Мученица

Всё это, по счастливой случайности, было написано на лице отца Марины Сергея Платонова, настоящее имя которого, впрочем, забыли еще на крыльце роддома, заменив его забавным и запоминающимся сокращением Платон. В 1997 году Платон в звании младшего лейтенанта милиции обеспечивал охрану общественного порядка на чемпионате России по спортивной гимнастике, проходившем в столице. Он был худощавым, чрезмерно длинным молодым человеком с взъерошенной копной сухих каштановых волос — в общем, совершенно несимпатичным и даже отталкивающим. Но завидев его на разминке, Карамелька оцепенела. В тот момент Платон без стеснения покуривал у ограждений в здании гимнастического центра и как-то сквозь зубы, нехотя разговаривал с сослуживцем, то и дело бегая от него взглядом. В этих ужимках его, в сгорбленной фигуре таилось столько подавляемой агрессии, столько горячности, сдерживаемой лишь одной милицейской формой, что Елена мигом влюбилась. И ей показалось, что он тоже, тоже непременно влюбился, когда случайно встретился с ней глазами. Напарник Платона быстро пал жертвой подговоренной подружки, уступающей Карамельке в спортивных показателях, но превосходящей её визуально. Елена же молча строила глазки своему милиционеру, пока тот недовольно морщился, словно нос ему щекотал не тальк, а запах канализации. Несмотря на внешнее раздражение, Платон оценил ненавязчивый подход гимнастки к обольщению — он, в принципе, не выносил, когда женщины «пилят мозг», поэтому тактичная, тихая Карамелька на фоне болтливой сокомандницы показалась ему даже терпимой. В разряд «приятных» она перешла, когда, закинув правую ногу на станок, растянулась в воздушном шпагате.

В тот день Карамелька выступила крайне неудачно, взяв одну только бронзу в упражнениях на бревне. Но она одержала свою главную победу: под звон двух бутылок «Советского шампанского» и хохот подружки ввалилась в квартиру Платона. Трёшка в Бибирево досталась ему по наследству, как типичному потомственному москвичу. Дух скончавшейся здесь прабабки витал под пенопластовым потолком, окутывал лакированный гигантский сервант и игриво трепал бахрому на желтом шелковом абажуре. Тем не менее на пермячек жилплощадь произвела неизгладимое впечатление одним только своим названием «трёшка». На деле же комнатки её были очень компактными, а кухня и вовсе походила на собачью будку. Но всем известно: чем теснее, тем лучше для молодой компании. Опуская подробности кутежа, стоит отметить главное: в тот вечер у захмелевшего от ягодной наливки Платона и трезвой, но опьяненной влечением Карамельки всё было.

На следующий день юниорская команда по спортивной гимнастике отбывала в Пермь со столичного автовокзала. Спортсменки уже разместились в теплом автобусе, и только Елена стояла на обледеневшем перроне и, пуская ртом клубы пара, всё чего-то ждала. Когда тренер прибег к угрозам, она в последний раз взглянула на заиндевевшую калитку безлюдного пропускного пункта и, ухватившись за поручни, насильно затянула свое тело в салон. В груди Карамельки было пусто, на припорошенных снегом дорогах — пусто, и в почтовом ящике тоже до слёз, до глубочайшей обиды пусто.

Когда Елена выполняла подъем по канату без ног, впиваясь в снаряд с яростью душителя, она вдруг соскользнула с самого пика, и, проехавшись ладонями по синтетическому сплетению, упала в поролоновую яму. Возможно, впервые с рождения ослабев, она осталась лежать навзничь в мягких кубах и разглядывала обожженные канатом руки. Из ссадин на подушечках пальцев сочилась кровь. И в этот миг Елена воспряла. Она вдруг поняла, что уже почти пять недель к ней не приходили месячные. Дома, распахнув платяной шкаф, девушка одним движением сгребла его содержимое в мягкую дорожную сумку, оставила на листке в клетку короткое жизнерадостное «Аривидерчи» и, стиснув положительный тест на беременность, выпорхнула из хрущевки. На вешалке за дверью прощально покачивался красный гимнастический купальник.

