Смерть в Рябиновой горке

Даша бежала по аллее парка, стараясь делать это в одном темпе, без рывков и ускорений, так было проще контролировать дыхание. Пока ей никто не встретился – выходило, что она бегает здесь совершенно одна, но это девушку не пугало.

«Надо сюда с фотоаппаратом прийти как-нибудь, – думала она. – Зря, что ли, тащила его? А тут такие красивые виды, аж дух захватывает! Зимой можно будет снимки рассматривать, это меня всегда мирит со снежными пейзажами за окном».

Фотографией Даша особо не увлекалась, но хорошую фотокамеру имела, даже научилась довольно сносно с ней управляться, чтобы по мере необходимости устраивать для Элеоноры фотосессии, не прибегая к услугам фотографов. Капризная Элька терпеть не могла посторонних, страшно не любила позировать и плохо понимала требования, которые выдвигали фотографы во время работы. Она быстро уставала принимать позы, ее раздражал яркий свет, щелканье затвора, смена фонов – словом, примерно все, что сопровождает профессиональную фотосессию. С Дашей же ей всегда было проще – та заранее продумывала несколько композиций, готовила необходимый реквизит, выставляла свет, и все, что требовалось от Элеоноры – просто в назначенное время встать или сесть перед камерой и несколько раз задержать дыхание или улыбнуться. Возможно, Дашины снимки проигрывали тем, что мог бы сделать настоящий профессионал, но Элеонора на них нравилась и себе, и издателям, а еще все это не требовало дополнительных денежных вложений, и все были довольны.

Мысли о фотокамере увлекли Дашу, и вдруг она резко остановилась, зацепившись взглядом за что-то знакомое. На скамье справа от нее сидел рыжеволосый парень в белом свитере с расстегнутым воротом и, держа перед собой фотоаппарат, делал один снимок за другим.

– Ну, что же вы остановились? – чуть недовольно спросил он, поднимая взгляд на Дашу. – Вы так красиво двигались, камера только-только начала ловить вас и фиксировать позы – и вдруг… – недовольство сменилось разочарованием.

– А вам не кажется, что фотографировать человека без его согласия слегка незаконно? – спросила она.

– Я делаю это не с коммерческой целью и даже не для того, чтобы в соцсетях выкладывать.

– А зачем тогда?

– Люблю все красивое, – просто ответил незнакомец. – Меня, кстати, Арсением зовут, а вас?

– Даша, – произнесла она и вдруг поняла, кто это.

Фотографа Арсения Жучкова в городе знали довольно хорошо, его работы часто можно было увидеть в местной газете или на фотовыставках ко дню города.

– Извините, что я вам нагрубила, – добавила Даша.

– Вовсе не нагрубили, все правильно. Я должен был спросить разрешения и спросил бы, когда б закончил снимать, а теперь… – Арсений расстроенно махнул рукой. – Такие кадры пропали…

– Я здесь часто бегаю, – произнесла Даша, почему-то чувствуя вину. – Можем договориться и попробовать еще раз, если вам это так нужно.

– По заказу не получится, – вздохнул Арсений. – Это же как импульс, как озарение – вот рябиновая аллея, солнце встает, и в луче вдруг появляется девушка-бегунья… спонтанно было, как удар, понимаете? – Он вскинул руку и бросил взгляд на довольно старые часы на потертом кожаном ремешке. – Ух ты… опаздываю, извините, – он поднялся. – Может, еще увидимся, Даша.

– Может, – машинально отозвалась она и еще долго смотрела, как он удаляется по аллее, закинув на плечо кофр с фотокамерой.

