Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель

– Не знаю, – честно сказала Агата. – Может, ничего. А может, он услышит, что в тишине после звука – не пустота. А просто… тишина. В ней можно дышать. Выключатель не нужен.

Она не ждала, что сын придёт.

Но он пришёл. Через три дня. Сам.

Высокий, худой до прозрачности, в мятом свитере, который висел на нём как на вешалке. Волосы длинные, немытые, падают на глаза. Глаза – больные, с расширенными зрачками, но странно – ясные.

– Денис, – сказал он, садясь на лавку. Без спроса, без «можно». Просто сел, будто ноги перестали держать. – Моя мать была у вас. Она притащила этот дурацкий колокольчик. Я сначала хотел выбросить. А потом позвонил.

– И что? – спросила Агата.

– Звук был долгий. Я не ожидал. Думал, дзынь – и всё. А он висел в воздухе. Я слушал и не мог понять: это я звоню или это во мне звенит? Потом звук кончился. Стало тихо. Я сидел и ждал, когда накатит. Знаете, это чувство, когда кайф кончается и ты падаешь в яму. Всегда падаешь. А тут – не упал. Просто сидел в тишине. И не хотелось ничего включать.

Он замолчал. Смотрел в пол. Пальцы теребили край свитера – нитка вылезла, он её накручивал, раскручивал, снова накручивал.

– Это не работает, – сказал он. – Я знаю, что не работает. Завтра снова захочу. Послезавтра – тоже. Я не верю в чудеса. Я просто… устал. Четыре года бегать по кругу. Четыре года врать матери, что это в последний раз. Четыре года смотреть в потолок и думать: «Вот бы нажать кнопку и выключить всё». А тут не надо нажимать. Звук сам кончился. И тишина сама пришла. Я не звал её.

– А чего вы хотите на самом деле? – спросила Агата.

Денис поднял голову. Взгляд – не стеклянный, не пустой. Удивлённый.

– Никто не спрашивал, – сказал он. – Все спрашивали: «Чего ты колешься?», «Чего ты матери делаешь?», «Чего тебе не хватает?». А просто – чего я хочу – не спрашивали. Я и сам не знаю.

– Ну так подумайте.

Он думал долго. Минуту. Пять. Котофей, нарушив все приличия, спрыгнул с печи, подошёл, ткнулся носом в колено. Денис вздрогнул, но руку опустил – машинально, как в детстве, когда гладил дворовых котов.

– Я хочу… – сказал он медленно, – чтобы перестало болеть. Не тело – душа. Знаете, когда у тебя внутри открытая рана, и ты трогаешь её языком – все трогают, все спрашивают, все лечат, а она не заживает. И ты находишь вещество, которое её замораживает. Ненадолго. Потом лёд тает, и рана становится ещё больше. Но пока ты заморожен – ты свободен. От себя. От прошлого. От того, что Лена ушла. От того, что я никому не нужен, кроме мамы, а мама – это чувство долга, а не любовь, я же чувствую.

– Она любит, – сказала Агата.

– Знаю. Но я не чувствую. Я вообще ничего не чувствую уже давно. Только когда уколюсь. Или когда звенит колокольчик. Странно, да? Звук – как наркотик. Только без иглы.

– Не странно, – сказала Агата. – Звук – это вибрация. Вибрация лечит. Кошки мурлыкают – кости срастаются. Колокола звонят – пространство очищается. Вы просто нашли свою частоту. Не ту, которая убивает. Ту, которая держит.

Денис посмотрел на кота. Кот смотрел в ответ.

– Можно я ещё позвоню? – спросил Денис.

– Колокольчик ваш. Матери я отдам другой.

– А можно я здесь посижу? Не звоня. Просто посижу.

– Сиди.

Он сидел до вечера. Не говорил ничего. Смотрел в огонь. Кот лежал у него на коленях. Иногда Денис гладил его – медленно, рассеянно, будто вспоминал, как это делается.

