До последнего часа

– Я просто узнал некоторые нюансы. Я же разведчик.

– Теперь доволен?

– Даже очень. – Он широко улыбался.

Мне ничего не оставалось делать, как улизнуть во двор, чтобы избежать продолжения разговора.

Соперница

Солнечные лучи отчаянно бились в окно и, пересекая комнату поперек, пытались заглянуть мне за закрытые ресницы, чтобы сообщить о наступлении утра. Сашка, на ходу уминая кусок хлеба, куда-то убежал, сообщив мне, что назначаюсь старшей (кто же тогда был за младшего, если кроме кота в доме никого?).

Я поднялась с кровати, искупала свои ноги в солнечном ручье, который исходил из окна и вливался в светлый квадратик на полу. После знакомства с Михаилом я, наверное, впервые за последнее время заинтересовалась собственной внешностью. Я подошла к большому зеркалу и критически осмотрела себя: что ж, совсем неплохо для голодного времени.

Говорят, у мужчин какие-то свои понятия о красоте. Судя по тому, что они оглядывают девушку всю целиком, значит, – фигура. Я зацепила рукой сзади лишние складки рубашки и стянула потуже. Вроде всё, что положено, было. Если только вот здесь чуть-чуть прибавить… Я повернулась боком. А живот плоский, как разделочная доска. А откуда же ему взяться?

С фигурой разобрались. Что ещё? Судя по опыту, мужской взгляд начинается с ног. Я подобрала подол рубашки повыше, ещё выше. И ещё немного. С облегчением вздохнула: прямые, как струна. Очень уж Михаил не любил, когда у женщин ноги кривые. Для таких, по его словам, юбка до пят – пожизненный фасон.

Размышляя о странных мужских вкусах, я надела платье, заплела две коротенькие тугие косы. Получилось очень похоже на школьницу. Расчесала волосы снова и заколола их шпильками на затылке, оставив на шее небольшие завитки. Так я выглядела намного старше и серьёзней.

Снова обратила внимание на своё лицо. Широко распахнутые карие глаза с чёрными ресницами (пожалуй, не хуже, чем у Михаила), как истинное зеркало души, выдавали всё, о чем я думаю, и мне стоило больших усилий прятать свои мысли от посторонних. Ничем не примечательный обычный нос. Губы небольшие, но полные. Вспомнилось выражение Михаила: «пухлый ротик, похожий на бантик». Какое несправедливое сравнение! А ещё, по его же предположению, пухлые губы – это хорошо, даже в темноте не промахнешься. Так обидно: какие же они пухлые? Обыкновенные.

С недовольным видом всмотрелась в зеркало и рассмеялась. А ведь и правда, когда меня «задевают», мой «пухлый ротик» становится похожим на «бантик», а Михаил, запустив пару шуточек в мой адрес, с удовольствием наблюдает за этим процессом. Только я о нем вспомнила, как услышала позади себя участливый голос:

– К родителям претензий нет?

Я вздрогнула и отскочила от зеркала.

– Подсматривать нехорошо. Мог бы кашлянуть, – проговорила я, слегка заикаясь от неожиданности.

– Я же не больной, – невозмутимо возразил Михаил. – И вовсе не подсматриваю, а веду наблюдение за интересующим меня объектом. Дверь открыта – зайти мог любой. Между прочим, грабежи никто не отменял. Передай это своему «братцу».

Мне было стыдно за свой недавний вид. Мучило сомнение: всё он видел или нет. Михаил, закинув ногу на ногу, с деланым интересом разглядывал книгу.

– Не волнуйся, я не смотрел. Было что-то интересное?

По тому, как он прикусывал губы, стараясь удержать их в серьёзном положении, и разглядывал страницы с перевернутым текстом, я поняла, что он видел всё. Справившись с собой, Михаил сообщил:

– Вообще-то я по делу пришёл. На работу пойдешь. В госпиталь. Я договорился. Будешь за немцами судно выносить, – не удержался он от ехидной реплики.

– Не пойду.

– Брезгуешь?

– За тобой или Сашкой – хоть всю жизнь. За ними – не буду.

– Вот заноза, – вздохнул Михаил, откладывая «недочитанную» книгу. – Уточняю: я не согласия спрашиваю, а приказываю. Будешь сообщать мне номера и расположения частей раненых, рода войск и прочее и прочее и прочее. И слушать, слушать… А потом всё мне – на сортировку.

