Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель

Марина Баранцева

Избушка на краю себя. Книга 5.0. Свидетель

Пролог.

Утро, в котором Агата забыла, как колдовать.

Чайник закипел в шесть утра.

Не потому, что Агата встала с рассветом, полная мудрых мыслей и планов на день. А потому, что забыла его выключить с вечера. Вода выкипела почти до дна, носик плевался паром, а на дне чайника белел накипью новый, ещё не родившийся слой утренней горечи.

– Чёрт, – сказала Агата, обжигая пальцы о заварку.

За окном моросило. Не дождь – так, кисейная муть, от которой лес выглядел неумытым, а настроение – безнадёжно испорченным.

Она поставила чайник остывать и уставилась в стену.

Ни одной мысли.

Ни одной.

Обычно в это время её голова уже гудела, как улей: Злату разбудить, Филину напомнить про завтрак, Гвидону – про совет старейшин, клиентке Веронике ответить, можно ли перенести консультацию, у Козочки вчера был тяжёлый день, надо спросить, не приснилось ли ей что плохое…

Сегодня голова молчала.

Пусто. Бело. Как чистый лист, на который страшно ставить первую букву.

Агата посидела ещё пять минут, потом встала, подошла к зеркалу и честно попыталась вспомнить хоть одно заклинание.

– Курьи ноги, почешите пятки…

Нет. Это не то. Это для непогоды.

– Ступа, ступа, не скрипи на стуже…

Боже, какая чушь.

– Яга есть Яга, где помело – там и свет…

Она замолчала. Зеркало молчало в ответ. Обычно в нём хотя бы Тень появлялась, язвила, задиралась. Сегодня Тени тоже не было. То ли проспала, то ли ей, как и всем, надоело.

– Кто я? – спросила Агата у своего отражения. – Только без сказок.

Отражение вздохнуло. У него был усталый, синюшный вид.

– Агата, – сказало оно. – Пятьдесят два года. Женщина. Мать. Жена. Травница. Гадалка. Бывшая Баба-Яга, ныне – неопознанный объект.

– Неопознанный?

– Сама посмотри. Фартук надела? Надела. Волосы убрала? Убрала. Руки на месте. Ноги на месте. А Яги – нет. Как корова языком слизала.

Агата потрогала лицо. Пальцы встретили привычные морщины, привычную сухость кожи. Лицо было на месте. Яги не было.

– Может, она в ступе? – с надеждой спросила она.

– Ступа третью неделю без движения стоит. Пауки в ней гнездо свили, – напомнило отражение. – Ягуны-паучки. Мелкие, шустрые. Вчера Козочка хотела полетать, а они из ступы как прыснут – она с крыльца кубарем.

Агата поморщилась. Надо бы выселить пауков. Но для этого надо колдовать. А для колдовства надо быть Ягой. Замкнутый круг.

– Сходи к Котофею, – посоветовало отражение. – Он хоть и котяра наглый, но иногда дельное говорит.

– Он спит ещё.

– Не сплю, – раздалось с печи. – Но притворялся, потому что ты утром всегда суетишься, а суета мешает досматривать сон про мышь-оборотня. Очень драматичный сон, между прочим. Она сначала была мышью, потом превратилась в сыр, я её съел, а она внутри меня снова стала мышью и начала бегать. Я проснулся в холодном поту.

– Котофей.

– Я слушаю.

– Я забыла, как колдовать.

Кот приоткрыл один глаз.

– А ты попробуй не колдовать.

– Что?

– Ну, не колдуй. Вообще. День. Два. Неделю. Посмотри, что будет.

– Лес рухнет.

– Лес стоял до тебя и простоит после. Клиенты разбегутся? Не разбегутся, ты им нужна не как автомат по выдаче прогнозов, а как… – кот замялся, подбирая слово. – Ну, как скамейка. На которую можно присесть, когда ноги не держат.

– Скамейка?

– Скамейка не лечит переломы. Но даёт передышку. Ты сейчас – передышка. Сама себе. Побудь ей.

Агата хотела возразить, но не нашлась.

Она налила себе холодного чаю (заваривать новый было лень), села в кресло и уставилась в окно.

За окном моросило.

Внутри – тоже.

-–

– Мам, ты заболела?

Злата стояла в дверях, кутаясь в огромный Гвидонов свитер. Ей было пятнадцать, и она всё ещё не умела громко входить в комнаты. Просто появлялась – бесшумно, как лесная тень.

