До последнего часа

– Так будет всегда, – гордо расправив плечи, самоуверенно заявила я.

Михаил усмехнулся:

– Не думаю. Сашка всё протоколирует. Сама увидишь. – И властно приказал: – Сядь!

Я, пожав плечами, фыркнула. Только ему в голову могли прийти подобные невероятные идеи. Я-то знаю, что всегда контролирую свои поступки и слова. Пусть и они теперь в этом убедятся. Мне бояться нечего. Я села на место.

Михаил откупорил вторую бутылку и кивнул Сашке:

– Записывай: креплёное, пятьдесят грамм, – протянул мне рюмку с тёмно-бордовым вином. – Пей маленькими глотками. Это хороший портвейн, а не суррогат какой-нибудь.

Я попробовала – горькое. Пить его совсем не хотелось. Но на меня внимательно смотрели две пары глаз. Хотя я не могла никак понять, что же хорошего в этой горькой, пусть даже ароматной жидкости, пришлось выпить и её.

Сашка шутливо предложил Михаилу:

– А может, и нам за компанию? Она одна столько не выпьет.

Но тот сразу разгадал его коварный ход (Сашка, похоже, водку не любил, а хорошее вино просто ещё не пробовал), поэтому строго отрезал:

– Перебьёшься. Экзаменаторам не положено. А то получится: сядем рядом, выпьем вместе и проснемся под столом. У нас же проверка на крепость.

Он налил мне ещё рюмку. Не помню, как я её впила. Помню, Михаил рассказывал какие-то истории, я смеялась… Потом вопросы, вопросы… Мне очень хотелось спать. Я старательно продирала глаза и пыталась делать вид, что всё понимаю. Но даже не сразу заметила руку на своём колене. «Убрать или пусть лежит? Лучше убрать». Голоса стали доноситься до меня, как сквозь сон. Они становились всё глуше и глуше… Вот я уже одна бегу по полю с ромашками. Нет, уже лечу, кружусь и падаю быстро и стремительно. И звенящая тишина…

…Очнувшись и не открывая глаз, услышала:

– Интересная штука получается: сколько бы я ни выпил, я более-менее себя контролирую.

– А перепил – сразу под стол.

– Точно. Минуя стадию откровенности. А девчонку немножко подпоил – и господин.

– Гляди: кажись, живая.

Я лежала на диване, две верхние пуговицы платья были расстегнуты, на лбу лежало мокрое полотенце. Михаил сидел около меня и щупал пульс на руке.

– Ну что? Проспался, юный алкоголик? Никогда не пила, что ли?

Я отрицательно замотала головой.

– Предупреждать надо, милочка. Так и отравить недолго. И так, похоже, перестарались.

Подошёл Сашка:

– Напугала ты нас здорово. Неужели не помнишь ничего?

Я опять замотала головой, она затрещала, загудела, как сотня проводов.

– Хорошо ещё, пробле…

– Вырвало тебя, – поправил Михаил. – А то впору за доктором бежать. Свалилась мне на руки, а в лице – ни кровинки.

Мне стало очень стыдно. Зачем я только согласилась? Я силилась подняться. Михаил остановил:

– Лежи, лежи… Мы уже всё убрали.

Сказать по правде, я чувствовала себя отвратительно, но после его слов мне стало ещё хуже. Что же всё-таки было вместо ромашек?

Немедленно затребовав «протоколы», я поняла, что с помощью ловко спланированных вопросов из меня были выужены такие ответы, что хоть под руки и в гестапо.

Михаил прокомментировал это так:

– Тебя даже бить не надо. Налил рюмочку водки – и беседуй по душам.

Я схватилась за второй листок: на все свои «секретные» вопросы я ответила с подкупающей искренностью. Вот тебе и «ни за что»…

– Я и на другие вопросы получил ответ, – хитро протянул Михаил, – а эти мне были нужны как гарантия честности.