Он поднялся и направился к выходу и обернулся только у самой двери:

– Только, пожалуйста, будь поприветливее. Надо попасть в офицерские палаты.

Немецкий госпиталь располагался в двухэтажном здании, окна которого выходили на пруд, окруженный аллеей молодых лип с искореженными от взрывов стволами. Трудно представить, что когда-то здесь была школа. Парты уродливой грудой свалены в углу двора, гипсовая фигурка горниста с обломанными руками лежала на дне когда-то красивого, а сейчас заснувшего фонтана, который напоминал большую урну для мусора. Из приоткрытого рта дельфина вырывалась не струя водных брызг, а, скорее, безмолвный крик. На спортивной площадке стояли два танка, обратив свои смертоносные жерла пушек в сторону прилегающих улиц. У входа в ворота и на крыльце расположились автоматчики.

Мне было трудно возвращаться в это здание. Именно в нем размещался наш, русский госпиталь, в котором я успела проработать чуть больше месяца.

Когда началось отступление наших войск, спешно проводилась эвакуация раненых. Машин катастрофически не хватало, и нам, трём молодым медсестрам, было поручено проводить партию ходячих больных на вокзал и проследить за их отправкой. Было дано разрешение уехать с ними, но мы остались.

Возвращаясь, натолкнулись на немцев, которые прорвали оборону и почти беспрепятственно захватили госпиталь. Они быстро навели свой «порядок». Пока самолеты бомбили станцию, новые «хозяева» спешно грузили оставшихся раненых и увозили в неизвестном направлении. В здании слышались женские крики, стоны и выстрелы – добивали тех, кто не смог встать.

Персонал госпиталя заставили убирать трупы и готовить места для новых больных. Тех, кто отказался, расстреляли тут же, во дворе. Мы всё это видели, притаившись в липовой аллее. Когда был убит главный врач, мы, не сговариваясь, бросились врассыпную, на ходу срывая халаты и белые косынки.

Я не была военнообязанной и носила штатское платье, поэтому меня никто не остановил. Добежав до дома, я заперла двери и стала ждать, что за мной придут. Но в тот день чужие на нашей тихой улочке так и не появились. Не было их и на второй день. И через неделю обо мне никто не вспомнил.

Сейчас я должна всё это забыть, будто не было ничего, иначе очень просто сорваться. А ещё надо в госпитале сблизиться с соотечественниками, понравиться начальству и угодить больным. На этот «пустячок» Михаил отвел мне неделю, предусмотрительно заметив, что «козья морда в волчьей стае смотрится эффектно, но неумно».

В госпитале уже работало несколько русских. Они собирались в свободные обеденные минуты в комнате сестры-хозяйки чайку попить и рассказать последние сплетни, которые почему-то уважительно назывались новостями.

Михаил часто приходил меня проведать, внося оживление в женский коллектив. Для каждой он находил слова, от которых хотелось посмотреться в зеркальце. В эти моменты я непонятно почему тихо злилась.

Больше всех он одаривал комплиментами санитарку Танюху, некрасивую, с грубыми, будто вытесанными топором, чертами лица. Вся её привлекательность умещалась в глазах, которые были большими и очень добрыми. Танюха (так её все называли) носила красные туфли на каблучке с оторванным бантиком, которые так не вязались с её нескладной фигурой. Михаил величал её принцессой. Она всякий раз от этого густо краснела и смущенно отмахивалась от его шутливых комплиментов: «Ну уж, скажете тоже… Какая из меня принцесса? Да ещё красавица…»

Изо всех русских, работающих в госпитале, обращала на себя внимание Лиза, или Эльза, как её звали немцы. Это была ярко накрашенная, с выщипанными бровями-дужками высокая статная женщина лет двадцати восьми. Она, несомненно, знала себе цену и смотрела на других свысока, причем курила и высказывалась довольно цинично по любому поводу.

Мне было очень неприятно, что Лиза буквально поедала Михаила глазами. В эти минуты хотелось вцепиться в её шестимесячные кудри и потыкать накрашенной мордашкой о стол. Из-за него наши отношения складывались довольно напряженно, временами перерастая в скрытую войну с переменным успехом. Вчера мы с ней чуть не разругались.

– Вон опять твой красавчик идет, – она первая заметила Михаила из окна. – Что, ему тут медом намазано что ли?

– Так ведь мой, а не твой. Можешь не пялиться. – Я, как могла, держала оборону, выполняя тайные инструкции.