Полина

Старенькие «Жигули» остановились возле утопавшего в рябиновых кустах домика. Полина завороженно смотрела на красные гроздья, практически скрывавшие начавшую желтеть листву, – это было волшебное зрелище, заставившее ее вдруг вспомнить себя совсем маленькой. Вот на этой скамейке они с Виткой сидели, болтая ногами, и грызли семечки из большого подсолнуха, сорванного для них теткой в огороде. Полине даже показалось на минуту, что она ощущает вкус тех семечек – молочный, мягкий… Она зажмурилась и услышала, как сидевшая на переднем сиденье Виталина расплачивается с водителем, а он предлагает свои услуги, если нужна будет машина для поездок по городу:

– Вот я вам карточку дам, там мой телефон, звоните, не стесняйтесь. Меня Максимом Дмитриевичем зовут.

– Спасибо, – ответила сестра и высунулась между сидений. – Поля! Поля, ты уснула? Приехали!

– Нет, я не сплю, – ровным голосом отозвалась Каргополова и открыла дверку.

Когда машина Максима Дмитриевича скрылась в переулке через три дома, Полина, бросив взгляд на сестру, стоявшую рядом, спросила:

– Ты ключи-то взяла?

– Да… – Виталина сделала пару шагов, опустилась на скамейку и вдруг подняла ноги, сделала пару движений, как будто пыталась поболтать ими в воздухе. – А уже не получается как в детстве. Скамейка, что ли, в землю вросла?

– Или кто-то стал ростом метр семьдесят пять, а не метр, – отозвалась Полина. – Ты тоже помнишь?

– О чем? – не поняла сестра.

– Ну, как сидели вот тут и подсолнух шелушили? – Полина устроилась рядом и тоже подняла ноги.

Виталина кивнула:

– Помню. Огромная такая головка была… руками не обхватишь… ты еще брюки спортивные соком уделала, мама ругалась потом… Поля, может, мы зря приехали сюда? – вдруг спросила она, поворачиваясь и беря сестру за руку.

– Вита, ну теперь-то что уже? – Полина накрыла ее руку своей. – Нам все равно пришлось бы сделать это рано или поздно. Так давай покончим со всеми формальностями и…

– И что? – перебила Виталина. – Что будет потом?

– А что захотим, то и будет, – пожала плечами Каргополова.

– И ты думаешь, что нам удастся избавиться от воспоминаний?

– Каких, Вита? Про подсолнух?

– Поля, ты ведь понимаешь, о чем я говорю! Мне кажется, стоит нам войти во двор этого дома, и на нас обрушатся воспоминания, от которых мы уже не сможем избавиться и которые что-то сломают в нашей жизни, – Виталина обхватила себя руками, как будто замерзла и пыталась согреться. – Может, уедем, пока не поздно?

Полина вдруг рассердилась:

– Слушай-ка, моя дорогая! Ты, значит, сорвала меня с работы, заставила ехать сюда, а теперь сидишь и прикидываешься маленькой девочкой, которую пугает прошлое! А что, скажи мне, такого ужасного в нашем прошлом? Или в прошлом наших родителей? Если хочешь знать, в жизни вообще мало такого, что нельзя пережить! Уж если мы похоронили папу и маму, а сами при этом с ума не сошли и продолжаем жить, то вот поверь – я не представляю, что еще должно случиться, чтобы я испугалась!

Она встала со скамейки, вынула сигареты, закурила, открыла дверцу палисадника и вошла, оказавшись в зарослях рябины и кустов уже давно отцветших пионов.

«Странно, как они вообще растут в такой тени? – почему-то подумала Полина, разглядывая кусты. – Я, конечно, не цветовод, но где-то читала, что пионы свет любят».

Судя по всему, кто-то даже после смерти тетки ухаживал за ее цветами, а потому тут царил идеальный порядок. Почему-то на память сразу пришла женщина, встреченная ими на пристани, утверждала же, что близкая подруга.

– Витка, а ты не говорила мне… от чего тетя Лида умерла? – спросила Полина вслух, и сестра отозвалась:

– Сердечный приступ. Упала прямо в огороде, когда остатки снега с теплицы сбрасывала, соседка видела, наверняка эта… с пристани… Ну, «Скорую» вызвала, но было поздно. Кажется, раньше такое называли «разрыв сердца».