– Нет, – сказала Агата. – А что?

– Ты сидишь. И ничего не делаешь. Это подозрительно.

– Я думаю.

– О чём?

Агата посмотрела на дочь. Худенькая, длинная, с волосами, которые вечно лезли в глаза и которые она вечно забывала убирать. Взрослая уже. Почти.

– Я думаю, – медленно сказала Агата, – что всю жизнь училась быть нужной. А теперь не знаю, как быть просто… здесь.

Злата подошла ближе, села на пол у её ног, положила голову на колени. Как в детстве. Только тогда это был жест усталости от мира, а сейчас – жест усталости от материнской непонятности.

– А ты не будь нужной, – сказала она в складки фартука. – Ты просто будь.

– Это одно и то же?

– Нет. Нужная – это про других. Быть – это про себя. Тебе же не надо, чтобы тебя кто-то ел, чтобы понять, что ты – хлеб.

Агата улыбнулась.

– Откуда ты такая взялась?

Злата подняла голову, посмотрела серьёзно.

– Из тебя. Только ты почему-то думаешь, что я выросла вопреки. А я выросла благодаря. Ты мне разрешала быть собой, даже когда самой было страшно. А себе – не разрешаешь. Глупо, мам.

– Глупо, – согласилась Агата.

– Тогда разреши.

– Что?

– Себе. Быть. Не знать. Не уметь. Не колдовать. Просто сидеть и смотреть в окно, пока чайник закипает, и не бежать никому на помощь.

Агата молчала долго. Гладила дочь по голове, перебирала пряди.

– А если я привыкну? – спросила она. – И не захочу возвращаться?

– А зачем возвращаться туда, где тебе было плохо? – удивилась Злата. – Ты не вещь, которую забыли на полке. Ты – лес. Лес не возвращается в прошлую весну. Он просто живёт эту.

-–

К вечеру Агата всё-таки вышла в сад.

Не работать – просто пройтись. Ноги сами принесли к старой рябине, под которой прошлой весной она закопала пустую колыбель. Дерево принялось, вымахало уже по плечо, ветки тянулись к солнцу неровно, но упрямо.

Она присела на корточки, провела рукой по земле.

– Я не знаю, что сажать, – сказала она вслух. – Всё посадила. Всё вырастила. Дети выросли. Сад цветёт. Клиенты приходят и уходят. Муж рядом. Кот мурлычет. Чего ещё надо?

Земля молчала.

– Наверное, ничего, – ответила она сама себе. – Наверное, надо просто перестать требовать от жизни, чтобы она ещё что-то дала. И начать замечать, что она уже дала.

Она посидела ещё немного. Потом встала, отряхнула подол и пошла в избу.

На пороге обернулась.

Рябина стояла тихая, тёмная, в вечернем сумраке.

– Я ещё вернусь, – сказала Агата. – Не сейчас.

-–

Ночью ей приснилась Зоя.

Маленькая, лет пяти, с вечно разбитыми коленками и вечно растрёпанными косичками. Она сидела на полу среди разбросанных игрушек и самозабвенно рисовала – не на бумаге, на стене.

– Козочка, – позвала Агата во сне. – Что ты делаешь?

– Рисую маму, – сказала девочка, не оборачиваясь. – У неё сегодня нет лица.

Агата подошла ближе. На стене разноцветными мелками была нарисована женщина в фартуке. Без лица.

– Почему без лица?

– Потому что ты его куда-то дела, – вздохнула Зоя. – Ищешь, наверное. Потеряла в своих взрослых делах. Найдёшь – дорисуем.

Она проснулась от собственного всхлипа.

В избе было темно. Котофей, почуяв неладное, запрыгнул на кровать, ткнулся мокрым носом в щеку.

– Опять?

– Опять.

– Страшный сон?

– Нет. Просто сон.

Кот помолчал. Потом улёгся у неё на груди, тяжело, по-хозяйски.

– Знаешь, – сказал он в темноту, – когда я был маленьким котёнком, я думал, что взрослые всё знают. Потом вырос и понял: они просто лучше притворяются. А настоящая мудрость – это когда перестаёшь притворяться. И разрешаешь себе не знать. Не уметь. Не справляться.

– И что тогда?

