До последнего часа

Дом, где я жила, был небольшой, но уютный. Холодные сени вели в довольно теплую терраску, затем – в просторную горницу, обставленную очень просто: два стареньких дивана, старинный резной комод, стол со стульями, шифоньер и моя кровать, отгороженная ситцевыми занавесками. Больше половины кухни занимала русская печка с лежанкой – любимым местом стариков, детей и кошек. Из кухни вторая дверь выводила в огород. Через неё мы и вошли.

Дома я первым делом скинула промокшую обувь, на ощупь отыскала свечку, и вскоре моё жилище озарилось её тусклым светом.

Михаил, тщательно вытерев ноги, нагнулся, подхватил мой снятый ботинок и просунул руку внутрь.

– Я так и знал! – воскликнул он, глядя на свой палец, торчащий из солидной дырки в подошве. – Они промокли насквозь. Присядь-ка.

Не успела я сесть, как Михаил обхватил рукой мою окоченевшую ступню.

– А ноги-то у тебя леденющие! Ты с ума сошла в тонких чулочках ходить в такую погоду? Застудишься ведь! Снимай!

Он отвернулся, а я, не раздумывая, подчинилась властному требованию и торопливо спрятала ноги под себя, чтобы хоть немного согреться. Михаил вытащил из кармана брюк начатую бутылку водки и, опустившись на корточки около меня, скомандовал:

– Давай сюда свои ледышки.

– И совсем я не замерзла, – ответила ему, слегка постукивая зубами.

– Да не бойся ты меня, – с укоризной вздохнул Михаил. – Я просто хочу избавить тебя от стирки носовых платков, – и нетерпеливо добавил: – Мне силу применять, что ли?

Я осторожно опустила свои продрогшие ноги. Михаил, откупорив бутылку зубами, щедро налил её содержимое себе на ладонь и быстрыми движениями рук растер мне ступни и щиколотки. Ногам стало горячо, и это тепло разлилось по всему телу.

– Как насчет внутреннего согрева?

Я отказалась наотрез.

– Тогда отбой. – Михаил зябко поёжился. – Что-то холодновато у тебя, зря я разделся.

– Экономлю дрова.

– Теперь всё будет: и дрова, и еда, и работа.

Деловито заглянув в терраску и обнаружив там довольно большой сундук, он сообщил:

– Я лягу здесь. От подушки бы не отказался.

– Может, лучше на диване?

– Если девушка живет одна, то между ней и мужчиной должна быть дверь. По этикету положено. Ясно?

– Но там же неудобно, – возразила ему.

– Ты меня уже не боишься? – с притворным удивлением спросил он.

Я засмеялась:

– Могу на всякий случай под подушку скалку положить.

– Нет уж, – усмехнулся он, – лучше по этикету, чем этой штукой по спине.

Подхватив протянутую мной подушку, Михаил направился к двери, у самого порога обернулся с обезоруживающей улыбкой и сказал:

– Спокойной ночи, лисичка со скалочкой.

Ночь спокойной не получилась. Нахлынули воспоминания.

С детства я росла в атмосфере любви. Мне её так не хватало сейчас, когда война выбила почву из-под ног. Кто-то скажет: какая любовь, когда Родина в огне? А если душа в огне? Если ей одной не справиться с нахлынувшим горем, которое одним разом лишила меня всего?

Мои родители были военными хирургами. Вернее, хирургом был отец, а мама – операционной сестрой. С тех пор как наш дом разбомбили, я постоянно была при них, кочуя по железной дороге. Профессию медсестры освоила в санитарном поезде. Уколы училась делать без муляжей, на «живом материале». Поначалу это были пожилые солдаты (в моем представлении тогда «пожилой» – это где-то около тридцати пяти), молодые же недовольно морщились: «Ты к нам лучше без шприцов приходи». Перевязки я делала медленно: осторожно отдирала пропитанные кровью бинты и, подражая санитарке бабе Даше, уговаривала: «Потерпи, миленький, ещё немного осталось». С подачи одного языкастого ефрейтора меня так и прозвали – «миленькая».

А помогать при операциях мне не разрешалось из-за большой впечатлительности. Меня однажды даже валерианкой пришлось отпаивать после того, как я бинтовала сильно обгоревшего танкиста. От отца мне тогда здорово досталось. Отчитал по-военному. «Раненым, – сказал, – твои слезы не нужны, им и так тяжко. Нужна твоя улыбка, радость и тепло. Захочешь поплакать – лучше пой, иначе – ссажу с поезда».