Она презрительно фыркнула:

– Сейчас твой, станет мой. Ты у него не первая и не последняя.

– Бесстыжая ты, Лизка. У тебя хоть капля совести осталась? – вступилась за меня Танюха.

В ответ Лиза громко рассмеялась, продемонстрировав ряд ровных белых зубов:

– Это я-то бесстыжая? А она? – Повернувшись вокруг себя, как бы призывая в свидетели остальных, она уперла руки в боки. – Он ей, между прочим, не муж. И никогда им не будет. Поматросит, да и бросит.

Что ей можно ответить? Когда самой не оправдаться, разве на чужую совесть пальцем укажешь? Вспомнился очень неприятный случай. Я встретилась на улице со знакомым парнишкой «из наших». Он преградил мне дорогу и ехидно поинтересовался:

– Не надоело офицерью подушки взбивать?

Я попыталась его обойти, но он снова встал на моем пути.

– Хорошо ещё своих не сдала. Как таких земля носит? Не спотыкаешься ещё? – участливо поинтересовался он.

Меня в тот момент как плеткой стеганули: значит, так думают и остальные… Мне хотелось крикнуть, что я не та, за кого они меня принимают, что я по-прежнему с ними. Но мне строжайшим образом было запрещёно общаться с подпольщиками. Я резко оттолкнула парня и поспешила прочь. Но подвернула ногу и на самом деле чуть не упала. Сзади послышался довольный смех.

Весь вечер я не выходила из-за своих занавесочек, а пролежала на кровати, тупо уставившись в одну точку. Если бы Михаил пришёл в тот день ночевать, я бы вцепилась в его ненавистный мундир и потребовала, чтобы он на мне фиктивно женился. И то не так стыдно.

С самого утра у меня что-то не клеилось: то я налетела в коридоре на какого-то важного военного из штаба армии, то опрокинула лоток со шприцами, за что мне крепко досталось от старшей медсестры, толстой рыжей тётки, ненавидящей всех, кто чем-либо превосходил её, умом ли, стройностью или просто молодостью. А ещё в конце смены неудачно нагнулась, переставляя коробки с постельным бельем в подсобке, и повредила замок-молнию на юбке.

Укрывшись от посторонних глаз за ширмой, я пыталась его починить. Я торопилась, потому что Михаил предупредил, что сегодня за мной зайдет. Он ждать не любил. А вот и он, узнаю его по голосу.

– Салют заложникам Гиппократа. Где моя киса? Понял, придется ждать.

Сладкий голос Лизы (значит, она тоже ещё не ушла) ответил:

– Зачем она тебе? Чем я не хороша?

Удивительно, но её как подменили. Воркующим голоском (с нами она разговаривала по-другому) она предлагала себя, как на рынке.

Мне было так неприятно это слышать. Что ей, других не хватает? Зачем она к моему-то лезет? Потом одернула себя: какой же он мой? Неизвестно чей.

Чувство неприязни к Лизе усиливалось с каждой минутой. Я очень спешила, наверное, поэтому у меня никак не получалось починить молнию. Меня подстегнул сдавленный голос Михаила:

– Лизонька, что ты как смола-липучка? Задушишь ведь.

После этих слов я оставила попытки ремонта и, надев юбку на себя, просто зашила её нитками через край, одернула кофточку и вышла из укрытия. Но тут же опешила от увиденного.

Михаил, развалившись в кресле и положив ноги на соседний стул, со скучающим видом перелистывал затрепанный немецкий журнальчик. Лиза стояла у него за спиной и заглядывала ему через плечо, наклонившись так низко, что своими волосами касалась его щеки. Она обнимала его!

Я хотела незаметно уйти. Мне было неприятно видеть их вместе. Но почему-то не могла двинуться с места, отказываясь верить тому, что видела.

Лиза мне и раньше не нравилась. Я знала, что она вовсю гуляет с немцами. Но Михаил… Неужели он тоже связан с ней? Я пребывала в полной растерянности. А Лиза бессовестно зазывала к себе моего «жениха»:

– Приходи ко мне в любое время. А лучше переезжай совсем. Я всё для тебя сделаю.

– Даже сапоги чистить будешь? – без особого энтузиазма отреагировал он.

– Буду.

– Спасибочки, я не грязный.

Михаил бросил журнал на стол и резко стряхнул с себя её руки. Лиза, не обратив внимания на грубость, бесцеремонно плюхнулась ему на колени.