Он ничего не стал говорить, когда подал третий листок, где фиксировалась реакция на подчинение воли. Я, волнуясь, торопливо пробежала глазами: реакция резко отрицательная… вялая… безразличная… и (не может быть!) благожелательная. Я ещё раз прочитала листок, пытаясь вспомнить, как это было…

Помню полную рюмку водки. Я отказываюсь, отказываюсь, пытаюсь её выпить… Меня обожгло. Сашка услужливо протянул огурчик (это была первая и единственная закуска). Что я говорила – не помню. Помню: рука… Я её так и не убрала… Потом… Потом я, кажется, уснула у него на плече. Вот так с помощью водки вместо «так будет всегда» получается «…и господин».

Как ни старалась, я не могла вспомнить остального. Сдвинув брови, я решительно начала наступать на Михаила:

– А теперь скажи честно, зачем ты меня споил? Я не всё помню.

Сжигая в импровизированной пепельнице «а ля консервная банка» отобранные у меня листки, Михаил терпеливо начал объяснять:

– Между прочим, всего лишь напоил. Это был жёсткий, но быстрый способ проверки. Я уже валялся на нарах в особом отделе. Если бы не моя изворотливость и сказочная везучесть, летели бы мои погоны ласточками после пары доносов. У меня с органами просто любовь. – Он демонстративно сплюнул через левое плечо. – Когда ты сказала, что была знакома с энкавэдэшником, я решил убедиться, что ты не «дятел» и «тук-тук» не будет. Теперь вижу – наш человек.

Меня оскорбила подоплека этой проверки. Я же не подсадная и не глупая, чтобы болтать лишнее.

– Сколько можно проверять?! Это жестоко.

– Я не говорил, что я добрый. Я – осторожный. Поэтому живой. Чего и вам обоим желаю. – Михаил опустился на корточки передо мной и заглядывал в глаза, как бы оправдываясь. – Если армия – организм, то мы (то бишь разведка) – глаза и уши; нос, естественно, по части контрразведки – вынюхивать – это их забота; пехота – ноги; мозги – сама понимаешь, кто.

Все это время он помогал себе руками: то складывал биноклем у глаз, то водил себя за нос, то щелкал по лбу и вдруг посерьёзнел:

– А есть ещё, Наташа, внутренние органы. Пищеварения, не иначе. Каждое твоё слово так разжуют, от десяти до двадцати без права переписки, а потом в желудке следственном отделают, что, когда пройдешь весь кишечник лагерей, кроме как в отхожее место не годишься. А воевать кто будет? Одного солдатика прямо с фронта отправили на сибирские курорты только за то, что он портрет, – Михаил поднял глаза на середину стены, где обычно красовались вожди, – криво повесил, а кто-то донёс. И это только маленький фактик. Я ведь не смерти боюсь. Было бы за что. Поэтому, – он озорно сверкнул глазами, – пить тебе нельзя.

Я задумалась. Он нарисовал такую картину, которая сразу не укладывалась у меня в голове.

Мне был прописан постельный режим. Приподнявшись на локте, я с удовольствием наблюдала, как мужчины, засучив рукава, ловко орудовали ножами, кроша лук и нарезая сало. К ужину был обещан шикарный кулеш.

Хмель ещё бродил по моим сосудам, а голова гудела. Но разве можно не быть счастливой, когда после многих испытаний обретаешь относительную безопасность и то долгожданное мужское, ни к чему не обязывающее, но приятное внимание и заботу.

– А ещё один верный рецепт, – Михаил, взяв на себя роль шеф-повара, вполголоса говорит обо мне, растягивая губы в улыбке, – будет ругаться – влить столовую ложку спирта. И её уже не найдешь.

Я лениво отозвалась:

– Пожалуй, я согласна каждый день так напиваться. Голова трещит, но какой уход!

Сашка удивленно вскинул светлые брови и моментально отреагировал:

– Хо! Заявочки от пиявочки.