И я пела тихонько. Когда подкатывал комок к горлу, ссылалась на песню, больно, мол, жалостливая. А как можно остаться равнодушной, когда представишь, что вернется домой молодой безрукий инвалид…

Определенно, я не обладала родительским хладнокровием и умением подчинять свои чувства работе. И в кого только такая сентиментальная уродилась?

Как бы тяжело ни приходилось, но мы были вместе, всей семьей – редкое на войне счастье. А потом этот налет… (Я до сих пор закрываю руками уши, чтобы не слышать страшный гул тяжелых самолетов, груженных смертью.) Прямое попадание в операционный вагон… Я в это время была на станции. Когда вернулась – ноги подкосились, и я рухнула на колени. Отец проводил срочную операцию, мама была с ним.

Мама умерла не сразу. Она просила оставить её здесь, чтобы похоронить рядом с отцом. Я тоже осталась и больше никуда не уехала. Дома у меня уже не было, а в этом городке, по счастью, жила моя тётка. Правда, седьмая вода на киселе, а всё же родная душа. Вот и прибилась я к ней, пока её сыновья воевали. Мне чудом посчастливилось избежать немецкого рабства. Тёткин мнимый туберкулез спасал меня и от отправки в Германию, и от нежелательных квартирантов. Волшебные слова «у нас в доме больной туберкулезом» – моментально отваживали нежданных гостей. Но тётка недавно умерла, и я осталась совсем одна.

Когда погибли родители, в моем сердце горела ненависть ко всем, кто говорит по-немецки. Но в какой-то момент мне стало трудно с ней жить.

Помню, мама мне с детства твердила: «Дочка, будь солнышком для других, пусть от тебя идет свет и радость». А какое солнышко с ненавистью и злом? Какая от него радость? Сожжет всё вокруг и только-то.

Мне казалось, что вражья сила набросилась на нас, как дикая свора собак. Но вина-то лежит на их хозяевах, давших команду «фас!». Призвать бы к ответу всех этих «гитлеров» и «гиммлеров», тогда и их злые собаки успокоятся.

Война мне представлялась как мучительная болезнь, которой мы всё расплачиваемся за что-то страшное. Но за что? И как теперь быть?

Когда мама умирала, её последними словами было: «Не потеряй себя». И я изо всех сил старалась сохранить в себе то, что было дорого моим родителям. Как слабый зеленый росток пробивается сквозь асфальт, так и я старалась пройти сквозь страх и ужас настоящего, цепляясь за то хорошее, что ещё осталось в воспоминаниях от прежней жизни.

Вопреки всему во мне таился огромный неизрасходованный запас любви, как сжатая пружина, готовая распрямиться.

Промучившись со своими мыслями, я уснула только под утро. Глаза никак не открывались, даже когда кто-то ходил по дому, по-хозяйски заглядывая во все углы, спускался в подпол и выходил в огород. Окончательно я проснулась от нарочито громкого голоса:

– Всем домик хорош: здесь можно круговую оборону держать – все подступы простреливаются, и место для тайника есть, и скрытно уйти можно. Одна беда: хозяйку придется холодной водой отливать. Сама, похоже, не проснется.

Последние слова заставили меня одеться по-военному быстро. Выглянув из-за занавесочек, я увидела, как Михаил, заложив руки за спину, внимательно рассматривает настенные фотографии.

– Совершенно очевидно, что ты здесь недавно и на птичьих правах. Тут когда-то жили трое взрослых мужчин. У них наследства не осталось? – спросил он, потирая рукой щеку. – Побриться бы не мешало.

Я засуетилась, отыскивая всё, что нужно в этом случае. Пока он брился, я успела умыться, привести себя в порядок и даже переоделась понарядней.

За завтраком мой гость молчал, и я решила завязать разговор:

– Как спалось на новом месте? Не жестковато?

Он задумчиво ответил:

– Нормально. Я и на земле спал. Только до сих пор не пойму, кто мне капитулировал.

– ?!!

– Да белые флаги всю ночь перед глазами маячили. – Он поднял голову, и его глаза полыхнули озорным огнем. – С кружевами.

Заподозрив неладное, я метнулась в терраску. Так и есть: прямо над сундуком, где он спал, на веревочке мирно висели три белые штучки – полный комплект женского белья. Надо же так опростоволоситься в первый же день знакомства! Стащив и скомкав недосохшую одежду, торопливо запихала её в сундук и, розовея от смущения, вернулась.

Михаил спокойно попивал травяной чаек, аппетитно прихлебывая его из блюдечка по-купечески:

– Люблю, когда девушки краснеют, как помидорчик. Румянец тебе, определенно, к лицу, – заметив, что я и так «не в своей тарелке», «успокоил»: – Да ладно тебе, я и увидел-то их, когда головой чуть не задел.

Лучше бы он промолчал! Я-то рассчитывала, что он будет говорить со мной про положение на фронтах, ставить сверхсекретные задачи… А он? Он забавляется, как обыкновенный парень где-нибудь на деревенской гулянке, причем испытывает от этого немалое удовольствие. Кого мне прислали? Постарше что ли не нашлось и посерьёзней? Стоп! Разлетелась… Ведь это меня к нему прислали, и именно он ждал и постарше, и посерьёзней. А вчера я чуть не провалила задание… Он может сейчас уйти. Совсем. Как мне этого не хотелось!

Самым серьёзным голосом, на который только была способна, я спросила:

– Какие будут распоряжения?

Михаил вскинул одну бровь вверх, не ожидая такой быстрой перемены разговора:

– Не спеши. Сначала расскажи о себе поподробнее. У меня время есть.

Я рассказала о потере родителей, как попала в подполье, что его руководитель был обязан отцу если не жизнью, то скорым возвращением в строй после ранения. Меня использовали как хозяйку явки или связную.

Михаил слушал внимательно, с определенной долей участия, но без эмоций, исподволь подбрасывая интересующие его вопросы.

– У тебя кто есть? – прозвучало несколько неожиданно.

– Н-нет.

– Слишком долго думаешь. Кто он? Где он? Если в городе, то его надо срочно куда-нибудь отправить. Я же не могу демаскировать себя из-за какого-то ревнивого балбеса.

– Да нет у меня никого. – Меня задели его слова: почему сразу «балбеса»? Решив, что это прибавит солидности, припомнила незначительный эпизод, совершенно для меня неважный. – Правда, пытался тут один за мной ухаживать. Даже предлагал уехать с ним в последний день эвакуации, но я побоялась.

В глазах Михаила появился интерес.

– Кто же этот Карабас?

– А-а, так… из «органов». Из следственного отдела, кажется, – с беспечным видом приврала я, не подозревая, чем это для меня обернется.

Михаил, к моему удовольствию, удивленно присвистнул и сухо добавил:

– Учтем. А теперь перейдем к главному. – Он стал очень сосредоточенным. – Мне подходит твой дом. Я буду иногда приходить сюда, чаще под вечер. Как у тебя с репутацией?

– До вчерашнего вечера было всё нормально. – Я уже начинала кое-что подозревать.

– Подмочим, – весело подмигнул он и снова стал серьёзным. – А соседям скажешь, что я… занимаюсь с тобой немецким языком, что-то вроде репетитора. Кстати, как у тебя язык?

– Нормально. Но они мне не поверят!

– А мне и надо, чтобы не поверили. Дело в том, – он говорил не торопясь, тщательно подбирая каждое слово, – что мои ночные похождения становятся подозрительными, а неведомые красавицы, которых я якобы навещаю, не дают покоя моему шефу. Короче, мне нужна конкретная женщина и конкретное место, где я бываю, когда в округе стучит рация.

– Я?! – Мне стало смешно. – Ну, какая из меня женщина? Да ещё такая.

Он сделал вид, что не расслышал.

– А вот и человек, который это подтвердит.

Михаил мотнул головой в сторону окна и показал глазами на тщедушного пожилого мужичка в залатанном ватнике и шапке-ушанке, вышедшего в палисадник дома на противоположной стороне улицы.

Возглас недоумения невольно вырвался у меня:

– Дядя Ваня?! Не может быть.

Я инстинктивно силилась вспомнить, не сказала ли ему чего-нибудь «такого».

Михаил вместо ответа утвердительно прикрыл глаза:

– Только не дядя Ваня, а Крот – тайный осведомитель. Мерзкий тип. Очень хорошо маскируется. Поэтому даже для своих ты будешь…

– Немецкая подстилка, – обреченно заключила я.

– О-о… – протянул он. – Какие ты слова знаешь нехорошие. Зачем так грубо? Ты когда-нибудь слышала про свободную любовь?

– А разве такая бывает? Ведь если говорят, что сердце не свободно, значит, оно кого-то любит.

Михаил снисходительно улыбнулся:

– Между нами, девочками, если любят, то сначала женятся. А свободная любовь – это, как у собак, нашкодил и в кусты.

– Ты же меня опозоришь!

– Какая тебе разница, что о тебе люди скажут? Мне вообще любая бабка может в спину плюнуть. Я терплю. И ты терпи. Главное сейчас, что так будут думать и немцы. – Он нахмурился. – Не я тебя выбрал. Не заботься, что о тебе люди скажут, они часто ошибаются. Главный твой судья – совесть. Её и слушай.

Я сидела, насупившись, всем своим видом показывая, что мне эта затея не нравится. Михаил расхаживал по комнате, засунув руки в карманы, и пытался меня убедить в обратном. Его доводы были логичными.

Конечно, работать спокойно у себя на квартире, которую он снимает со своим «другом», невозможно. Несомненно, ожидаемому со дня на день радисту надо где-то жить. Неплохо бы иметь явку, защищенную от обысков и облав, а для этого я должна быть вне подозрений.

– Как ты думаешь, сколько раз в жизни мужчина получает по морде от женщины? Тот парень не успокоится, пока не отомстит. Я его хорошо знаю. Конечно, ты можешь уехать в Германию, – сказал уклончиво, – ты в списках в первой десятке. Я интересовался.

Это был последний аргумент. Пришлось сдаваться. В Германию я не собиралась.

– Что я должна делать?

Михаил оживился:

– Другой разговор. Сразу обрубаешь все связи с подпольем.

– Я почти никого не знаю.

– Такую я и просил. Для меня, – выделив это голосом, дал понять, что не он подчиняется местному начальству, а они оказывают ему содействие, – сведения будешь получать только у Трофимыча. Магазинчик на Пушкина знаешь? Потом всё скажу. Обо мне ни слова. Устрою на работу, познакомлю с «друзьями» – надо тебя «засветить».

– Но, товарищ… – начала я.

Михаил насмешливо прервал на полуслове:

– Какой из тебя «товарищ»? Товарищ – это женщина с веслом и в красной косынке. Я таких не люблю, хотя уважаю. Ты мне будешь подруга, милая. – Улыбка удовольствия скользнула по его лицу. – Я буду называть тебя… кисой. По-моему, подходяще.

– А солнышком нельзя?

– Нет, «солнышко» только для серьёзных отношений.

Я решила не оставаться в долгу и подковырнула:

– Тогда я буду звать тебя пупсиком. Идет? По-моему, неплохо. Даже звучит.

Он недовольно поморщился:

– Всё же лучше, чем «кобель», – припомнил мой недавний «комплимент». – А теперь посмотрим твоё обмундирование.

Михаил открыл шифоньер и критически осмотрел то немногое, что в нем было. Я уже не удивлялась его беспардонности, считая, что так надо.

– Тек-с, гардеробчик бедноват. – Он был явно неудовлетворен осмотром. – Придется потратиться. Жена обошлась бы дешевле.

Он сел за стол и за считаные минуты, нисколько не советуясь со мной, составил список вещей, необходимых для моего респектабельного вида. Затем отметил галочкой то, что достанет он, а мне оставил лишь строчку под названьем «и т. д.», которая, видимо, вмещала всё то, что мужчине покупать неудобно.

Я робко предложила:

– Может, я сама всё куплю?

Михаил покачал головой:

– Женщины используют наряды, чтобы нравиться мужчинам. Мужчина здесь я, поэтому выбирать буду на свой вкус.

– Но ты не знаешь мой размер!

– Мужской взгляд цепкий. – Он лукаво сощурил один глаз, безуспешно стараясь скрыть хитроватую улыбку. Похоже, разговор со мной забавлял его. В конце концов он не выдержал и рассмеялся. – Просто мне легче всё достать. Я ещё вчера обещал, что приодену тебя и подкормлю. Твоё дело: чистота в доме, обед на столе и ангельское терпение – я не подарок. А выглядеть должна на все сто. Пока все.

Через два дня прибыл радист, круглолицый светловолосый паренек, примерно моего возраста. Появившись во дворе неожиданно, налетел на меня, как вихрь, чуть не сбив с ног, и радостно заорал над ухом:

– Сеструха! Наконец-то я тебя нашёл! Мне говорили, что ты померла, но я всё равно не верил.

Он всхлипнул так натурально, что я подумала, что этот человек просто обознался. Тут паренек подхватил меня и закружил:

– А ты вот она – живая!

Я была просто ошарашена:

– Да отпусти меня, наконец! – И принялась стучать кулачками по его спине.