Спустя сутки девушка стояла у квартиры Платона с широчайшей улыбкой. Не с той блистательной, какой она баловала ликующие трибуны, а с отчаянной, но при этом лучезарной. Ох уж эта пугающая женская улыбка, вызванная самым опасным в мире чувством, когда из выражения «всё или ничего» ты бешено хочешь всего и даже не допускаешь мысли об обратном исходе. О, она всю жизнь потом не могла простить себе ту улыбку. Платон, не посмотрев в глазок, открыл дверь и замер. Замер не от исступления, вызванного встречей с любимой, а от внезапно нахлынувшей на него робости перед тестом, который всё это время в руках держала Елена.

За спиной Платона высилась его мать, приехавшая к сыну погостить на пару дней из Сергеева Посада. Елена была уверена, что в отсутствие родительницы Платон закружил бы в воздухе свою Карамельку и зацеловал бы каждый сантиметр её запревшего в пуховике тела, как в ту роковую ночь… Но пенсионерка, мигом захватив инициативу, усадила девушку в гостиной, а сама заперлась с сыном на кухне. Позабыв раздеться, Елена, ерзая от волнения, громко шелестела полиэстеровой курткой о велюровый диван и всё боялась, что звуки помешают её любимому и потенциальной свекрови совещаться. Через полчаса Платон вяло выполз из кухни к пропотевшей до костей гимнастке. Несмотря на жар и усталость после долгой дороги, она поглощала молодого человека взглядом, полным раболепного восхищения и светлой надежды на одно лишь его решение. Взмокшая, очарованная им, она показалась Платону тошнотворно жалкой. В тот момент он разом и на всю жизнь возненавидел Елену за ответственность, которую она взвалила на него. «Будете здесь жить», — буркнул он, накинул кожанку и, открыв входную дверь, без колебаний ступил в новый для него мир отеческих многодневных запоев. Мать Платона, женщина строгая, следующая вопреки своим желаниям законам патриархата и от общества требующая того же, Елене пояснила: «Деточка, мужчина может уходить на сколько хочет, у них этакая природа». И засим ретировалась в Сергеев Посад.

Выпивал Платон с тех пор часто и, подолгу отсутствуя, возвращался помятый и колючий. Трогать себя не велел, а всё наготовленное хлебал с кислой миной, словно сожительница наливала ему в тарелку помои. Каждый день Елена драила полы, изучала поваренные книги и ваяла замысловатые прически из золотистых волос, пытаясь нащупать брешь в броне любимого. Она мечтала об улыбке его, да что там об улыбке — о небольшом кивке по возвращении с работы. Однако он заходил всё такой же угрюмый и молчаливый, с невероятно сексуальную, на взгляд Карамельки, фуражкой в руках, но без толики желания во взгляде.

Спустя время у пары появился, как Елене казалось, их общий любимый ритуал: раздевание расплывшегося по прихожей Платона после высокоградусных выходных. Стук пламенеющего сердца, и без того участившийся на фоне беременности, слышался с лестничной клетки, когда девушка бережно расстегивала рубашку своего милиционера. Она слегка касалась пальцами его тонкой кожи и черпала силы в этих минутах на все последующие однообразно холодные дни. Как-то раз, когда Елена с неизменным трепетом в груди хлопотала над безжизненным телом Платона, он внезапно открыл глаза и, ткнув пальцем ей в округлившийся живот, проворчал: «Выродок Карамельки. Я этот мерзкий леденец даже на руки не возьму, слышишь?» А затем, громко хрюкнув, снова провалился в беспамятство. Тогда-то Елена и поняла, что всему виной ребенок! Это из-за него Платон мучит свою любимую безразличием. Ох, если бы она могла отмотать время назад и купить презервативы вместо хотя бы одной бутылки шампанского. Сколько страсти она упустила, сколько секса не случилось с самым желанным ею человеком на планете из-за склизкого синего младенца!

В один из первых дней ноября Елена, еле стоявшая на ногах, с выдержкой мастера спорта шинковала капусту на щи. Внезапно взгляд её сосредоточился на ноже в распухшей ладони. Затаив дыхание, девушка подошла к зеркалу в прихожей, повернулась боком к своему отражению и приставила лезвие к вершине огромного живота. На миг Карамельке почудилось, что она может с легкостью отрезать его, как кусок масляного торта. Именно в этот момент у неё начались схватки.