Михаил с укоризной посмотрел на меня и назидательным тоном, покачивая поднятой финкой с нанизанным на неё кусочком сала, строго проговорил:

– Во-первых, нет ничего более противного, чем пьяная женщина (кстати, ты – приятное исключение); во-вторых и в главных, нельзя пить в сомнительных компаниях, потому что никогда не знаешь, какая по счету рюмка может испортить тебе жизнь.

Я согласно вздохнула и зареклась никогда не пить ничего крепче компота.

Первое задание

На улице темнело, а Сашка всё не возвращался. Через несколько минут наступит комендантский час, а встреча с патрулем совсем не желательна. В этом я убедилась на собственном опыте. У Сашки был ночной пропуск, а у Иринки – нет. И куда она только его увела? Ума не приложу. «Ну и соседушка! О чем только она думает?» – вздохнула я с высоты своих девятнадцати лет и тут же поймала себя на том, что рассуждаю, как старушка со стажем.

Уже вернулся Михаил. Что ему отвечать? Признаться, я его побаивалась как старшего по званию. У меня-то не было никакого, а вот Сашке, похоже, достанется за ненужный риск. Да и мне тоже. Нам всегда попадало обоим. Одному – за дело, другому – для профилактики.

Я не могла обмануть своего командира, но и Сашку подставлять не хотела. Я старательно отвлекала Михаила забавными случаями из детства и угощала картофельными драниками. Я была предупредительной, всё время ласково улыбалась, надеясь: а вдруг не спросит. Но, видимо, перестаралась.

Аппетитно уминая очередной хрустящий драник, Михаил благодушно заметил:

– Тебе бы ещё танец живота станцевать на столе, чтоб я почувствовал себя султаном. На тебя это не похоже. Неспроста… Кстати, – он вытер носовым платком жирный от масла рот и выжидающе посмотрел на меня, – где Сашка?

Я правдоподобно честно пожала плечами:

– Да где-то здесь…

– Ладно, с ним я разберусь. Но ты всё же поглядывай за ним, как бы он второй фронт не открыл.

Я непонимающе переспросила:

– Какой второй фронт?

Михаил нетерпеливо выдохнул:

– Любовный, какой же ещё. Он же не Черчилль. Нам амуров только не хватало.

Я решила вступиться:

– А что здесь плохого?

– Ничего. Я бы, может, тоже за тобой приударил. Но, пока мы в глубоком вражеском тылу, – нельзя.

– Почему?

– Интересная штука получается: если тебе нравится много девушек, ты – свободный человек; если одна – ты влип; но если волосатая бородавка у неё на спине кажется милой родинкой, а кривые ноги волнистыми, – это любовь.

Посмеяться даже над самым серьёзным он умел.

– Так вот, – продолжал он меня поучать, – у влюблённого все мысли сходятся в одной точке – на предмете воздыхания. Может, танкисту это не повредит, но нас двоих не для того сюда забрасывали. Нужен жесткий контроль над собой. Иначе (это как бомба замедленного действия) начинаешь делать глупости. Ба-бах! И тебя нет.

Действительно, Сашка за последние дни заметно изменился. Он почему-то вдруг стал равнодушным к луку, как будто кто-то неведомый ему скомандовал: «Не жри эту гадость! Стоять рядом невозможно». Об этом его не раз просил Михаил, даже иногда демонстративно зажимал нос платочком: «Нас по одному запаху за километр без собак засекут». Но Сашка невозмутимо выкладывал перед тарелкой одну, а то и две очищенные луковицы. Он с таким аппетитом хрупал ими, что мне казалось, он яблоки ест. Они, правда, для окружающей атмосферы более безобидны. А сегодня слишком долго приглаживал вихры перед зеркалом. Даже произвел несколько покушений на дорогой одеколон Михаила.

Всё это было очень странным. Но проверить глубину его чувств невозможно: никакой волосатой бородавки у Иринки просто не было.