– Значит, быстро умерла, не лежала… – задумчиво произнесла Полина. – Легкая смерть.

– Что ты несешь, Поля? Как вообще смерть может быть легкой?

– Забыла, кем я работаю?

– Ой, вечно ты…

– Вита, а мы долго еще будем у ворот топтаться? – спросила Полина, выходя из палисадника и накидывая на две штакетины скрученную в колечко проволоку. – Я бы, если честно, уже и поела бы, и даже прилегла – всю ночь не спала, дела готовила к передаче. А нам ведь и в магазин еще надо, продуктов купить, то-се… и, заметь, мы не знаем, где тут это можно сделать.

– Тут существует такая же служба доставки, как и в Хмелевске, чтоб ты знала. – Виталина принялась рыться в сумке и вскоре извлекла из нее связку ключей. – Вот… только… ты давай сама, а? – она жалобно посмотрела на Полину и протянула связку ей. – Поля… ну, пожалуйста…

– Да что ж тебя тут так развезло-то, не понимаю? – забирая ключи, заметила Полина. – На тебя совсем не похоже.

– Не знаю. Сама не могу понять, даже странно. Но я почему-то начала бояться ровно с той минуты, как мы эту ненормальную тетку на пристани встретили, – Виталина дернула плечом.

Полина со вздохом подошла к воротам, вставила ключ в скважину и повернула. К ее удивлению, ворота не заскрипели, открылись мягко и плавно.

«Надо же, а мне казалось, что такие обязательно должны издавать противный звук», – подумала она, входя во двор и бросая дорожную сумку на крыльцо.

Двор тоже выглядел ухоженным, как будто по нему совсем недавно прошлись с метлой и граблями; дорожки, выложенные плиткой, чистые, даже в клумбах вдоль фундамента высажены цветы – шафраны и какая-то мохнатая зеленая травка.

– Слушай, Витка… – повернулась Полина к стоявшей сзади сестре. – А тебе не кажется, что тут как-то… слишком ухоженно, нет? А уже полгода никто не живет, между прочим.

– Поля, я тебя умоляю, не нагнетай! – взмолилась та. – Я и так на грани нервного срыва, уже вообще ничего не хочу – ни дома, ни наследства, только убраться отсюда поскорее.

– Так на кой черт ты вообще все это затеяла тогда? И меня еще подключила? Надо было отказаться, и все.

– Да я только из-за мамы… ну, тетя Лида все-таки ее сестра…

– Ну, так и прекрати тогда тут из себя нежную ромашку строить! – велела Полина, стараясь понять, какой из ключей на связке отпирает дверь в дом. – Что-то в Хмелевске ты таким тоном не разговаривала, орала на меня еще… а, вот этот. – Она наконец нашла нужный ключ и вставила его в скважину.

В нос ударил резкий неприятный запах, и Полина даже потрясла головой – ей на секунду показалось, что она не в доме тетки, а на месте преступления, потому что запах этот был уж очень знаком.

– Чем так пахнет? – прогнусила сзади сестра, зажавшая пальцами нос. – И почему тут так темно, а?

– Ставни же закрыты, – отозвалась Полина, чувствуя, как внутри что-то нехорошо заныло. – Ты пока выйди-ка во двор, – велела она.

– Зачем?

– Витка! – Полина слегка повысила голос. – Я попросила – выйди пока во двор и ни к чему руками не прикасайся. Иди, быстро!

Виталина, не задавая больше вопросов, повернулась и вышла во двор, а Полина двинулась в комнату. Там запах стал сильнее, а темнота не такой кромешной, сквозь ставни все-таки пробивался дневной свет. На полу рядом с диваном у левой стены что-то темнело – что-то, напоминавшее то ли кучу тряпья, то ли плотно набитый мешок, но Каргополова уже знала, что это впечатление обманчиво. Сладковатый отвратительный запах абсолютно точно указывал на то, что рядом с диваном лежит труп.