В первые дни жизни Марина буйствовала: много плакала и, в отличие от своих сверстников, терзалась коликами еще с роддома. Лицо её съеживалось, а кожа горела синем пламенем, будто малышка готовилась лопнуть от переполнившей её истерики. Чтобы не слышать вой чада, Платон пропадал на службе. Елена же предпринимала секундные безуспешные попытки успокоить Марину, затем истошно кричала ей прямо в заплаканную моську и, бросив в кроватку, запирала одну в комнате. В конце концов девочка научилась утешаться самостоятельно, переваливаясь в тесной пеленке с боку на бок, как если бы мама качала её на ручках. Освоив ходьбу, малышка стала сама искать уединение в квартире, преимущественно прячась в спальне усопшей прабабки. Эта тесная комнатка напоминала ей коробку с кубиками из-за плотно стоящей деревянной мебели. Исчезала Марина прежде всего для того, чтобы не тревожить мать, утопающую в пару борща, ароматах отцовского антипохмельного отвара и брызгах лака для волос. Сквозь всю эту пелену «платоновского» обожания Елена прорвалась лишь однажды, когда дочери исполнилось четыре года.

В тот день она хищным скачком подлетела к дверному проёму прабабкиной спальни и впилась глазами в девочку, бесшумно складывающую башенку из фишек для папиных нардов. Оказалось, именно в четыре года родители сдали Елену в гимнастический пермский клуб. Мысль о том, что дочь могла перенять пластику, гибкость и волю к победе некогда бесподобной Карамельки, привела в чувство почивший материнский инстинкт. Всю поездку на метро Марина пыталась не дышать, потому что мама крепко сжимала её ладошку. Мозоли на руках бывшей чемпионки ощущались как мягкие нежные подушечки. И этот миг в душном гудящем вагоне девочка запомнила навсегда. После первой пробной тренировки Марина вышла окрыленная — да, её тянули, ломали, доводили до слёз, но у неё наконец появилась возможность завладеть вниманием матери, что превращало любые тяготы в ничто. Однако на выходе из зала она услышала, как тренер бросает в Елену самые роковые, самые страшные в жизни девочки слова: «Только зря потратите время. У неё взрывные мышцы, абсолютно не эластичные». Карамелька, никогда не слышавшая таких характеристик прежде, метнула в дочь взгляд, полный теперь уже безнадежной и непробиваемой неприязни. Отлучившись на несколько часов, Елена вновь уверенно шагнула в пучину безответной любви. Дочь же забросила в дальний угол прабабкиной спальни, как поломанную куклу.

Если ребенком Марина была помехой для Елены, бесталанной преградой к вспышке чувств между супругами, то созревание возвело её в ранг врагов. За десять лет девушка обернулась женской версией Платона: субтильная, высокая, она спокойно могла припрятать копну густых каштановых волос под фуражку и отправиться служить заместо отца. Когда Марина и Платон случайно оказывались в одной комнате и, не дай Бог, заговаривали друг с другом, эго Елены набирало черпаком раскаленное олово и заливало огнище ей в глотку. А потом между отцом и дочерью завязалась дружба…

Платона тогда повысили до районного участкового. Он по-прежнему загуливал, но волшебным образом поправлялся строго к дежурству, поэтому карьера его цвела и пахла в расщелинах семейных руин. Истина такова, что при ближайшем знакомстве любой участковый, каким бы подлецом он ни был, оказывается интереснейшим собеседником с сундучком захватывающих, часто безобразных историй. Когда поздно вечером Платон возвращался со службы и падал на табурет перед дымящейся тарелкой супа, Марина впервые за день высовывалась из прабабкиной спальни. Она садилась напротив отца, подпирала голову руками и жадно слушала. Будь то байка про стычку с мигрантами или детали обстановки районного наркопритона, Платон выразительно описывал свои приключения, приправляя повествование сальностями и пахабщиной, как если бы трепался с дворовым собутыльником. Особенно охотно он делился подробностями поимки орудующих на районе педофилов: вкрадчиво раскладывал, как они заманивают деток, затем полушепотом обрисовывал растление за дверьми убогих квартир и с гордостью венчал свой рассказ тонкостями задержания. За всю жизнь Марина так и не поняла, что запугивания всякого рода непотребствами были частью воспитательного процесса от нерадивого отца. Любовь — не любовь, но с годами он привык к дочери. В то время как от Карамельки до сих пор шарахался, когда её грузная, располневшая после родов фигура выплывала из-за угла.