– Слезь, дура, раздавишь! – раздражаясь, вскричал он и, спихнув её, поднялся. – Что ты пристала ко мне, как вошь порточная? Зайду, только отвяжись.

Это было явным оскорблением. Но вместо того чтобы возмутиться, Лиза устремилась за ним и повисла у него на плече.

Я никогда не думала, что Михаил так может разговаривать с женщиной, но и не предполагала, что женщина может вести себя так, ковриком выстилаться у ног, забыв про гордость и достоинство.

«Вот так, наверное, и уводят мужей», – размышляла я. А для себя отметила, что замуж за красивых выходить опасно: всю жизнь придется отбиваться от желающих откусить от чужого пирога.

Я решила идти в контрнаступление и показать Лизке, что как бы она ни старалась, она его не получит.

– Пупсик, домой! – бодро скомандовала я голосом дрессировщика.

Лиза резко отпрянула в сторону.

– Ты?.. – растерянно протянул Михаил. – А мы здесь… о погоде…

Было видно, что он никак не ожидал моего появления именно сейчас. Я, не дав им обоим опомниться, по-хозяйски подхватила его под руку и, окинув опешившую Лизу победным взглядом, «заботливо» посоветовала, намеренно подчеркивая разницу в годах:

– Прикрой форточки – от сквозняков в твоём возрасте появляются морщины. Да, чуть не забыла, – бросила ей, направляясь к выходу, – грязную обувь я вышлю по почте.

Оставив опешившую Лизу одну, мы прошли по полуосвещённому коридору, миновали посты и вышли за госпитальную ограду. Михаил на меня как-то странно посмотрел и с шутливым восхищением сказал только одно слово:

– Сильна-а!

Налетевший ветерок обдал свежестью и после больничных запахов показался каким-то нездешним.

Некоторое время мы шли молча, каждый размышляя о чем-то своём. Я думала, что если Лиза так откровенно вешается ему на шею, то сколько по городу ещё таких «Лиз»? Одиноких много…

Если бы Михаил выглядел чуть попроще, мне было бы спокойнее. Я мысленно удлинила и загнула вниз его нос, лицо представила квадратным, волосы – реденькими и рыжими. Я бы его и таким полюбила. А глаза… Нет, глаза мне стало жалко трогать.

Вспомнилось, как Лиза бессовестно обнимала его, а он преспокойно сидел, будто не замечал этого. «Вот как добиваются мужского внимания. Я так никогда не смогу, – с досадой размышляла я. – Зато дурой никто не назовет».

Я искоса взглянула на своего спутника: он сосредоточенно о чем-то думал, не обращая на меня никакого внимания, как будто ничего не произошло.

– А ты, оказывается, имеешь бешеный успех у женщин, – напомнила ему о себе.

Михаил неопределенно пожал плечами:

– И сам не рад. Вывеска виновата.

– Гордишься?

– Чем же? – переспросил он. – Хорошая картина не имеет права гордиться собой – её написал художник. Так и красивый человек получает даром то, чем любуются люди. Но это не его заслуга. И даже не его родителей. Человек рождается не таким, каким его хотят видеть, а каким он задуман свыше. Иногда красота – тяжкое бремя. И не все его выдерживают. А за толпой поклонниц трудно разглядеть любящее сердце.

– А тебе, похоже, нравится такое внимание. Как петух, крылья распускаешь.

Я сама себя не узнавала: завелась, как хорошая машина, с пол-оборота. Михаил посмотрел на меня удивленно, но промолчал.

– Ты к ней ходишь? – задала мучивший меня вопрос.

– Это не то, что ты думаешь. Доступность женщины снижает её ценность. Не люблю дешевые подарки.

– Но ведь принимаешь? – не унималась я.

– Она мне нужна как источник информации, – спокойно возразил он.

Я вспомнила Лизу, сидящую у него на коленях, и ревность захватила меня с новой силой:

– И как ты её получаешь? В обмен на что?

Михаил, не собираясь оправдываться, в ответ хитро сощурил один глаз:

– Это допрос с пристрастием или простая ревность?

Я понимала, что поступаю глупо и потом об этом буду жалеть, но не могла остановиться:

– Неужели тебе нравится этот павлин разукрашенный?

Михаил скривился, как от кислого:

– Если честно, то мне больше Танюха по душе. Бывает фигура, а под ней – дура. Вот смотри, – он легонько тронул носком сапога лежащую на тротуаре жестяную банку из-под ананасового сока, – вроде тоже красивая. А на самом деле, – он с силой пнул банку, и она, противно дребезжа, покатилась по асфальту, – пустая.