Евгения

– Да зачем вам самой-то ехать? – Горицкий поморщился и принялся складывать бумаги в потрепанный портфель. – Не доверяете, что ли?

– Почему? Доверяю, вы один из опытнейших следователей. Но что-то мне не нравится тенденция – второй труп в запертом наглухо доме. Так что, Вячеслав Викторович, придется вам потерпеть мое присутствие. – Женя набросила плащ и сунула в карман мобильник.

– Я не к тому сказал, что не хочу работать с вами. Просто дело об убийстве в доме Монгола вряд ли как-то связано с обнаруженным сегодня телом.

– Откуда такая уверенность?

– Ну, подумайте сами – у Монгола мы нашли труп сидельца, что логично, и наверняка проживал он там с ведома Монгола, просто тот по какой-то причине не хочет, чтобы об этом стало известно и нам, и наверняка Железному. – Горицкий тоже надел куртку и взял свой потертый портфель. – А тут… ну, забрела какая-то шальная бабенка в заброшенный дом, а на нее кто-то напал.

– Нет, не соглашусь. – Женя шла по коридору, стараясь успеть за широко шагавшим Горицким. – Дом не заброшен, а просто пустовал, хозяйка умерла шесть месяцев назад, тут все чисто, сердечный приступ. А этот труп сегодня обнаружили приехавшие смотреть дом наследники. Убитая, кстати, не бродяжка, если верить приехавшим на место сотрудникам полиции, а вполне нормальная женщина, хорошо одетая и без признаков разгульного образа жизни.

– Это ж как они определили? – рассмеялся Горицкий, открывая входную дверь и пропуская Женю вперед.

– Шутите?

– Шучу. Тогда вдвойне непонятно, что она там делала. Может, тоже наследница какая?

– Сейчас мы это выясним. Я попросила, чтобы обнаруживших труп пока не отпускали, хочу сама поговорить. Участковый на месте?

– Вроде вызвали, – Горицкий распахнул перед ней дверку машины. – Если честно, надо бы начальнику полиции хвост накрутить, у него совсем сотрудники мышей не ловят в последнее время. А Овраги вообще превратились в серую зону.

– Можно подумать, это произошло только вчера, – заметила Женя. – Насколько я понимаю, так было всегда, с того момента, как сюда вернулся после отсидки Железный. И теперь по традиции никто его не трогает и в его владения не вторгается. Так что нынешний начальник полиции ни при чем, если уж честно. А вот насчет того, что участковые на «земле» плохо работают, совершенно согласна. Как можно контингент не знать? У нас не так уж много бывших осужденных, не настолько сложно всех в лицо запомнить!

Горицкий крякнул, пытаясь удобно развернуться на переднем сиденье и сесть так, чтобы разговаривать с Женей, видя ее реакцию:

– Это вы про до сих пор неопознанный труп из дома Монгола?

– Да. Какой-то человек-невидимка – ни прошлого, ни настоящего у него нет.

Машина остановилась у дома, ворота которого были распахнуты настежь и во дворе суетились люди. Женя поморщилась:

– Ну вот что это за ярмарка на месте происшествия? Почему не оцеплено и зрителей как в балагане? Затопчут же все сейчас!

Она не успела выйти из машины, как Горицкий с несвойственной ему прытью уже оказался во дворе и что есть сил заорал:

– А ну, все посторонние вон! Сержант! Немедленно наведите порядок, не мешайте работе опергруппы!