Соседи, встревоженные громким разговором, высунулись в окна и приоткрытые двери. Соседская дочь, семнадцатилетняя Иринка, с любопытством разглядывала моего «братца», взобравшись на чурбаки по ту сторону забора.

Я попыталась вырваться от самозванца, но прекратила сопротивление, едва он прошептал:

– Сестренка, веди в дом. Спектакль затянулся, – затем осторожно опустил меня на землю, развернул за плечи в сторону дома и легонько подтолкнул в спину. – Вперед.

У порога нас встретил Михаил, всё это время он наблюдал за нами:

– Ну, ты артист! Я чуть не прослезился. – Они обнялись. – А ведь до последнего думал, что забросят какую-нибудь девицу. Я с одной-то замучился, – кивнул на меня. – А они, видишь ли, расщедрились – тебя прислали. – Обращаясь ко мне, с удовольствием пояснил: – Это и есть наш радист-шифровальщик. Мой старый друг.

– Александр. Можно Саша, – коротко представился тот.

– Лучше попроще, – поправил Михаил, – нечего перед родственником ножкой шаркать.

Сашка улыбнулся широко и добродушно:

– А сестрёнку мне подобрали похожую, не придерёшься, – он одобрительно оглядел меня, – такая же светленькая. Хоть бы познакомил.

Михаил мне не дал и рта раскрыть:

– Наташа, да не наша.

– Понял, не глупо́й.

Расспросив радиста о месте и времени приземления, Михаил критически осмотрел его внешний вид, обошёл вокруг, зачем-то пощупал одежду, принюхался, нет ли запаха дыма от костра.

– Всё бы ничего, – оценил он, – но с такой рожей только в институт поступать. Изобрази что-нибудь попроще и расскажи, как здесь оказался.

То, что Михаил назвал «рожей», в действительности было довольно симпатичным лицом с тугими щеками, маленьким ровным носом, пухлыми губами и ясными серыми глазами. Мы с ним, и правда, были чем-то похожи.

Сашка тут же «изобразил» на лице простоватое выражение, поскреб пятерней давно не стриженный затылок и, смущенно переминаясь с ноги на ногу, промямлил свою легенду.

– Почему не работаешь? – допрашивал Михаил. – Больной или хитрый?

– Больно-хитрый, – парировал тот, – могу справку показать.

Сашка порылся в карманах и достал измятую бумажку с неровным масляным пятном посередине. Брезгливо покрутив в руках «документ», Михаил расхохотался:

– А тебя видели, когда справку писали? С таким диагнозом только на каталке возить. Ты же аж пышешь отменным сибирским здоровьем!

Сашка на самом деле был хоть и невысокого роста, но крепкий и коренастый, как молодой дубок.

– Ладно, – похлопав его по плечу, сказал Михаил, – я тебе новую достану. Только ты бы это… постригся или усы приклеил, а то за барышню примут – хлопот потом не оберешься.

– Вот хохол у тебя состригу, тогда приклею, – беззлобно ответил на дружескую подначку Сашка.

– Тогда, может, по маленькой? За встречу. А? Ты как?

Сашка помотал головой:

– Не хочу. Я бы лучше отдохнул – больше полутора суток не спал. Если хозяйка не возражает…

Не дожидаясь ответа, он прошёл на кухню, буркнув коту: «Подвинься, полосатый», взобрался на печь, с наслаждением вытянулся и сразу уснул.

Михаил подошёл к нему, заботливо поправил свесившуюся руку и любовно, почти по-отечески, смотрел в его юное лицо, ещё не тронутое бритвой. Оно, казалось, жило своей особой жизнью: то хмурилось, напряженно сдвигая брови, то озарялось светлой довоенной улыбкой.

– Он же почти мальчик! – воскликнула я тихонько, чтобы не разбудить.

Михаил перевел на меня взгляд, означающий «кто бы говорил», и спокойно пояснил:

– Этот «почти мальчик» любого «почти дядю» в своём деле за пояс заткнет. Он в шестнадцать лет на фронт удрал. Его отловили уже во втором эшелоне. Я взял его под своё крыло. Он мне как младший брат. Пусть поспит. Теперь все в сборе. Пора попортить немцам нервишки.

Проверка на крепость

С появлением нового жильца за несколько дней решились многие проблемы, ждавшие мужской руки. Повязав косынку по-пиратски, Сашка починил крышу, и мне теперь не придется дежурить с ведрами в дождь. Дрова были переколоты и убраны в сарай, забор отремонтирован. Но, когда Сашка заявил, что мог бы подправить просевший фундамент дома, если удастся раздобыть цемент, я уже не сводила с него восхищенных глаз:

– Вот ты, оказывается, какой мастеровой!