– Что же она к тебе лезет? Значит, повод дал.

– Повод дает женщина. Я-то тут при чем?

Я продолжала говорить, что надо было её сразу отшить, чтобы руки не распускала.

Поглощенная разговором и не замечающая ничего вокруг себя, я вышла на проезжую часть и чуть не попала под машину. Михаил вовремя рванул меня за руку.

– Куда ты под колеса лезешь? Ты же не Анна Каренина.

Выслушав его ехидное замечание, я резко вырвала свою руку.

– Зря ты так, – досадливо сказал он. – За нами Лиза идет. Она будет рада, что мы поссорились.

Сзади слышался неторопливый стук каблучков. Чтобы насолить другой женщине, в которой мне виделась нахальная соперница, я взяла Михаила под руку и приклонила голову к его плечу. Он удивленно покосился на меня, затем мягко освободил свою руку, и она скользнула по моей талии.

Я торжествующе посмотрела вслед удаляющейся женщине. Это была не Лиза. Перехватив мой недоуменный взгляд, Михаил пожал плечами:

– Я обознался.

Но у него были слишком честные глаза, чтобы ему поверить.

У ворот дома нас встретил Сашка с пустыми ведрами и, удивленно уставившись на Михаила, спросил:

– А разве ты никуда не идешь?

Михаил непонимающе посмотрел на него, а потом сорвался с места и в три прыжка достиг крыльца. Обернувшись на пороге, спросил:

– Ты мне рубашку погладил?

– Погладил, – ворчливо отозвался Сашка, – и рубашку, и шнурки от ботинок. В следующий раз пусть тебе Наташка гладит. Я вам не Золушка.

Но Михаил уже не слышал, так как был уже в доме. Мне стало интересно, почему он так торопится:

– В самом деле, куда это он?

– На свиданье.

Я ему не очень-то и поверила:

– Да ну тебя, Сашка. От тебя никогда правды не добьешься.

Я прошла вперед и нерешительно остановилась у двери в сенях: стучать или нет? Немного поразмыслив, всё же тихонько постучала.

– Войдите, – прозвучало нараспев в ответ.

Я потянула за ручку двери и, едва перешагнув порог, замерла на месте. Нет, передо мной стоял не Михаил, а совершенно другой человек в элегантном костюме в мелкую полоску, в голубой, под цвет глаз, рубашке. Если бы я его встретила в таком виде на улице, то не сразу узнала бы. Я не сводила с него изумленных глаз: так вот он, оказывается, какой на самом деле! Без ненавистного мундира он мне казался почти принцем. Даже выражение лица было другим.

Я, подогнув ноги под себя, уселась на старую тахту и, не отводя глаз, наблюдала за ним. Михаил никак не мог завязать галстук. Узел получался то слишком широким, то, наоборот, очень затянутым. Вот уж не думала, что с этим у него будут трудности.

– Давай я попробую, – предложила ему помощь.

Он с облегчением согласился и, виновато улыбнувшись, пояснил:

– Надо же, совсем забыл, как это делается.

Я развязала неудачный узел и переделала по-новому, подушечкой, слегка наискосок.

– Тебе такой?

Затем снова развязала и сделала узел треугольником.

– Или такой?

Он всё время старался подглядывать за моими действиями, поэтому опускал голову и, подбородком касаясь рук, мешал мне:

– Пожалуй, второй мне больше понравился.

Сашка, поставив полные ведра в сенях, зашёл в комнату и, удивленно вскинув брови, заметил:

– Ничего себе эксплуатация трудящихся!

Михаил переменился в лице и саркастически поинтересовался:

– Ты сам-то когда-нибудь с галстуком мучился?

– А ты коровник убирал? – невозмутимо парировал Сашка.

– Мне сейчас не до коров. У меня сегодня международный женский день получается. Едва от одной дамы отбился, как уже вторая ожидает.

Вот тебе и раз! Значит, это правда? Для меня он костюм никогда не надевал. А сейчас вырядился для какой-то тётки. Франт несчастный! Я изо всей силы затянула узел на галстуке, да так, что Михаил простонал:

– Наташка, задушишь ведь! Кто тогда будет Родину защищать? – И, ослабив галстук, с неудовольствием добавил: – От вас, женщин, мне одни неприятности. Это мешает работе. Сядь, – и указал глазами на стул.

