительно:

– Ты приняла условие слушаться нас. Вниз.

Неуверенно смотрю на землю. Что, прямо так сразу? Теперь у меня колени болят…

Бам! – я снова лежу распластанная, с вывернутой направо головой, и всё кружится от резкой смены положения. На этот раз Паук крепко прижимает меня щекой к земле – с этого ракурса лес выглядит иначе, – и говорит размеренно:

– От этого зависят наши жизни и успех операции. Ты хочешь добраться до своего робота?

Опешив, замираю, уставившись на коричнево-зелёные полосы деревьев. В воздухе кружатся редкие снежинки. Да, со всей этой суматохой я и забыла, зачем мы здесь. Марк вырубил Сина электрическим разрядом, наверняка серьёзно ранил. Холодные влажные колючки впиваются в левую щёку. Держит его в клетке, в ошейнике с транквилизаторами. Джинсы на коленях намокли. «Он не нужен вам целым». Здесь так тихо, лишь ветер шумит высоко в кронах. А выше – клубится облаками огромное серое небо, на фоне которого мы все такие незначительные.

Разглядывая плешивый сосновый ствол, отвечаю:

– Хорошо, я поняла.

Рука Паука отпускает, и я поднимаюсь, на ходу вытирая щёку. Так! Валиться на землю под внимательными взглядами нескольких мужиков – очень глупо, но ради Сина я смогу.

Впереди слева Каракурт уже скучающе опёрся спиной на сосну, и его комбинезон стал такого же серо-коричневого цвета.

– Вниз.

Бухаюсь на землю со всей дури, выбив воздух из лёгких, и шиплю от резкой боли в колене.

Паук наклоняется:

– Повредила?

Морщась, осторожно поднимаюсь на четвереньки, вытаскиваю из-под колена сосновую шишку.

– Нормально.

Протягивает мне руку, помогает встать. Его ладонь тёплая – настолько приятно-тёплая, что хочется обхватить её замёрзшими пальцами и греться.

– Молодец. Лучше ушибить колено, чем умереть.

Каракурт показывает большой палец. Кивнув степенно – я не совсем уж бесполезная обуза, – отряхиваюсь от хвои, а когда поднимаю голову, у сосны уже никого нет. Озираюсь. Исчез. А вот Шмель и Паук неподалёку, лениво-расслабленные, ждут чего-то, так что я тоже остаюсь на месте, собирая с одежды мелкий мусор и ненавязчиво косясь на них.

Я раньше не видела терморегуляцию такой силы, чтобы ходить в футболке по зимнему лесу. Сейчас уже известно, что сильная компенсация по любому параметру опасна, в клиниках отговаривают от желания стать сверхчеловеком, ратуют за умеренность. А раньше, помню, рекламировали модификации посильнее, особенно мужские варианты. Когда я пошла в школу, на каждом углу крутили ролик от популярной сети клиник – про регуляцию болевых ощущений для занятий спортом. На светофоре останавливаются две машины, обе вдруг глохнут и дымятся, из каждой выходит мускулистый владелец со своей девушкой. Один из мужчин принимает красивую позу рядом с дымящимся бампером – давая зрителям понять, что его эффектный рельеф сделан из искусственной органики и годится лишь для подиума. Другой поднимает на руки не только свою девушку, но и вторую, унося восхищённых дам прочь от негодующего «слабака». Идея в том, что с этой модификацией вы сможете тренироваться дольше, накачать мускулы естественным образом, стать неотразимым, а заодно и более здоровым. А потом начались скандалы и судебные разбирательства, потому что, не чувствуя боли, многие люди рвали связки и даже ломали кости. То поколение модификаций запретили, а клинику обязали бесплатно поменять параметры всем пользователям, на чём она в итоге и разорилась.

Интересно, а у Шмеля есть что-нибудь? По сравнению со стройным Пауком, увешанным пистолетами, Шмель – в простой униформе и с рюкзаком – выглядит обычным человеком. Эдаким медным работягой, увальнем, который любит скоротать вечерок за тарелкой спагетти и пивом. Хотя скорее всего, это впечатление обманчиво.

Вздрагиваю от неожиданности, когда в глубине уха раздаётся тихий, но чёткий голос Каракурта: «Охрана соответствует данным, четверо. Блок поставил. Я на позиции».

Наёмники мгновенно подбираются. Паук отвечает, что они поняли, и быстро, но почти беззвучно направляется в глубь леса, от машины. Шмель кивает мне, чтобы тоже шла в ту сторону, а сам замыкает процессию.

Удивительно, но теперь уже не так холодно – падения на землю и праведное негодование по этому поводу разогнали кровь.

Следуя за Пауком, разглядываю отверстие порта в основании черепа, сразу под коротко бритыми волосами. Шея ничего такая…

Вдруг замечаю, что на фоне его беззвучных шагов я, хоть и стараюсь идти тихо, ломлюсь как медведь. Даже Шмель, не отличающийся изяществом, производит меньше шума.

Голос-в-голове мурлычет сквозь зубы: Лета, ты же можешь лучше. Ты ходила на уроки танцев – миллион лет назад, но всё же. Покажи им, что ты способна двигаться более изящно.

А возьму и покажу! Нужно ступать легче и внимательно смотреть под ноги, чтобы избегать веток. Шаг правой. Шаг левой. Если поймать ритм, можно представить, что это танец. Как будто мы все снимаемся в музыкальном ролике. А на припеве у Шмеля непременно будет сольная партия – балетные па с рюкзаком на спине.