Умываясь холодной водой и с удовольствием пофыркивая, Сашка пояснил:

– Я ж деревенский, да ещё многодетный. Пятеро нас у матери осталось, а было семь. Дел всегда по горло, а погулять охота. Вот и приходилось всё успевать.

Обычно неторопливый, в работе он становился азартным и расторопным, будто стремился побыстрее закончить дело (но так, чтобы не переделывать) и, растянувшись в теньке, подремать часок-другой.

– Мал золотник, да дорог. – Он не стал договаривать до конца, так как за его спиной выросла высокая фигура.

– Продолжай, продолжай, – с едва заметной интонацией уязвленного самолюбия разрешил Михаил.

Пока он жил у меня, он не забил ни одного гвоздя. О чем-то думал сосредоточенно и делал одному ему известные пометки на бумаге. Вот уж правда: у кого голова лучше работает, а у кого – руки. У Сашки были широкие, жесткие от постоянных мозолей ладони с коротковатыми пальцами – привычные к постоянному труду руки. Он с детства учился столярничать, и после первого знакомства с молотком левый мизинец остался изуродованным.

У Михаила руки были с длинными пальцами, не очень широкие в ладони и не такие огрубевшие, как у Сашки, но сильные. По рукам было видно, что топор и лопата – не для него, а вот шею сломать – всегда пожалуйста.

– Пойдём, бриллиант суррогатный, – миролюбиво предложил Михаил, – дело есть.

Они вернулись в дом, а я сначала убрала мусор, оставшийся после мужской работы, и вошла в горницу. За столом, как на старинной фотографии, чинно сидели мои жильцы, а перед ними стояли три бутылки: две – с вином, одна – с водкой. Я предложила:

– Может, закусить чего?

Михаил отрицательно мотнул головой и указал глазами напротив себя:

– Садись.

Я послушно присела по другую сторону стола, удобно устроив ноги на перекладине, и приготовилась слушать. Михаил, разглядывая свои руки и не поднимая на меня глаз, начал неторопливо излагать суть дела:

– Видишь ли, тебе придется бывать там, где пьют. А пьяные компании не любят трезвых. Поэтому надо четко знать, когда ты теряешь контроль над собой. Сегодня мы определим пограничную рюмку. Это надо для нашей общей безопасности.

Я сначала хотела признаться, что никогда ничего не пила, но передумала. Хотелось показаться взрослой. Михаил подвинул мне бумагу и карандаш:

– Напиши три вопроса, на которые ты никогда бы мне не ответила. Только честно.

Я написала и протянула листок обратно. Он пробежал глазами и улыбнулся:

– Годится. К вечеру я получу ответы на всё.

Я отрицательно покачала головой:

– Ни за что.

– Увидим, – проронил он и протянул мне другой листок. – Это вопросы, на которые ты должна ответить по легенде и ни слова правды.

У него был третий листок, но мне его не показали. Сашка достал тетрадь, взял ручку, всем своим видом показывая: «Я готов».

Михаил налил мне рюмку вина. Я отпила глоток: вкусное, легкое. Он жестом показал, чтобы выпила всё. Я ощутила приятную теплоту в горле. Михаил поднялся, обошёл стол и сел рядом, развернувшись ко мне вполоборота. Налил ещё столько же и продиктовал Сашке:

– Пиши: полусладкое, сто грамм.

Заскрипело секретарское перо, и посыпались вопросы. На свои я отвечать отказалась, по легенде – всё без запинки. И вдруг Михаил решительно положил свою руку мне на колено. От неожиданности я оторопело вытаращила глаза насколько могла и возмущенно запротестовала:

– Что это значит?! Убери немедленно!

Он не сдвинулся с места, и когда я резким движением сбросила его руку, невозмутимо положил её на то же место. Я, пораженная наглостью, со всего размаха влепила ему звонкую пощечину и выскочила из-за стола. Михаил, поморщившись, продиктовал:

– Пиши: реакция соответствует норме, резко отрицательная с применением грубой силы, эмоционально ярко окрашенная.

Совсем сбитая с толку, я потребовала объяснений. Михаил устало вздохнул:

– Не обижай меня нелепыми подозрениями. Это всего лишь проверка контроля над собой. Если позволено это – позволено всё. В данном случае меня интересует, на какой стадии произойдёт подчинение чужой воле.