Когда стемнело, он встал.

– Я пойду, – сказал он. – Мама волнуется. Спасибо.

– За что?

– Не знаю. За кота, наверное.

Он ушёл. Агата смотрела в окно, как его худая, сутулая фигура растворяется в сумерках.

– Думаешь, вернётся? – спросил Григорий из-за печи.

– Не знаю, – сказала Агата. – Может, да. Может, нет.

– А колокольчик?

– Колокольчик у него. Его дело – звонить или молчать.

Зоя пришла на следующий день.

Она вообще стала приезжать чаще. Раньше – раз в месяц, отчётом: «Мам, у меня всё хорошо, проект сдала, премию дали, носки не разбрасываю, честно». Теперь – просто так. Садилась на лавку, пила чай, молчала. Агата не спрашивала. Ждала.

– Я вчера была у Фила, – сказала Зоя, глядя в кружку. – Он мне показывал свою новую разработку. Искусственный интеллект, который распознаёт эмоции по глазам. Для людей, которые не могут говорить. Для аутистов, для инсультников. Я смотрела и думала: «Господи, какой же он умный». А потом подумала: «А я? Что я умею?»

– Ты много чего умеешь, – сказала Агата.

– Я умею делать дела. Быстро, качественно, в срок. Меня за это ценят, повышают, платят деньги. Но когда я закрываю ноутбук, внутри – пустота. Не усталость – пустота. Как будто я не живу, а расходую себя. Как батарейку. Вставила – отработала – вынула. И никакого смысла, кроме следующей вставки.

Агата молчала.

– Я думала, это называется «быть успешной», – сказала Зоя. – А вчера слушала про этого мальчика, наркомана, и поняла: мы с ним одно и то же делаем. Только он колит себе вещество, а я – дела, проекты, гонку. Чтобы не чувствовать пустоту. Чтобы не спрашивать себя: «А зачем всё это?» Я думала, я сильная. А я просто… заглушаю тишину.

Она подняла глаза. В них стояли слёзы – редкие гостьи на лице старшей дочери, привыкшей «держать лицо».

– Мам, а что там, в тишине? Если её не заглушать?

Агата смотрела на дочь. На её вечно растрёпанные косички (тридцать восемь лет, а всё та же причёска из детства), на морщинки вокруг глаз, которые Зоя упорно отказывалась замечать, на пальцы, нервно теребящие край фартука.

– Не знаю, – сказала она. – Я сама только учусь туда заходить.

– И как?

– Страшно. Там нет списка дел. Нет планов. Нет «надо». Только ты и твоё дыхание. И кажется, что если ты остановишься – мир рухнет. А он не рушится. Он просто… есть. Без твоего участия.

Зоя молчала долго.

– Можно я тоже попробую? – спросила она.

– Что?

– Ничего не делать. Час. Просто сидеть с тобой и смотреть в окно.

– Садись.

Они сидели рядом, смотрели, как за окном падают листья. Котофей, удивлённый такой статичностью, запрыгнул к Зое на колени и замурлыкал.

Через полчаса Зоя сказала:

– Знаешь, а тишина не пустая. Она… густая. Как кисель. В ней можно плавать.

– Плавай, – сказала Агата.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №846.

Сегодня я увидела зависимость иначе.

Всегда думала: зависимость – это про слабость. Про неспособность сказать «нет». Про дыру в душе, которую затыкают веществом. Но Денис не слабый. Он просто слишком хорошо чувствует боль. Его рана открыта, и каждый день мир сыплет в неё соль. Наркотик – не наслаждение. Наркотик – анестезия. Он не ищет кайфа. Он ищет выключатель.

Зоя – та же история. Только её выключатель – бесконечные дела. Она не чувствует боли, пока бежит. Но бег – не жизнь. Бег – это отсрочка.

В йога-сутрах есть понятие клеша – корень страдания. Их пять, и все они завязаны на неверном восприятии реальности. Но сегодня я думаю о другом: страдание – не враг. Страдание – сигнал. «Здесь болит, значит, здесь живое». Зависимость – это попытка отключить сигнал. Выдернуть батарейки из пожарной сирены.

Но сирена – не причина пожара. Сирена – напоминание.

Лечение – не в том, чтобы выдернуть батарейки. Лечение – в том, чтобы увидеть огонь и решить: тушить или выходить.

Денис сегодня первый раз за четыре года не выдернул батарейки. Он послушал звон. И услышал тишину.

Этого недостаточно, чтобы потушить пожар. Но достаточно, чтобы перестать бояться сирены.

Котофей рекомендует:

Кошки знают о зависимости всё. Потому что кошки – профессиональные гедонисты. Мы любим валерьянку, сметану, тёплые колени. Но мы никогда не становимся рабами удовольствия. Почему? Потому что мы всегда оставляем себе путь к отступлению.

Кошка, объевшаяся сметаны, не будет есть её до рвоты. Она отойдёт, вылижется, уснёт. На следующий день снова подойдёт к миске – но уже с чистым интересом, не с голодным безумием.

Человек устроен иначе. Человек хочет, чтобы удовольствие никогда не кончалось. И в этом его трагедия.

Денис не кошка. Он не умеет вовремя отойти. Но сегодня он впервые услышал звук колокольчика и не побежал за дозой. Он остался в тишине. Это не победа над зависимостью. Это первый шаг к тому, чтобы перестать быть её рабом.

Кошки одобряют.

Мяу.

Денис пришёл снова через неделю.

Не один – с матерью. Лидия сидела на лавке, сцепив пальцы, и смотрела на сына так, будто боялась, что он испарится.

– Я три дня не кололся, – сказал Денис. – Не геройство – просто не хотелось. Сидел, звонил в колокольчик, слушал. Мать ходила вокруг, боялась спросить. Потом не выдержала: «Ты заболел?» А я говорю: «Нет, мам, я, кажется, выздоравливаю». Она заплакала. Я не помню, когда она в последний раз плакала при мне. Обычно она плачет в ванной, чтобы я не слышал.

Лидия всхлипнула, но смолчала.

– Я не знаю, надолго ли это, – сказал Денис. – Может, завтра сорвусь. Может, через час. Но сегодня я здесь, и мне не хочется умирать. Впервые за четыре года не хочется.

– Этого достаточно, – сказала Агата. – Сегодня – достаточно.

– Я думал, вы скажете: «Надо закодироваться, лечь в клинику, начать новую жизнь». Все так говорят.

– Новая жизнь не начинается с понедельника, – сказала Агата. – Новая жизнь начинается с одной минуты, в которую ты не сделал того, что делал всегда. Потом ещё одна минута. Потом час. Потом день. А потом ты просыпаешься и понимаешь, что старая жизнь кончилась, а ты даже не заметил, когда.

– И что мне делать в эти минуты?

– Жить. Дышать. Смотреть в окно. Гладить кота. Звонить в колокольчик. Не искать смысл – он сам найдёт тебя, когда перестанешь бежать.

Денис кивнул. Посмотрел на свои руки – худые, с синими следами вен.

– Я, наверное, никогда не стану художником, – сказал он. – Руки уже не те. Дрожат.

– А ты не рисуй руками, – сказала Агата. – Рисуй тем, что видишь. У тебя глаза остались. Ими можно рисовать.

– Как это?

– Смотри на мир и запоминай. Цвет неба в шесть утра. Как падает лист. Как кот щурится на солнце. Это тоже искусство. Не для продажи – для жизни.

Денис смотрел в окно. За окном – серое небо, мокрые ветки, суета синиц у кормушки.

– Синица, – сказал он. – Жёлтая грудка. Головой крутит, будто дирижирует.

– Видишь, – сказала Агата. – Уже рисуешь.

Лидия подошла к ней перед уходом.

– Яга, – сказала она тихо, – я всё боялась, что вы скажете: «Отпустите его, он взрослый, пусть сам разбирается». А вы не сказали.

– Не сказала, – кивнула Агата.

– Почему? Я же понимаю, что я не спасаю его, а держу. Что моя тревога – как верёвка на шее. Что ему нужна свобода, а не материнский надзор. Я всё понимаю головой. А сердцем – не могу отпустить. Это слабость?

– Это любовь, – сказала Агата. – Только не всякая любовь – крылья. Иногда любовь – это инвалидная коляска. Не стыдно пользоваться, когда ноги не идут. Стыдно – притворяться, что идут.

Лидия смотрела на неё долго. Потом кивнула.

– Я никогда не думала об этом так, – сказала она. – Я думала: любовь – это чтобы он был счастлив. А вы говорите: любовь – это чтобы он выжил. Разве это не меньше?

– Это не меньше, – сказала Агата. – Это другая форма. Как чайник и кружка. Одно греет, другое держит. Нельзя сказать, что важнее.

Лидия ушла. Денис ждал её на крыльце – курил, глядя в лес. Она взяла его под руку, и они пошли по тропинке вместе. Медленно, как два старых, уставших человека. Хотя Денису было всего двадцать четыре.

Клиентский кейс №3.

Тема: Химическая зависимость, созависимость матери, поиск анестезии от боли существования.

Используемые метафоры: выключатель; колокольчик как альтернативная частота; стеклянная лошадка со швами; бег как отсрочка.

Ключевая сутра (скрытая): Духкха – страдание как свойство существования. Денис не пытается убежать от страдания – он пытается убежать от его осознания. Йога учит не избегать боли, а менять отношение к ней. Колокольчик – не анестезия, а переключение внимания.

Результат: Первый опыт трезвости, мотивированный не страхом и не уговорами, а любопытством. Признание: «я не хочу умирать».

Работа Агаты с собой: Через Зою увидела собственный «бег» – в спасательство, в роль, в необходимость быть нужной. Начала практику «ничегонеделания» вместе с дочерью.

Ночью Агата сидела у печи и перебирала сухие корни.

Котофей, как обычно, оккупировал её колени.

– Знаешь, – сказала она, – я думала, что главное в моей работе – найти правильные слова. А сегодня Денис сказал: «Я три дня не кололся, потому что услышал звон и захотел услышать, как он кончается». Я не говорила ему никаких правильных слов. Я просто дала колокольчик.

– Мяу, – сказал Котофей. – Иногда достаточно просто дать колокольчик. И отойти в сторону.

– А если он сорвётся?

– Сорвётся. Это не отмена того, что было. Сегодня у него был один чистый день. Завтра будет ноль. Послезавтра – снова один. Потом два. Потом неделя. Потом месяц. График не всегда прямой.

– Я боюсь за него.

– Ты боишься за всех. Это твоя работа – бояться и не сходить с ума от этого страха.

Агата вздохнула.

– Устала бояться.

– Тогда не бойся. Просто смотри. Как на график. Сегодня – одна точка. Завтра – другая. Точки складываются в линию. Линия – в судьбу. Твоя задача – не чертить эту линию. Твоя задача – видеть её.

Агата смотрела в огонь.

– Ты прав, – сказала она. – Чёртов кот.

– Чёртова Яга, – парировал Котофей. – Мы ещё поживём.

Через месяц Денис прислал письмо.

Не на бересте – в мессенджер, от Филина переслали. Филин сконструировал для него что-то вроде дневника наблюдений – приложение, куда можно было загружать фото и короткие заметки.

«27 сентября. 7:23. Солнце встаёт в тумане. Синица прилетела одна. Я насыпал пшена. Она не боится – садится на край кормушки и смотрит. Я сижу на подоконнике и смотрю в ответ. Мы друг друга не понимаем, но это нормально.

30 сентября. 16:45. Три недели без срывов. Мама перестала проверять мои карманы. Я купил акварель. Руки дрожат, линия кривая. Нарисовал колокольчик. Получилось похоже на лягушку. Лягушка с колокольчиком – это мой тотем. Мама повесила рисунок на холодильник.

4 октября. 22:10. Сегодня очень хотелось. Не знаю почему – просто накатило. Я взял колокольчик, вышел на балкон и звонил, пока соседи не застучали по батарее. Потом вернулся в комнату и лёг спать. Утром проснулся – и забыл, что хотел. Странно. Раньше это чувство не отпускало сутками. А тут – звук, и всё.

9 октября. 13:30. Яга, спасибо за колокольчик. И за то, что не сказали «выздоравливай». Я не знаю, выздоравливаю ли я. Но я перестал ждать, что стану прежним. Тот Денис, который рисовал и улыбался, разбился, как та стеклянная лошадка. Я его склеил – видны швы. Внутри пустота. Но я её теперь не замазываю. Я просто живу с пустотой. И знаете, она не мешает. Иногда в неё даже падает свет».

Агата перечитала письмо три раза. Потом убрала телефон и посмотрела на подоконник.

Колыбелька стояла на месте. Рядом с ней, в плошке, уже вовсю зеленел росток – неизвестно откуда взявшийся, неизвестно чей.

– Ты слышал? – спросила она кота.

– Мяу.

– У него пустота. И он не боится.

– Это называется «впустить», – сказал Котофей. – Раньше он затыкал пустоту веществом. Потом перестал затыкать. Пустота осталась. Но она перестала быть дырой. Стала пространством.

– Красиво сказано.

– Я кот. Я обязан изредка говорить красиво, чтобы вы, люди, не забывали, кто здесь главный философ.

Агата улыбнулась и погладила его.

За окном падал лист. За ним – другой. Лес готовился к зиме.

В избушке было тепло.

Глава 4.

Сын, который стал чужим.

Или о том, что лес говорит на языке кода, если уметь слушать

Гвидон пришёл вечером.

Не царём – мужем. Сел на лавку тяжело, будто мешок с камнями скинул с плеч, а внутри всё равно осталось. Руки положил на колени ладонями вверх – растерянно, по-детски. Агата таких рук у него не видела давно. Лет двадцать, наверное. С тех пор как Злата родилась и он впервые взял на руки это крошечное, хрупкое тело и понял, что его сила тут бессильна.

– Я не знаю, как с ним говорить, – сказал Гвидон. – С Филином.

Он не смотрел на неё. Смотрел в пол, на половицу, которую Григорий никак не мог починить – всё скрипела, зараза.

– Я прихожу к нему в комнату. Стою в дверях. Он сидит за своим кристаллом, пальцы бегают, глаза в экран. Я говорю: «Сын». Он говорит: «Сейчас, пап, минуту». Я стою минуту. Потом две. Потом он выныривает, смотрит на меня – и я вижу: он уже забыл, что я здесь. Спрашивает: «Ты что-то хотел?» А я… не знаю, что я хотел. Увидеть его. Услышать. Чтобы он на меня посмотрел не как на задачу, которую нужно решить, а как на…

Он замолчал. Подбирал слово.

– Как на отца, – закончила Агата.

Гвидон кивнул.

Агата смотрела на мужа. На его седую бороду, в которой раньше не было седины, а теперь – хоть косой коси. На морщины вокруг глаз – не от смеха, от прищура: всматривался вдаль, границы стерёг, врагов высматривал. А тут враг невидимый, в собственном доме, в собственном сыне, и никаким мечом его не достать.

– Я пробовал по-всякому, – сказал Гвидон. – Говорил о деле: «Как там твоя защита, надёжно ли лес от цифровых напастей стережёшь?» Он отвечает: «Нормально, пап». И всё. Я спрашиваю: «Может, в лес сходим, на лыжах?» Он говорит: «Холодно». Я говорю: «Рыбалка скоро». Он говорит: «Скучно». Я злюсь, говорю: «Что тебе не скучно? В этих твоих экранах не скучно?» Он молчит. Потом говорит: «Пап, ты не поймёшь». И уходит к себе.

Голос у Гвидона дрогнул. Совсем чуть-чуть, на одной ноте. Агата услышала.

– Я всю жизнь думал: главное – вырастить детей, чтобы были сыты, одеты, в безопасности. Чтобы знали: за ними стена, за стеной – отец, за отцом – лес, и никто не тронет. Я для этого жил. А теперь смотрю на Филина и думаю: я ему не нужен. У него свои стены. Из кода. Я в них войти не могу. Я даже ключа не знаю.

– Он тебя не пускает или ты не просишь? – спросила Агата.

Гвидон поднял голову.

– Как не прошу? Я каждый раз прошу. Каждым своим «как дела» я прошу: «Впусти меня».

– Ты просишь словами, – сказала Агата. – А он отвечает на другом языке. Ты слышишь «нормально, пап» – и думаешь, что это ответ. А это только перевод. Плохой, корявый, машинный. Он пытается перевести для тебя свою жизнь с языка кода на язык леса, и у него не получается. А ты злишься на перевод, вместо того чтобы выучить его язык.

Гвидон молчал. Смотрел на свои руки.

– Я старый, – сказал он. – Мне новые языки уже не учатся.

– Неправда, – сказала Агата. – Ты выучил язык Златы. Когда она родилась, ты не знал, как с ней быть. Она не говорила, не смотрела в глаза, не просилась на руки. А ты научился. Сидел рядом, молчал, ждал. Глазами с ней говорил. Она выросла и заговорила с тобой – не потому, что ты её научил, а потому что ты ждал.

– Злата – другое. Она маленькая была, беззащитная. А Фил взрослый. Он сам выбрал уйти в свой мир.

– Он не уходил, – сказала Агата. – Он строил мост. Всю жизнь строил. Просто ты не видел стройку, потому что она была не в лесу, а у него в голове.

Гвидон посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

– Ты правда так думаешь?

– Я знаю.

-–

Она нашла Фила в его комнате.

Не в избе – у Фила была своя комната, отдельный вход, чтобы не мешать матери с клиентами, а отцу – с царскими делами. Агата вошла без стука. Он не обернулся – сидел перед своим кристаллом, пальцы порхали над клавишами, на экране бежали строчки кода.

– Две минуты, мам, – сказал он не оборачиваясь.

– Нет, – сказала Агата. – Сейчас.

Фил замер. Пальцы зависли над клавиатурой. Он медленно повернулся.

– Что-то случилось?

– Случилось. Твой отец сидит в избе и не знает, как ему с тобой говорить. Это для тебя ничего не случилось?

Фил смотрел на неё. Лицо – спокойное, ровное, как у человека, привыкшего анализировать, а не чувствовать. Но пальцы – пальцы он убрал с клавиатуры и сцепил в замок.

– Я не знаю, что ему сказать, – сказал Фил. – Я пробовал. Всё, что мне интересно, ему неинтересно. Всё, что ему важно, мне кажется… неважным. Я не хочу его обидеть. Я просто не умею притворяться.

– А надо притворяться?

– А что ещё делать? Говорить с ним о коде? Он не поймёт. Говорить о лесе? Мне неинтересно.

– Тебе неинтересно, – повторила Агата. – Или ты никогда не пробовал смотреть на лес его глазами?

Филин молчал.

– Знаешь, что он сказал мне сегодня? – спросила Агата. – Он сказал: «Я ему не нужен. У него свои стены, из кода, я в них войти не могу».

Филин дёрнулся, будто её слова ударили током.

– Это неправда.

– Скажи это ему.

– Я не могу.

– Почему?