Женя даже слегка опешила – за все время совместной работы она никогда не слышала, чтобы Горицкий повышал голос. Он всегда был медлительный, степенный, с размеренными движениями и мягкими интонациями в голосе, имел вид слегка старомодный, но очень элегантный, что в их городе смотрелось довольно экстравагантно. А про его потертый портфель ходили легенды, да и Женя видела подобные только в старых кинофильмах. Однако она знала, что портфель этот служит Вячеславу Викторовичу чем-то вроде талисмана – он принадлежал его отцу, который тоже всю жизнь отработал следователем и даже участвовал в молодости в раскрытии громкого всесоюзного дела о взятках в тогдашних союзных республиках.

Через несколько минут все любопытные из двора были выставлены, натянута ограничительная лента, а перед ней встал тот самый сержант, которому Горицкий велел навести порядок.

– Ну, вот теперь хоть на что-то похоже, – пробормотала Женя, выбираясь из машины. – Эксперт работает? – обратилась она к сержанту, и тот кивнул.

– Да, она в доме. И женщины, что труп обнаружили, тоже там, я их в кухне усадил. Только… – Сержант замялся на секунду. – Там одна странная какая-то, все время пыталась указания давать. И еще… они так похожи, что только по одежде можно различить.

– Двойняшки, что ли? – спросил подошедший Горицкий.

– Да.

– Разберемся, – коротко бросила Женя и пошла в дом.

В комнате, где был включен свет, у дивана копошилась Наталья Павловна, упаковывая что-то в пакетики и беспрерывно бормоча себе под нос. На Женино приветствие она лишь сухо кивнула, не отвлекаясь от занятия.

– Наталья Павловна… – начала Жучкова и тут же услышала:

– Смерть наступила около недели назад, не меньше, подробнее после вскрытия скажу. Предварительная причина смерти – огнестрельное ранение в область живота, похоже, в печень. Положение тела соответствует – она пыталась ползти, зажимала рану рукой, но без помощи шансов не было. Гильзу, к счастью, нашла, по первому впечатлению – от пээма. Точнее скажу позже.

– Пистолет Макарова? – переспросила Женя. – А в доме Монгола…

– Да, и в доме Монгола, похоже, стреляли тоже из него. На гильзе насечка точно такая же. Но, повторяю, все подробности позже, – брюзгливо заявила Самосина и вернулась к своему занятию. – Не топчите тут пока, Евгения Борисовна, я закончу и позову.

Женя только головой покачала, но вышла, решив пока побеседовать с обнаружившими труп женщинами. Но в небольшом коридорчике ее перехватил Горицкий:

– Слушайте, Евгения Борисовна, а вам тоже кажется, что здесь какая-то несостыковочка? Это кто ж в здравом-то уме в условиях почти закрытого пространства с разницей всего в пару недель убивает из одного пистолета двух человек?

– Не допускаете, что какой-то дилетант?

– С «макаровым»?

– А что? Не хуже меня знаете, что при наличии денег достать любое удобное оружие в тех же Оврагах не проблема, – пожала плечами Женя.

– Да вот в том-то и дело, что при наличии денег нет нужды светить уже «мокрый» ствол, – возразил Горицкий. – Сбросил – купил новый – снова сбросил.

– Не думаю. И потом, с чего мы решили, что убийца один и тот же?

– А как? Пускают ствол по кругу?

– Пока не найдем связь между убитыми и мотив, нет смысла гадать. На первый взгляд их вообще ничего не может связывать: женщина слишком ухоженная, а мужчина – судимый маргинал, что может быть у них общего?

– Огнестрельные ранения из пистолета системы Макарова, – буркнул Горицкий. – Ладно, Наташка пока работает, давайте девиц допросим. Только вы берите ту, что противная, с вопросами, – улыбнулся он. – У вас всегда с такими лучше выходит.

– Хорошо, – вздохнула Женя и посмотрела на листок, который ей сунул сержант – там были записаны фамилии. – Погодите… Каргополова Полина Дмитриевна? – прочитала она вслух, и из кухни раздалось:

– Да, я здесь.

Женя быстро развернулась и вошла в небольшое помещение.

– Полька?! Полька Каргополова?! С ума сойти, ты-то тут откуда?!

Дарья

– Не могу никак дозвониться до Марты.

Даша отложила мобильник и посмотрела на сидевшую за столом Элеонору. Та казалась невыспавшейся, рассеянно возила ложкой по тарелке с овсянкой и думала о чем-то своем. Лоб ее пересекла морщина, но сестра, похоже, слишком углубилась в мысли, чтобы заметить это и мгновенно расслабить мышцы – Эль Кари должна быть дамой без возраста, почти бесплотным созданием с ангельскими кудрями – какие уж тут морщины во весь лоб! Но, похоже, Эльку что-то беспокоило, и она совершенно выпала из реальности, ничего не видя и не слыша вокруг.

Даша покачала головой и вышла с телефоном во двор, решив набрать номер журналистки еще раз, но снова услышала автоматическую фразу о том, что абонент недоступен. И это продолжалось уже восемь дней, а ведь Марта должна была давно прислать на утверждение большую статью, чтобы Элька прочла, а Даша подобрала снимки для журнального разворота. И теперь журналистка не берет трубку, а Элька, когда вынырнет из своего транса, непременно обвинит в задержках Дашу.

Вернувшись в дом, она увидела, что сестра стоит у окна в кухне, обхватив себя руками, и смотрит на улицу. Тарелка с овсянкой так и осталась нетронутой.

– Эля! Ты ведь не поела! – чуть повысила голос Даша, и сестра вздрогнула.

– Что ты кричишь?

– Почему, спрашиваю, к каше даже не прикоснулась? Невкусно?

– Что? А… нет… – запнувшись, произнесла Элеонора, снова отворачиваясь к окну. – Чувствую себя плохо, не выспалась, пойду, пожалуй, прилягу.

– Ты тоже слышала, как ночью тут что-то хлопало?

Элеонора, уже подошедшая к двери, вздрогнула и остановилась:

– Хлопало? Здесь?!

– Да, – кивнула Даша, убирая со стола тарелку. – Здесь по ночам часто что-то хлопает. А сегодня на подоконнике и на полу в кухне утром какие-то разводы были, как будто кто-то следы замыл тряпкой. Но наша тряпка сухая была, а в ведре – никаких салфеток или бумаги.

– О господи… – пробормотала Элеонора, прислоняясь спиной к косяку и закрывая глаза. – Нет, конечно, я ничего не слышала, я же крепко сплю.

– Да? А не выспалась тогда чего? – уличила Даша, и Элька, открыв глаза, гневно бросила:

– У меня голова даже ночью не отдыхает! Я новый сюжет прорабатываю, ясно?

– Да ясно-ясно, что ты кричишь-то? – примирительно произнесла Даша. – Раз не выспалась, то иди, приляг, может, уснешь.

– Мне работать надо, – буркнула Элеонора. – Где, кстати, статья, она готова?

– Я ж только что сказала – Марта не отвечает на звонки.

– Прекрасно! Эта идиотка вымотала мне все нервы, пока задавала вопросы, а теперь у нее не хватило соображения изложить все более-менее связно на бумаге, да?

– Эля… ну, может, занята чем-то, что ты сразу…

– У тебя все хорошие! – раздула ноздри Элеонора и вылетела из кухни, на ходу добавив: – Чтобы завтра статья была! И сегодня меня не трогай, я ушла работать. Есть не буду, молоко только принеси через пару часов, но теплое и с куркумой, а не как обычно!

– Хорошо, – только и сказала Даша, чтобы Элеонора как можно скорее убралась в кабинет на втором этаже и перестала кричать.

С самого детства крик вызывал у Даши что-то сродни паническим атакам – она начинала мелко дрожать, падало давление, в глазах темнело, дыхание останавливалось. Впервые такое случилось в детском саду, когда воспитатель накричала на пятилетнюю Дашу за то, что та оставила на дне стакана пенки от кипяченого молока. Это произвело на девочку такое сильное впечатление, что она не разговаривала ни с кем до того момента, как за ней пришла мама.