Я присела на краешек табурета. Михаил, прислонившись спиной к серванту, сложил на груди руки:

– Давай поговорим по-взрослому, чтобы больше к этому не возвращаться. Всё, что я сейчас расскажу, для меня как присохшие бинты отдирать: вроде бы затянулось – и опять по живому. Но по-другому, похоже, нельзя. Я не хочу, чтобы ты меня, настоящего, путала с тем, кого сейчас видишь… – Он помолчал немного, как бы собираясь с мыслями. – В юности я верил в своё светлое будущее. А как же иначе? Родители не последние люди в государстве. Учись – все дороги открыты, мечтай – и будет! Я уже в шестнадцать лет на отцовской машине на даче гонял. Но так было, пока жизнь не вылечила. Так мозги промыла, что я понял: у нас любой, даже самый значительный человек – ничто. Будущее может рухнуть в один миг. Это случилось, когда мама приглянулась одному типу. – Лицо Михаила помрачнело, и ладонь, лежавшая на столе, сжалась в кулак. – Многие считают, что у актрис сочетание красоты и верности невозможно, поэтому маме приходилось всю жизнь защищать своё достоинство от слишком навязчивых поклонников. А когда тот наглец явился к нам домой, отец, как настоящий мужик, спустил его с лестницы. Ночью приехал «воронок». Отца забрали за контрреволюционную деятельность. Я забросил университет и уже собрал чемоданчик – по одному у нас не сажают.

Я слушала его, затаив дыхание, но не удержалась и воскликнула с негодованием:

– Надо было обратиться куда-нибудь, ведь это же несправедливо!

– Куда?! – простонал Михаил – Этот негодяй оказался следователем и стал вести дело отца. Мама могла бы всё уладить, но отец бы ей никогда не простил. – Он помедлил и добавил тихо: – Я, наверное, тоже. Мама никуда не выходила и почти никому не открывала. Это было опасно: во дворе постоянно дежурила незнакомая машина. Самое страшное, что во всём мама винила только себя. Я ходил за ней по пятам, боялся, что наглотается таблеток или откроет газ. Но однажды к нам пришла какая-то старушка, что-то положила на стол и ушла. После этого мама будто ожила. Только подолгу запиралась в комнате и что-то бормотала. Я всерьёз опасался за её рассудок. Но вскоре всё изменилось чудесным образом. Того следователя самого посадили, отца вернули, даже принесли извинения. – Он замолчал и, поколебавшись, вынул из нагрудного кармана небольшой прямоугольный сверточек. – Вот он, старушкин подарок.

Когда Михаил осторожно развернул его, на нас глянули добрые, по-детски чистые голубые глаза седовласого старца с маленькой картонной иконки.

– Николай, – прочитал Сашка полуистёртые буквы. – Как твоего отца.

Мы все трое смотрели на эту иконку, как на чудо.

– Мама давала её мне, когда на фронт уходил. А я, дурак, не взял. Потом сам просил по почте выслать. Обещал вернуть лично. – Михаил осторожно завернул иконку и убрал в потайной карман. – Так что сама должна понимать – с этим не покуролесишь. Обязывает.

Он как ни в чем не бывало подошёл к зеркалу, пригладил волосы и сообщил:

– Мне пора. Дамы ждать не любят, – и обратился ко мне: – Как ты думаешь, галстук не очень ярковат для деловой встречи? Дочь коменданта, секретарша моего шефа, обещала похлопотать о моём повышении. «Унтер» – мелковато для разведчика.

Он подмигнул, вышел и, легко сбежав по ступеням, стал быстро удаляться по улице. Я смотрела ему вслед и никак не могла понять, кто он такой, этот мнимый Михаил Завьялов, если любая подробность его жизни заставляет удивляться.

Жизнь или смерть

Прошло уже около месяца с тех пор, как у меня дома поселились двое из фронтовой разведки. Но я до сих пор не знала, чем они занимаются. Мои постояльцы куда-то исчезали по ночам, а вопросы задавать мне не разрешалось. Считалось, что «чем меньше знает женщина, тем спокойней спит мужчина». И они действительно спокойно спали большую часть свободного времени. Я же была для них будильником, кухаркой и горничной.

Однажды со мной произошёл не очень приятный случай. Когда я будила Михаила, вместо обычного «пора вставать» потихоньку вытащила из кобуры пистолет и, приставив к его лбу, низким голосом, на какой только была способна, грозно скомандовала: «Рус, сдавайс!»