– Потому что… – он замолчал, подбирая слова. – Потому что если я скажу, что он мне нужен, мне придётся признать, что я сам построил эти стены. Что я спрятался за кодом, потому что боялся, что он не поймёт. А если он не поймёт – значит, я чужой в этом доме. Значит, я не его сын.

Агата смотрела на сына. На его прямую спину, на сведённые плечи, на пальцы, вцепившиеся друг в друга мёртвой хваткой.

– Ты думаешь, – сказала она тихо, – что быть его сыном – это говорить на его языке?

– А разве нет?

– Нет, – сказала Агата. – Быть его сыном – это хотеть, чтобы он тебя понял. Даже если не получается. Даже если вы оба корявые переводчики. Даже если единственное, что вы можете сделать – это сидеть рядом и молчать в сторону одного костра.

Филин молчал долго. Потом спросил:

– А если я не умею сидеть и молчать? Если мне нужен экран, задача, код – чтобы чувствовать, что я живу?

– Это не вопрос умения, – сказала Агата. – Это вопрос выбора. Ты выбираешь каждый раз, когда отец стоит в дверях, а ты говоришь «сейчас, минуту». Ты выбираешь не обернуться. Не посмотреть. Не дать ему шанс войти.

– А если он войдёт и не поймёт?

– А если поймёт?

Филин посмотрел на экран. Там, на чёрном фоне, бежали строки – стройные, логичные, предсказуемые. Мир, в котором всё работает по правилам. Где ошибку можно найти, исправить, перезапустить.

– Я покажу ему свою работу, – сказал Филин. – Не знаю зачем. Просто покажу. А он пусть сам решает, смотреть или нет.

– Смотреть, – сказала Агата. – Он будет смотреть. Он всю жизнь только и делает, что смотрит на тебя. Даже когда ты думаешь, что он смотрит в лес.

-–

Он пришёл к отцу сам.

Не позвал – вошёл в избу, сел напротив, положил на стол планшет. Гвидон смотрел на экран, на бегущие строчки, на графики и схемы – и ничего не понимал.

– Это, – сказал Фил, – программа распознавания эмоций. Я делаю её для людей, которые не могут говорить. Инсульт, аутизм, тяжёлая депрессия. Человек смотрит в камеру, а алгоритм считывает микродвижения глаз, губ, бровей и переводит их в текст. «Мне больно», «Я устал», «Я хочу пить», «Я рад тебя видеть».

Гвидон смотрел на экран. Потом на сына.

– Зачем ты мне это показываешь? – спросил он.

– Потому что это всё, что я умею, – сказал Фил. – Строить мосты для тех, кто не может говорить. А для тебя – не построил. Ты умеешь говорить. Ты всегда умел. А я не умел слушать. Или умел, но боялся.

Гвидон молчал.

– Когда я был маленький, – сказал Фил, – ты брал меня в лес. Показывал следы, учил различать птиц по голосам. Я не понимал тогда, зачем мне это. Мне хотелось домой, к компьютеру. А сейчас я думаю: ты учил меня смотреть. Не на экран – на мир. А я вырос и смотрю только в экран. И мне стыдно, что я не оправдал.

– Ты ничего не должен оправдывать, – сказал Гвидон. Голос у него сел, просел, стал чужим. – Ты не моё продолжение. Ты – сам по себе. Я просто хотел, чтобы ты знал, что лес – это тоже дом. Не единственный, не главный. Но ты всегда можешь вернуться. И я буду там.

Фил смотрел на него. Долго. Потом подвинул планшет ближе.

– Смотри, – сказал он. – Вот здесь алгоритм анализирует зрачок. Когда человек видит что-то знакомое, зрачок расширяется на миллисекунду раньше, чем мозг успевает осознать «я это знаю». Это почти неуловимо, но камера ловит. И машина говорит: «Ты его узнал. Ты его помнишь. Ты не один».

Гвидон смотрел на экран. На графики, на цифры, на бессмысленные для него строки кода.