Заметив, что с ребенком что-то не то, Юлия Ивановна задала вопрос воспитателю, но та сказала, что все в порядке. По дороге домой мать все время тормошила Дашу и пыталась понять, что же произошло, но девочка молчала. И уже только ночью, лежа в постели, она вдруг расплакалась и рассказала Юлии Ивановне о противных молочных пенках, из-за которых воспитательница так страшно на нее накричала.

Юлия Ивановна была женщиной решительной, а обижать единственную дочь не позволила бы никому, поэтому, с трудом успокоив Дашу и дождавшись, пока она уснет, вышла из детской к сидевшему перед телевизором мужу и сказала, что завтра Даша в садик не пойдет. И вообще больше в этот, конкретный, не пойдет, а значит, нужно найти няню на то время, пока не удастся устроить перевод в другое место.

Михаил Андреевич выслушал супругу, но спорить не стал, пообещал, что завтра постарается что-то придумать, позвонит кому-нибудь из постоянных клиентов – вдруг помогут? Он был хорошим стоматологом. Хоть и работал в обычной районной поликлинике, но клиентуру имел обширную, к нему обращались даже люди из мэрии, например, поэтому связи разного уровня у отца Даши имелись.

Так в Дашиной жизни появилась Наина Семеновна, няня Ная, как она звала ее вплоть до того момента, как пришло время расставаться. Элеонора совершенно напрасно подкалывала сестру и упрекала в провинциальности – даже у нее, коренной москвички, в детстве не было няни. А Даша Наю любила, беспрекословно слушалась и очень к ней привязалась.

Именно Ная отвела Дашу в секцию карате, когда заметила, что во дворе ее часто задирают мальчишки, и через полгода Даша уже могла дать отпор, а со временем и вовсе была принята в компанию пацанов как «своя», что, однако, совершенно не помешало ей вырасти настоящей женщиной в том понятии, что вкладывали в эти слова мама и няня Ная. Даша умела делать любую женскую работу, с удовольствием готовила, умела вязать, хотя вот это делала неохотно – ей оказалось скучно часами перекидывать петли.

Вместе с Наей она ходила на базар и научилась выбирать мясо и овощи; понимала, какой мед настоящий, а какой изрядно разбавлен сахарным сиропом; умела выбрать спелый арбуз или дыню. Ная учила ее этому как-то вроде бы совсем невзначай, не настаивая, не навязывая, и Даша буквально на лету ловила все премудрости ведения домашнего хозяйства.

С появлением в доме Наи Даша почти перестала бояться крика – няня разговаривала ровным, тихим голосом, никогда его не повышала, и это приводило девочку в равновесие. Однако в школе ей иной раз становилось почти так же плохо, как тогда, в детском саду, если кто-то из учителей вдруг переходил на повышенные тона. Ная отвела ее к неврологу, и тот научил Дашу паре нехитрых упражнений, позволявших взять себя в руки в тот момент, когда рядом начинали кричать. Со временем приступы стали реже, а потом и вовсе прекратились.

Но сейчас, когда Даша вот уже пятый год жила и работала у Элеоноры, подобное состояние стало снова посещать ее. И техники, вызубренные с неврологом в детстве, теперь помогали не всегда. А Элька кричала довольно часто, по поводу и без, иногда просто чтобы сбросить напряжение, и это доводило Дашу до приступов удушья, которые она старательно от сестры прятала, стараясь вообще не оказываться рядом с ней в такие моменты. И Элеонора, пребывая в неведении, продолжала всласть орать, если у нее что-то «не шло» в романе, или в вышедшей книге обнаруживалась опечатка, или наряд, который она придумала к очередному мероприятию, оказывался не так хорош.