Для Елены кухонная болтовня стала кошмаром. В её снах посиделки кончались эротическими сценами. В поту женщина вскакивала с постели и неслась на хриплый трёп Платона. Но там её ждал феномен куда хуже любого сна наяву… Это было лицо её дочери. Неотрывно внимая Платону и стуча ногтями по кружке чая, девушка окатывала застывшую в проёме мать надменным озлобленным взглядом. В её чёрных расширенных зрачках, как маленькие бесята, плясали блики от потолочной люстры, а тонкие губы кривились в усмешке. В эти моменты Елене чудилось, Марина через глазницу заползает к ней в череп и извлекает оттуда самые потаенные мысли, а потом, убедившись в их гнусности, безмолвно потешается: «Ну что, старуха, совсем из ума выжила? Да я теперь с места не сдвинусь на зло тебе, маньячка». Из-за этого-то молчаливого призрения Елена и мечтала придушить дочь. Но, чтобы тюрьма не разлучила её с любимым, ограничилась пожизненным бойкотом.

Любой ответственный шаг в своей жизни Марина делала самостоятельно: без наставлений, поддержки и главного критерия родительского неравнодушия - критики. Поэтому обвинительная речь подруги в сторону матери не тронула девушку, а лишь напомнила о её одиночестве.

— Ты знаешь эти кресла-мешки в офисах? — продолжила Вера. — В автобусе на пути сюда я чувствую себя этим мешком. С очень-очень тяжелым наполнителем, — студентка взвесила в руках мифический груз. — И я уже не помню, когда в последний раз спала нормально. Порой кажется, если лягу пораньше, то всё пройдёт, но только падаю на подушку, как в голову лезут мысли, и я уже не могу уснуть…

«Конечно, не можешь, ведь ты не устаешь», — подумала Марина, но вслух очень даже искренне поинтересовалась:

— Что за мысли?

— Что я никто, потому что занимаюсь не тем, — отчеканила Вера, ведь она уже полгода тянула за собой якорь этого убеждения. — Я не буду счастлива, пока не избавлюсь от причины, понимаешь? И сегодня я попыталась это сделать… — её веки опустились. — Журфак забрал всё, что когда-либо радовало меня.

Последнее предложение задело Марину. Она-то считала, что журфак, напротив, дал то единственное, что её радовало, — дружбу с Верой. Тут спесь её дала сбой.

— У тебя есть я, — нахмурившись, проговорила девушка.

Вера отрицательно замотала головой:

— Этого недостаточно.

Она отделалась короткой фразой, но и хирургическая игла, пронзающая мышечные ткани, в длину не превышает пяти сантиметров. Марина ощутила этот укол. Она была сбита с толку своей уязвленностью, обнажившейся в разговоре, поэтому сначала даже не поняла, что за крики раздаются за дверью. Но вопли быстро вернули её в реальность, тем более их громкость нарастала. Подруги испуганно переглянулись. Кошмар надвигался, и, очевидно, он несся в их сторону. Марина схватила Веру за руку и, спрыгнув, сдернула её вниз. Она быстро осмотрела комнату, взгляд упал на деревянные коробы, скрывающие батареи.

— Сюда, — девушка толкнула оцепеневшую подругу, та покорно села и полезла боком в проём между заслоном и чугунным радиатором. Следом просочилась и Марина.

Особняк всё еще отапливался: ржавые батареи жгли спины студенток, но они дрожали, как в леднике. Здание всколыхнули новые грохочущие звуки, будто бетонные стены разрывались на куски и осыпались известняковыми оползнями. От хора женских голосов отделился один единственный истерический вопль. Это был не безликий крик издалека — он обрастал шумом сбивчивого дыхания, становился более объемным, живым и даже знакомым…

Дверь маленькой аудитории распахнулась и, с силой ударившись о стену, вновь прильнула к проему. В помещение, тяжело дыша, ворвалась Радмила. Ноги унесли её вглубь комнаты, но дальше бежать было некуда. Девушка застыла, голова её дергалась из стороны в сторону, глаза бешено искали выход. Она попятилась назад, страшась глухих стен, но узкий коридор вновь содрогнулся от обвала. И в миг курилка, бывшая территорией свободы, стала тюрьмой для всех троих.

Под давлением мужской длинной руки створка двери лениво отварилась, как если бы за ней секунду назад не взрывался камень и не исходили криком студентки. Марина прижалась к отверстиям в коробе, через которые по помещению распространялось тепло батарей. Вера же предпочла не смотреть, затаившись вблизи радиатора.