Наконец-то ровно в восемь (успел-таки!) заявился сам гуляка. Он тихонько проскользнул через чёрный ход к себе на кухню. Михаил тихо попросил меня:

– Наташ, дай зеркальце.

– Зачем?

– Усы причесать. – Странная просьба, ведь он всегда был гладко выбрит, не оставляя усам никаких шансов.

Михаил взял зеркальце и через него, не поворачиваясь, наблюдал, как Сашка тщательно протер его финку и схватился за зубную щетку, видимо, для отвода глаз.

Продолжая смотреть в зеркальце, Михаил негромко позвал:

– Сань…

Никто ему не ответил, а провинившийся принялся свирепо водить щеткой по зубам. Михаил с едва намечающимся раздражением в голосе гаркнул:

– Санька!

– Ну?.. – наконец-то отозвался тот.

– Гну. Чем занимаешься?

– Жубы чишшу.

– Напильником, что ли? Сначала надо мяса поесть.

– Ы-а…

– А теперь колись: где был и почему у тебя глазки блестят?

– Какие глажки? – Сашка пытался поддерживать разговор, насколько позволял ему набитый зубным порошком рот.

Михаил терпеливо дождался, пока он освободится, и, поставив по стойке «смирно», допытывал. Наконец, Сашка раскололся, что он убил одного немца, нечаянно. Он, то есть Сашка, дескать, не виноват, что тот под руку подвернулся.

Михаил расхаживал по комнате, как по камере, заложив руки назад, отмеряя по три шага в каждую сторону, и нудным голосом поучал:

– Сколько раз тебе говорил: не трогай фрицев. Так нет же, опять лезешь!

Сашка следил за его передвижениями честными глазами, делал невинное лицо и оправдывался:

– Случайно вышло, по привычке… Он же старика какого-то бил наотмашь. Слепого! Я не стерпел… и тихонечко, нежненько, как ты учил… Ну, не мог я это перенести!

– Тогда иди в связисты. – Михаил остановился, вынул начищенный до блеска портсигар и стал как бы примериваться, какую из папирос выбрать, нашу или трофейную. – Тебя старик видел?

– Так слепой же, зуб даю!

Михаил досадливо покосился в сторону Сашки, самостоятельно принявшего команду «вольно», и тот сразу подтянулся.

– Род войск, звание?

Сашка нехотя с гримасой припоминания на лице скользил глазами по потолку:

– Да эсэсовец… Обершарфюрер, кажется. Стал бы я из-за солдатишки мараться.

– Документы взял?

Сашка потупился:

– Нет…

– Да ты спятил, братец! – Возмущенный его халатностью, Михаил вложил выбранную им папиросу обратно и, захлопнув портсигар, убрал его в нагрудный карман. – Завтра из-за этого эссмана, когда тебе кот на печке будет колыбельные распевать, человек тридцать расстреляют, как минимум. Из-за одного жирного фашиста столько напрасных жертв!..

Он был очень рассержен. Сашка, как бы примериваясь к нему, ответил:

– Да не жирный он, примерно как ты. И рост такой…

– Как я, говоришь? – Михаил насторожился. – Что ж ты раньше не сказал, дубинушка? Когда ты его?

– Да около получаса назад.

– Значит, ещё тепленький. Пошли, – поймав мой вопросительный взгляд, уточнил: – Все трое. Возьми. Чистый, – и протянул свой носовой платок, загадочно улыбнувшись на недоуменный взгляд Сашки.

Мы тихо вышли из дома через чёрный ход. Вечер был удивительно тихий. Ни ветерка, ни стона, ни выстрела. Как до войны. Я не знала, куда мы идем, зачем…

Вот и добрались до места. Немец валялся за кустами, широко раскинув ноги. Точно между глаз виднелась дырочка от ножа, как раз на сочленении лобных костей (надо же так попасть!). Брезгливо попинав труп ногами и отметив аккуратную работу, Михаил бросил: «Действуйте», а сам отошёл к дороге, чтобы обеспечить «чистый горизонт». Ему как унтер-офицеру можно беспрепятственно наслаждаться прохладой ночи.