– А тогда приходят другие люди. Которые тоже не знают, не умеют, не справляются. И вы сидите вместе в этой куче незнания, как котята в коробке. И это… уютно.

Агата погладила его по спине.

– Ты сегодня философ.

– Я сегодня выспался. Мышь-оборотень всё-таки успокоилась и перестала бегать.

– И чем дело кончилось?

– Я её переварил. Она была вкусная. Мораль: любой страх можно переварить, если хорошо прожевать.

Агата усмехнулась.

За окном занимался рассвет. Серый, скучный, без обещаний.

Она полежала ещё немного, потом встала, накинула фартук, подошла к печи.

Чайник был пуст. Она налила свежей воды, поставила на огонь.

– Котофей.

– Мяу.

– Сегодня приходят люди?

– Двое. Женщина с колыбелью и мужчина, у которого умер сын. Я их записал на утро и на вечер.

Агата кивнула. Помолчала.

– Я не знаю, что им сказать.

– Скажи правду, – зевнул кот. – Что ты тоже не знаешь. Что никто не знает. Но вы можете не знать вместе.

– Это поможет?

– Иногда это единственное, что помогает.

Чайник закипел.

Агата сняла его с огня, заварила свежий чай.

В дверь постучали.

-–

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №842.

Злата сказала: «Ты не вещь, которую забыли на полке».

Я думала об этом весь день. О том, как легко я превращаю себя в функцию. «Я – та, кто лечит». «Я – та, кто держит». «Я – та, кто знает». И так трудно – просто быть. Без функции, без задачи, без роли.

В йога-сутрах это называется кайвалья. Обычно переводят как «освобождение». Но сегодня я думаю, что это – возвращение в исходное состояние. Не в то, каким ты был в детстве. А в то, каким ты был до того, как тебя научили, что ты должен быть кем-то.

До того, как я стала Ягой, я была просто Агатой. Не знающей, не умеющей, не спасающей. Просто девочкой, которая смотрела на облака и придумывала им имена.

Может быть, освобождение – это разрешить себе снова стать той девочкой.

Не навсегда. На час. На пять минут. На столько, сколько нужно, чтобы чайник закипел.

Я попробую.

Сегодня на завтрак я съела кашу и не запланировала ничего важного до обеда.

Пока не развалилась. Пока не заржавела. Пока просто сижу и смотрю, как закипает чайник.

В этом что-то есть.

-–

Котофей рекомендует:

Знаете, чем хороши кошки? Мы не пытаемся быть полезными. Нас не волнует, нужны ли мы миру. Мы просто есть – тёплые, пушистые, иногда наглые. Мир сам решает, нужны мы ему или нет.

Яге стоило бы поучиться у кошек. Хотя бы иногда.

Лежать на солнце. Не отвечать на письма. Смотреть в стену без мысли в голове. Не знать, не уметь, не хотеть.

Это не лень. Это – подзарядка.

Даже у вечного двигателя бывает техобслуживание. А Яга – не вечный двигатель. Она просто женщина, которая слишком долго думала, что обязана двигать мир.

Мир, между прочим, неплохо двигается сам. Иногда даже быстрее, чем когда его толкают.

Мяу.

-–

В дверь постучали второй раз – настойчивее.

Агата допила чай, поправила фартук и пошла открывать.

На пороге стояла женщина. Не молодая, не старая. С лицом человека, который давно перестал ждать чуда, но ещё не научился жить без надежды. В руках она держала свёрток.

– Яга, – сказала женщина. – Меня зовут Елена. У меня нет к вам вопроса. У меня есть… то, что некуда деть.

Она развернула ткань.

На свет появилась крошечная, искусно сплетённая из берёсты колыбелька. Пустая.

– Моя дочь прожила три часа, – сказала Елена. – Ей не нужна была колыбель. Но я не могу её выбросить. И не могу оставить себе – каждый раз, когда вижу, внутри что-то обрывается. Скажите, что мне делать.

Агата смотрела на колыбель. Потом на женщину. Потом на свои руки, которые уже тянулись принять эту ношу.

Она не знала правильных слов.

Она знала только, что можно просто взять.

– Заходи, – сказала она. – Чай будешь?

Женщина кивнула.

Дверь закрылась.

За окном всё так же моросило. Внутри начиналась работа.

-–

Конец Пролога.

Начало книги.

Глава 1.

Колыбель, в которой никто не спал.

Елена сидела на краю лавки – ровно настолько, чтобы не упасть, но и не позволить себе опереться на спинку. Спина прямая, плечи сведены, пальцы вцепились в чашку так, будто чашка – последнее, что держит её в этой реальности.

Агата разливала чай медленно. Не потому, что хотела казаться спокойной. Просто поняла: сейчас любое лишнее движение – и женщина сломается. Не заплачет – сломается. С тихим, сухим треском, как старая ветка под первым снегом.

– Три часа, – сказала Елена. Голос ровный, будто диктует сводку погоды. – Я держала её на руках. Она была тёплая. Дышала. Открыла глаза один раз. Серые. У меня тоже серые. Я думала: «Вот она, я её вижу, всё будет хорошо». А потом врач сказал: «Остановка сердца». И я перестала слышать. Не на минуту – на три года. Я только недавно поняла, что оглохла.

– А сейчас? – спросила Агата.

– Сейчас я слышу слишком много. Каждое слово. Каждое «забудь, роди другого». Каждое «у тебя же есть ещё дети». Каждое «сколько можно себя хоронить». Я слышу, как они хотят мне помочь. И мне хочется кричать: «Не помогайте! Не надо меня спасать! Я не хочу забывать!»

Она замолчала. Чашка в её руках дрожала мелкой, едва заметной дрожью.

– Муж сказал: «Ты убиваешь нашу семью своей памятью». Он не злой. Он просто не знает, как вытащить меня из этого. Я сама не знаю. Но я не хочу, чтобы меня вытаскивали. Я хочу, чтобы кто-то просто… сел рядом. В эту яму. И не говорил, что пора выбираться.

Агата молчала долго. Котофей, дремавший на печи, приоткрыл глаз, оценил обстановку и решил не вмешиваться. Григорий затих за вениками – даже он понимал, когда нужно исчезнуть.

– Я никогда не рассказывала тебе про Зою, – сказала Агата. – Не ту Зою, которая сейчас приезжает к нам по выходным и разбрасывает носки по всей избе. Первую.

Елена подняла глаза.

– Первую?

– Я была молодая. Глупая. Думала, что если очень хотеть ребёнка, то Бог или судьба, или просто везение обязаны дать его тебе целым. Я не знала, что дети могут… не получиться. Врачебная ошибка, сказали. Слово какое-то. Я его забыла. А девочку – не забыла.

Агата говорила спокойно, будто читала старую, много раз перечитанную книгу. Только пальцы на заварочном чайнике побелели.

– Я не плакала. Я не разрешила себе. У меня был Гвидон, у меня была обязанность быть сильной, у меня была вера в то, что если я раздавлю эту боль внутри себя, она перестанет существовать. Я зачала Зою через полгода – в ярости, в вызове, в желании доказать, что жизнь сильнее смерти. И она родилась. Живая, орущая, бешеная. Я думала: «Всё, я победила».

– А потом?

– А потом Зое исполнилось пять, и я впервые увидела её спящей. И поняла, что та, первая, никогда не спала в колыбели. Что я не дала ей даже этого. Я закопала её внутри себя так глубоко, что тридцать лет не находила могилы.

Елена молчала. Чашка в её руках перестала дрожать.

– И что вы сделали? – спросила она.

– Ничего. Ещё двадцать лет ничего не делала. А потом пришла женщина с пустой колыбелью. И я поняла: если я сейчас не научусь быть рядом с чужой болью, не сбегая в спасательство, – я никогда не научусь быть рядом со своей.

Она встала, подошла к полке, взяла ту самую берестяную колыбельку, которую Елена поставила у порога.

– Знаешь, что это? – спросила она.

– Моя нелепость. Моя глупость. Моя несданная посуда.

– Это – место.

– Место?

– У любви нет адреса, – сказала Агата. – Когда рождается ребёнок, ты готовишь ему колыбель. Не потому, что он будет в ней спать всю жизнь. А потому, что ему нужно место. Твоей дочери негде было спать. Но это не значит, что ей не нужно место. Ему нужно. Тебе нужно. Этой любви, которая уже была, но осталась без адресата.

Она поставила колыбельку на стол, между собой и Еленой.

– Что мне с ней делать? – прошептала Елена.

– Для начала – перестать прятать. Поставь её на видное место. Не как памятник. Как напоминание: у этой любви есть форма. Она не исчезла, она просто… свернулась, как спящий котёнок. Дай ей проснуться.

– Муж не поймёт.

– Муж боится твоей боли, потому что не знает, как к ней подступиться. Он думает, что боль – это болезнь. А это – орган. Ты не вырезаешь сердце, когда оно болит. Ты учишься с ним жить.

Елена смотрела на колыбельку. Долго. Потом медленно, очень медленно провела пальцем по краю.

– Она красивая, – сказала она. – Я сама плела. Три месяца. Думала, успею.

– Ты успела, – сказала Агата. – Ты сделала ей место. Она его заняла. Просто мы не видим тех, кто спит в берестяных колыбельках. Но они есть.

Елена заплакала.

Не так, как плачут на людях – стыдливо, в платок, сдавленно. Она заплакала, как плачут в пустом доме, когда никто не слышит. Громко, навзрыд, всем телом.

Агата не обнимала её. Не гладила по голове. Не говорила «тише, всё пройдёт».

Она просто сидела рядом и держала чайник, чтобы он был готов, когда женщина захочет пить.

Колыбелька осталась в избе.

Не на видном месте – на подоконнике, среди сухих трав и прошлогодних шишек. Елена уходила и оглянулась на пороге:

– Я не знаю вашего имени.

– Агата.

– Я приду ещё, Агата. Можно?

– Можно.

Дверь закрылась. Котофей спрыгнул с печи, подошёл к подоконнику, обнюхал колыбельку. Фыркнул.

– Ты ей не сказала главного, – заметил он.

– Чего?

– Что эту колыбель ты оставляешь не ей. А себе.

Агата промолчала.

– Ты тридцать лет носила свою нерождённую дочь в рюкзаке за спиной, – продолжил кот. – Думала, что так ты её не забываешь. А на самом деле ты не давала ей выйти. Сегодня ты впервые положила её на подоконник. Рядом с шишками и сухой мятой. Не в рюкзаке. Не в сердце, замурованном заживо. Просто – на свет.

Агата смотрела в окно. За окном всё так же моросило.

– Я не знала, что она там, – сказала она.

– Знала, – мурлыкнул кот. – Просто боялась открыть рюкзак. Вдруг оттуда пахнет не мятой, а тленом?

– А пахнет?

– Мятой, – сказал Котофей. – И ещё немного – первой зеленью. Как будто семя проросло, но ещё не вылезло из земли.

Агата выдохнула.

– Чай будешь?

– Наливай.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №843.

Сегодня я впервые сказала вслух про первую беременность.

Странно: я могла говорить клиентам самые страшные правды об их жизнях, но признаться себе, что у меня тоже есть мёртвая дочь, – не могла. Я думала, что если назову это, то предам Зою. Что живая дочь – не замена мёртвой, и любое признание первой беременности будет означать, что вторая – всего лишь утешительный приз.

Но сегодня я поняла: Зоя – не замена. Она – ответ. Не той смерти, а той любви, которую я не знала, куда деть. Я так боялась не справиться, так боялась потерять и эту, что вцепилась в неё мёртвой хваткой. Я не давала ей дышать, потому что думала: если ослаблю хватку – она исчезнет, как та, первая.

А Зоя выросла. Не потому, что я её держала. А потому, что она – отдельная жизнь. Со своим сценарием. Со своей волей к существованию.

Мёртвая дочь осталась там, в двадцать лет. Живая дочь – здесь, в тридцать восемь, разбрасывает носки и строит карьеру. И я только сейчас, глядя на берестяную колыбельку на подоконнике, понимаю: я имею право помнить обеих.

Их не надо выбирать.

Котофей рекомендует:

Горе без ритуала – как посылка без адреса. Почтальон носит её туда-сюда, но не может вручить. Рано или поздно посылка истлеет в сумке, и почтальон сойдёт с ума от запаха.

Ритуал – это не «отпускание». Это – вручение. Вы пишете адрес, ставите печать, отдаёте в руки. Даже если адресат – небо, лес, пустая колыбелька на подоконнике.

Елена вручила свою посылку сегодня. Агата – тоже. Две женщины, две колыбели, один лес.

Лес принял обе. У леса нет очереди на приём.

Мяу.

Через три дня Елена пришла снова.

Не одна – с мужем. Крупный, молчаливый мужчина в куртке с чужого плеча. Он не знал, куда девать руки: сначала сунул их в карманы, потом вытащил, потом скрестил на груди.

– Я не за этим, – сказал он, глядя в пол. – Я не умею говорить красиво. Я просто хочу понять: если она поставит эту колыбель на видное место, это поможет? Или это будет длиться вечно?

– Это будет длиться всегда, – сказала Агата. – Но «всегда» не значит «каждую секунду». Сначала – каждый час. Потом – каждый день. Потом – раз в неделю. Потом вы сможете пройти мимо колыбели и не остановиться. Потом вы сможете улыбнуться, вспомнив, как Елена плела бересту и напевала. Потом это станет частью вашей жизни. Не главной частью. Просто – частью.

– Я боюсь, что она навсегда останется в этой боли.

– А вы боитесь, что останетесь без неё? – спросила Агата.

Мужчина поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на ужас.

– Я не хочу её терять. Но я уже потерял её. Три года назад. Она здесь, но её нет.

– Она здесь, – сказала Агата. – Просто она была в командировке. К дочери. Теперь она вернулась. Немного другая. С колыбелью в багаже. Вы готовы жить с этой другой?

Мужчина посмотрел на Елену. Елена смотрела на свои руки.

– Я три года ждал, когда вернётся та, прежняя, – сказал он. – Сегодня понял: она не вернётся. Или я остаюсь с этой, новой, или ухожу.

– Остаёшься? – спросила Елена, не поднимая глаз.

– Остаюсь, – сказал он. – Только научи меня, как с ней жить. Я не умею.

– Я сама не умею, – сказала Елена. – Давай учиться вместе.

Агата налила чай. Третью чашку.

Методическая врезка.

Дневник Яги. Запись №844.

Сегодня я видела, как горе становится мостом.

Елена и её муж три года жили в параллельных реальностях. Она – в прошлом, с мёртвой дочерью. Он – в будущем, без этой дочери, в надежде, что жена когда-нибудь вернётся в настоящее. Они не встречались нигде.

Колыбель стала точкой встречи. Не потому, что она волшебная. А потому, что она – реальная. Её можно потрогать. Она пахнет берестой. Она стоит на подоконнике, и на неё падает свет.

Горе матери и горе отца – разные языки. Мать оплакивает ребёнка, которого носила под сердцем. Отец оплакивает жену, которую потерял в этом горе. Они не понимают друг друга, потому что говорят о разном.

Но если им есть на что смотреть – на одну колыбель, на один свет, на одну боль, которая теперь общая, – они начинают учить язык друг друга.

Это не исцеление. Это перемирие.

Но с перемирия начинается мир.

Колыбелька осталась на подоконнике.

Елена уходила, и в её походке появилось что-то новое. Не лёгкость – лёгкости не будет долго, может быть, никогда. Но опора. Нога ставилась твёрже, плечи расправились на полсантиметра.

Муж шёл рядом, и его рука лежала у неё на пояснице. Не собственнически – страхуя.

Агата смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом тропы.

– Ну что, – сказал Котофей, вылезая из-за печи. – Зачёт. Клиент принят, оплата получена.

– Какая оплата?

– Самая дорогая. Они тебя услышали.

Агата покачала головой.

– Я ничего особенного не сказала.

– Ты сказала главное: боль не надо лечить, если она не просит лекарства. Ей нужно место. Ты дала место. Себе – тоже. Двойная выручка.

Кот довольно потянулся и направился к миске.

– Кстати, – сказал он на полпути. – Ты заметила, что в твоём рюкзаке стало легче?

Агата прислушалась к себе.

– Заметила.

– Вот. Продолжай в том же духе. И не забудь покормить кота. Я тут единственный, кто говорит правду, и мне нужны силы.

Агата достала сметану.

Клиентский кейс №1.

Тема: Перинатальная потеря, мертворождение, горе без адресата.

Используемые метафоры: пустая колыбель как место для любви; рюкзак с нерождённым ребёнком; почтальон без адреса.

Ключевая сутра (скрытая): Авидья – неверное восприятие. Елена считала свою память болезнью. Исцеление началось, когда память стала местом.

Результат: Легитимизация горя. Возвращение способности говорить о потере без разрушения. Начало диалога в паре.

Работа Агаты с собой: Впервые публично признала свою первую беременность. Начала процесс отделения мёртвой дочери от живой. Сняла рюкзак.