В кабинет вошёл тот самый монстр. Под весом огромного тела и примыкавших к нему щупалец старый иссохший паркет затрещал. Марина видела чудище боком. Про себя она сразу же посчитала количество конечностей и, несколько раз перепроверив, убедилась, что их восемь без учета человеческой формы рук и ног. Широкие, покрытые паутинами синих вен и буграми мышц у основания, щупальца становились гладкими и относительно узкими к концу — примерно с запястье девушки. Не все они помещались в тесной комнатушке, часть из них маялась снаружи в ожидании хозяина.

— От чего ты бежишь, крошка? Это не имеет никакого смысла и даже, я бы сказал, вредно, — протянул изверг, низкий голос его переходил в лукавый зловещий хрип на кончиках слов.

Радмила уперлась в стену, грудь её беспрестанно вздымалась, длинные ногти винного оттенка стучали о стену. Но чудище так нехотя двигалось, словно в этой маленькой аудитории его интересовало всё, но только не запыхавшаяся блондинка. Окинув комнату взглядом, монстр сделал шаг в сторону книжного стеллажа. Он достал оттуда какой-то трактат в ветхом переплете и, открыв его, облокотился спиной на полки. Марина наконец лицезрела изверга в анфас.

Он стоял, расслабленно перекрестив ноги, и не спеша перелистывал страницы, как если бы эта книга, этот кабинет, да и всё здание целиком принадлежали ему. Судя по облику, нарочитая непринужденность была не секундной эмоцией, а философией жизни чудовища: чёрная куцая джинсовка обтягивала, брюки, напротив, неряшливо свисали, а взъерошенная косая челка ниспадала на узкий лоб. И такая небрежность вкупе с белыми глазами, безусловно, отталкивала бы, но мысли путали пуговицы… Ужасные расстегнутые пуговицы, увлекающие взгляд в тени чёрной джинсы, где притаился страшно соблазнительный крепкий мужской торс. Изверг дышал и каждая мускула, каждая ложбина дышала вместе с ним, играя в полумраке плотного одеяния. Понадобилось бы не меньше суток, чтобы скользнуть подушечками пальцев по его твердой груди, обойти все сети впадин и оказаться у выступающих косых мышц, за которые из последних сил цеплялся брючный пояс. Марина хотела было крикнуть Вере в лицо: «Охренеть! Ты это видела?» — но подруга, намертво сжавшая веки, не смогла бы разделить удивление.

Прочитанное чудовищу явно не понравилось: тонкие губы его недовольно скривились, одно из щупалец обвило книгу и поставило томик на место. Вновь повернувшись к трепещущей жертве, изверг продолжил односторонний разговор:

— Последняя награда смерти в том, что больше не нужно умирать, — прошипел он. — Это, кстати, ваш человеческий Ницше сказал…

— Прошу, не надо. Не убивайте. Я… я… я… я больше не буду убегать! Прошу! — трясущимся голосом взмолилась Радмила.

Монстр опустил голову так, что челка закрыла его белые глаза, и пожал плечами.

— Я думал, откликнется, — разочарованно произнес он.

Затем медленно вытянул руку перед собой, а дальше случилось то, что вовсе не предполагалось этим размеренным подобием диалога. Одно из щупалец взмыло и устремилось по направлению руки хозяина прямо к Радмиле. Оно безжалостно схватило девушку за горло и притянуло к чудищу. Черные балетки закачались над землей, руками студентка инстинктивно вцепилась в гремучие оковы, силясь разорвать их. Марина дернулась от внезапности и жестокости происходящего, но, к счастью, не задела короб. Когда Радмила захрипела в агонии удушения, Вера принялась попискивать, потому Марина тихонько лягнула её.

Изверг воспрял, как только вытянувшееся лицо студентки оказалось в сантиметре от его рта. Сладкая, предвкушающая улыбка обнажила белоснежные заостренные зубы, по ним скользнул тонкий длинный язык, напоминающий змеиный, но без свойственного рептилиям раздвоения.

— Маленькое сердечко так стучит. Представь, ты могла подарить ему свободу от страха… — напутствовало чудовище, практически касаясь губами побагровевшей кожи Радмилы. — Лишиться жизни, но обрести всё под её конец — вот, какую возможность ты упустила, дорогая, когда засеменила своими милыми ножками, — приподняв студентку, монстр неспешно стал поглощать белыми глазами бедра, облаченные в чёрный капрон. — Пожалуй, с них мы и начнём.