Сашка, присев на корточки, быстрыми движениями расстегнул кожаный плащ, затем, повернув тело на бок, освободил один рукав, другой и, аккуратно свернув одежду, положил на траву. Я с удивлением наблюдала за его действиями. Зачем он это делает?

– Что стоишь, как неживая? – обратился он ко мне. – Помогай. Ты верх или низ?

– Лучше… верх…

Опустившись на колени рядом с трупом, я стала расстегивать пуговицы кителя. Руки не слушались меня, были как деревянные. Сашка стянул ремни, кобуру и убрал к себе документы, а я всё возилась с пуговицами. Я не могла смотреть на это мёртвоё лицо с массивным подбородком, крючковатым тонким носом, открытыми застывшими глазами и дырочкой между ними со струйкой крови. Мне казалось, он смотрит на меня и сейчас схватит за руку. Стало подташнивать.

И тут раздался условленный сигнал. Сашка распластался поперек живота своей жертвы, одновременно пригнув мою голову на грудь немцу. Китель был расстегнут. От соприкосновения с холодеющим, покрытым волосами телом в вырезе рубашки чувство омерзения овладело мной. Я отскочила от ненавистного трупа (не помогли даже пришедшие на ум слова Михаила: «Нет лучше зрелища, чем созерцанье вражьих тел») и отползла метра на полтора в сторону. Меня рвало.

Вдруг кто-то подергал за ногу. Сердце у меня остановилось, но ненадолго. Это был не труп. Это Сашкина рука протягивала мне платок Михаила, который, без сомнения, заранее всё просчитал, даже мою реакцию.

По улице мимо нас проехали мотоциклисты. Стих шум моторов, а сигнала «отбой» всё не было. Что случилось? Обстановка ожидания действовала отягчающе. Вот и патруль. О чем-то поговорили, уходят. Наконец, дан «отбой» тревоги.

Я нехотя вернулась назад. Руки работают проворнее, лишь бы поскорее убраться отсюда и всё забыть. Сорочка и галстук сняты. Остается нижнее бельё. Я умоляюще вопросительно смотрю на Сашку.

– Оставь, – милостиво разрешает он. – Вдруг фриц стеснительный попался.

Кусты зашуршали, и около нас на корточки опустился Михаил.

– Как ты? – спросил он меня.

– Живая, – выдохнула я в ответ. – Только руки трясутся, как у вора.

– Это с непривычки. Сам не люблю с мертвечиной возиться. Тэк-с, посмотрим, что у нас здесь? – Михаил внимательно проглядел протянутые ему документы. – Годится. Сашка, подправь ему портрет, чтоб не узнали.

Меня предупредили, чтобы не смотрела, но я никогда не видела, как подправляют портреты. И тут же пожалела, что не послушалась. Ведь бывает же так: знаешь, что смотреть нельзя, а всё равно хочется хоть одним глазком, в последний раз…

Сашка, ворча себе под нос: «Ох и не люблю я эту мокруху», взял эсэсовца за волосы и два раза с силой ударил головой о лежащий невдалеке камень, превратив лицо в кровавое месиво.

Чтобы не вскрикнуть, я зажала себе рот обеими руками и отвернулась, натолкнувшись на осуждающий взгляд голубых глаз.

– Я же предупредил… – Михаил убрал документы к себе в карман, глянул, как Сашка упаковывает добытые вещички, стягивая их ремнями, и нехотя ответил на мой немой вопрос: – Так надо.

– Это жестоко.

Михаил поднялся в полный рост и, непонятно почему раздражаясь, жестко бросил мне сверху вниз:

– С моим другом они проделали всё это с живым. Тронулись, – скомандовал он и пошёл, пробираясь сквозь хлесткие ветки деревьев, к оврагу.

Он ни разу не обернулся, по звуку шагов зная, что я неотступно иду за ним, что Сашка, спешно забросав немца травой, чтобы не отсвечивал бельем в темноте, старательно тащит огромный узел с одеждой. Так мы и шли молча, изредка останавливаясь по сигналу поднятой руки ведущего и замирая на время.

По возвращении домой узел с трофеями был надёжно спрятан в погребе. Утром мне надлежало всё тайно постирать, высушить и прогладить. А пока мы с Сашком усердно терли руки (а я ещё и лицо) мылом.

После приказа «всем спать» Сашка, казалось, уснул на ходу, по привычке доставив себя по заранее изученному маршруту.

Михаил, пожелав мне спокойной ночи, уже взялся за ручку двери. Но я, отбросив все приличия, легонько тронула его за плечо и тихо попросила:

– Не уходи… Я боюсь одна.

Он немного постоял, раздумывая, потом согласился:

– Хорошо, только возьму подушку.

Ужасные ощущения только что пережитого не отпускали меня. Я, не раздеваясь, легла. Было слышно, как он вошёл, расстегнул ремень, китель, снял сапоги…

Успокоившись, я закрыла глаза. Передо мной сразу же возникла картина с кровавым месивом вместо лица, что называется «во весь экран». Я подхватила подушку и выскочила из-за занавесок, отделявших меня от охранника.

– Ты ничего не подумай… но я лучше здесь посплю, – выпалила я и стала устраиваться на старенькой тахте напротив него.

Михаил посмотрел на меня, как на больную:

– Да спи… ничего я не думаю, – буркнул он и, заложив руки за голову, сладко зевнул. – Мне бы твои заботы.

Я снова попробовала закрыть глаза, стараясь думать о чем-нибудь приятном. Не получилось. «С моим другом они проделали всё это с живым», – нежданно ворвалась мысль. Друга я не знала, но я знала Михаила. Мне представилось, что это его фашисты раздели, а потом… потом лицо, ставшее таким дорогим… большим камнем…

Я, наверное, закричала, потому что, когда открыла глаза, увидела над собой обеспокоенное, но совершенно невредимое лицо Михаила.

– Тебе приснилось что-нибудь страшное?

– Ты…

Он горько усмехнулся:

– Спасибочки. Не ожидал, – приложил свою ладонь к моей голове и задумчиво произнес: – Похоже на нервное перенапряжение. Перегрелась… Не думал, что ты такая… впечатлительная. Вроде и в госпитале работала…

– Ты не уйдешь?

– Куда ж я теперь денусь? Спи, всё будет хорошо.

Всю ночь я металась. Меня мучили кошмары: то я ползала около немецкого трупа, сдирая с него одежду; то он бегал за мной в одном белье, пытаясь схватить; то в меня кидали камнями какие-то хохочущие эсэсовцы с застывшими глазами…

В промежутках между снами я видела лицо Михаила, чувствовала, как он держит меня за руку, гладит по волосам, что-то ласково говорит, и ненадолго успокаивалась.

…Утром разбудил меня удивленный Сашкин голос:

– Ну и голубки!.. Как на картинке.

Я лежала, свернувшись калачиком и заботливо укрытая одеялом, а около меня на полу, обхватив руками колени, примостился Михаил, босой, в брюках и рубашке. Его голова покоилась на подушке рядом с моей.

Мне стало неловко за все мои ночные страхи и причиненное ему беспокойство:

– Я мешала тебе спать. Извини.

Он протер кулаками заспанные глаза, потянулся и, окатив удивленного Сашку озорным взглядом, ответил:

– Я и на ежиках усну, лишь бы ты не орала.

«Банзай»

Я оказалась настолько доверчивой, что все чудачества Михаила принимала за чистую монету. За это он почти по-отечески называл меня «глупышом». А однажды он сделал страшное, по его словам, признание. Оказывается, если бы у него была младшая сестра, он бы хотел, чтобы она походила на меня. Но я от него ждала совсем другого. Но так и не дождавшись, решила действовать сама.

В тот день Михаил пришёл раньше обычного. Он был чем-то обеспокоен. Поделившись со мной опасениями, что начал разговаривать во сне, попросил посидеть рядом с ним с ручкой и листом бумаги, чтобы записать всё, что «вырвется наружу из измученного тела».

Мы условились, что через час я его бужу, и он, блаженно растянувшись на стареньком диване, почти сразу уснул. Минут пятнадцать я раздумывала, ловкий ли это трюк или жесткий контроль над собой? Но потом моё внимание сосредоточилось на его лице.

Оно действительно было красивым, даже, можно сказать, породистым: прямой тонкий нос, брови с изломом, миндалевидные голубые глаза (они сейчас закрыты, но я их прекрасно помню), загнутые длинные ресницы и тонкие твердые губы. Да, пожалуй, будь он артистом кино – его фотографии пользовались бы большим спросом у девчонок. (Этого ещё не хватало!) Мне больше всего нравились в нем даже не глаза, а лукавые искры в них, от которых не спрячешься.

Неужели я в него безнадёжно влюбилась? Нет… Я не хочу. Только потому, что во мне он видел только «кисельную барышню» и «лисичку со скалочкой».

Но теперь он у меня в руках! Я сделала человечка из своего указательного и среднего пальца и, тихонько скомандовав ему: «Банзай!» – отправила на взятие Михаила в плен. Мой человечек прошёлся по его губам, потопал на них за то, что они только и знают, как отдавать приказы и подсмеиваться; взобрался на его нос, перешёл, как по мостику, к глазам, которые никак не хотят замечать во мне привлекательной девушки, взъерошил брови домиком и принялся лохматить волосы, чёрные, как ночь.

Взятие в плен прошло успешно. Противник даже не сопротивлялся, а мирно спал, не проронив ни единого слова. Намаялся бедненький…

И вдруг мне до того стало его жалко! Ведь этот молодой и сильный парень ежедневно рискует собой и может быть замучен по первому подозрению. О том, что то же самое грозит и мне, я не думала. А я ещё и обижаюсь на него…

Неожиданно для самой себя я поцеловала его в щеку. И тут же испугалась своего порыва. Вдруг подумает, что навязываюсь? Но он спал.

Тогда я принялась сочинять его сонное бормотание, включив туда несколько раз своё имя в сопровождении самых нежных прилагательных. Когда, выражаясь языком разведки, дезинформация была готова, принялась его будить. Михаил встал, взлохмаченный и смешной:

– Ну, что я там наговорил?

– Лучше сам читай, а то не поверишь, – сообщила ему равнодушным тоном.

Он стал читать вслух, удивленно поднимая брови:

– Это говорил я?

– Еще.

Он прочитал ещё раз, но уже с выражением:

– Ты довольна?

Я чувствовала себя победительницей. И вдруг Михаил разразился хохотом. Он, смеясь, откинулся назад, потом со стоном ткнулся в листок, лежащий у него на коленях. Немного успокоившись, повернул лицо ко мне и резанул своими лукавинками:

– Грубо сработано. Ты думаешь, я дезу[1] от истины не отличу? Когда записывают за кем-то, то почерк быстрый и неровный, а у тебя все буковки, как на подбор. Но я это сохраню. Ведь это именно то, что ты хотела бы от меня услышать? Так?

– Отдай! – Я попыталась отобрать листочек, но Михаил, ловко увернувшись от меня, запрятал его к себе за пазуху.

Его губы задергались.

– И последний вопрос: Наташенька, как там японцы кричат перед атакой?

– Так ты не спал?! Ты всё это нарочно придумал! – Я поняла, что меня опять разыграли, как ребенка. – Как не стыдно меня дурачить? Ты… ты опять всё подстроил!..