Пасть чудища распахнулась. Бледная кожа от скулы до подбородка натянулась, истончилась до полупрозрачности, а потом и вовсе стала трещать по швам. За счет прорезей его ротовая полость кратно прибавила в объеме. «Получается, огромные пробоины в телах жертв — дело одного укуса!» — поразилась Марина. Те немногие человеческие черты изверга улетучились для неё. Чудовище уже намеревалось вонзить острые зубы в бедро Радмилы, когда та зашипела:

— Я сделаю всё… Всё, — слова выходили вместе с крошечными остатками воздуха в легких.

Монстр на секунду замер. Приспешники его бесшумно вились за спиной, челюсть стала плавно смыкаться, от прежних щелей на щеках не осталось и следа.

— Насколько всё? — белые глаза впились в раздувшееся лицо жертвы.

Радмила исчерпала все ресурсы речевого аппарата, но явно решила идти до конца, раз чудовище проявило интерес. Превозмогая инстинктивные спазмы тела, она провела ладонью в воздухе и четко одними губами проговорила: «Абсолютно всё». Щупальце разомкнулось. Девушка ударилась о паркет и, свернувшись, стала с протяжным сипением вбирать в себя кислород. Любой другой съежился бы от её клокочущего кашля, но не изверг… Сложив руки в карманы и смешливо улыбаясь, он с минуту ждал, когда студентка придёт в себя. Радмила явно сделала над собой усилие и скоро, даже слишком скоро для нанесенных ей увечий, встала на ноги. Спина её была скрючена, голова свисала с шеи, а пшеничные волосы тонкой вуалью ниспадали на лицо. Тяжело дыша, она произнесла:

— Кто не может повелевать себе, тот должен повиноваться.

«Ницше? Она с ума сошла? — обомлела Марина. — Какая угодливая! У Тимофея на груди дрожала от страха, а перед этим заискивает с помощью философии. Удобно».

Ворчанию девушки аккомпанировал хриплый раскатистый смех изверга. Хохот звучал искренне, но как-то нарочито громко. Марина готова была дать руку на отсечение, что всё до «Ницше» случалось в его жизни тысячу раз: мольбы, истошные крики, пыхтения задыхающихся жертв. Но девушка с легкостью поймала бы даже секундный скучающий взгляд монстра. Она настолько неотрывно наблюдала за ним, что огненные батареи вполне могли быть физическим продолжением её полыхающего интереса. И тем не менее неведомый зверь ни разу не выглядел разочарованным. Казалось, он, напротив, упивается предсказуемостью событий, радуясь возможности запустить щупальце в мешочек чувственных речей и витиеватых цитат. Так что же развеселило монстра сейчас: находчивость студентки или заурядность её мыслей? Марина не могла разгадать.

Одно было ясно вполне — её одногруппница без колебаний предложила себя чудищу в обмен на жизнь. Марина сразу же определила этому поступку место на полочке отвратительных вещей. Сама она, как ей казалось, унижалась лишь раз в жизни — в тот самый злополучный день, когда, захлебываясь слезами, вымаливала прощение в ногах матери прямо в раздевалке гимнастического клуба. Все эти гордые своими чадо родительницы и раскрасневшиеся принцессы смотрели на неё свысока, а Елена… Елена лишь стряхнула её со своей ноги, как смердящую дворняжку, и, стыдливо озираясь, растворилась в полумраке коридора. С тех пор Марина дала себе слово: по возможности — не обнажать душу, по умолчанию — не пресмыкаться. Радмила допустила обе эти ошибки. Первую в «ночь текилы», вторую сейчас — покорившись монстру.

Изверг подошёл вплотную к студентке, одно из щупалец приподняло её подбородок. От хлынувших к легким потоков воздуха и опьяняющей решительности щеки девушки быстро покрылись румянцем.

— Начитанна и изворотлива… Очаровательно. Если еще и видишь смысл за заученными строчками, то должна понимать: жизнь твоя прервётся в любом случае. Но позже. И с почестями, — чудище прищелкнуло языком. — Хочешь, я подарю тебе эти несколько часов?

— Да, — шепнула Радмила.

— Хочешь провести их в объятиях сладостного… невообразимого удовольствия? — с каждым вопросом монстр всё больше склонялся к жертве.

— Да.

— Так ты вверяешь мне свой разум?

— Да.

— А своё тело? — растягивая слова, поинтересовался изверг.

Радмила с придыханием ответила: