Мученица

Марина уже было сделала шаг за порог учебной части, но тут же осекла себя. Выйдя в атриум в полный рост, она стала бы мишенью даже для новичков стрелкового клуба, поэтому мысленно приняла решение двигаться в сторону перил ползком. Если бы девушка знала про намечающуюся полосу препятствий, не оделась бы так откровенно с утра. Голые колени её терлись о шершавый кафель, а темно-синяя юбка в клетку подскочила на поясе, обнажив белые бразилиана. Облачившись в кусок ткани, едва доходивший до середины бёдер, и голубую рубашку свободного кроя, она хотела походить на игриво растрепанную Блэр Уолдорф, а не на дикого авантюриста Ричарда ОКоннелла.

Голова Марины юркнула в проем меж балясин, и взгляд её тут же упал к подножию парадной лестницы факультета журналистики. Мозг не поверил глазам: прямо под ней, в опасной близости от баллюстрадного постамента, парили бледные огромные змеи. Они рассекали воздух мерно и изящно, как водоросли, исполняющие безмятежный подводный танец, а кончики их, будто толстые кудельки, образовывали замысловатые вензеля. В просветах змеиного клубка виднелось нечто чёрное. Вторя движениям фанатических существ, Марина стала извиваться на все лады, лишь бы различить таинственные очертания, пока гремучие стражники сами не расступились, открыв её пытливому взору широкую мужскую спину и правду, жуткую, пугающую своей несомненностью. Оказалось, над незнакомцем вились вовсе не рептилии — это были щупальца, исходящие из прорех в черной джинсовой куртке.

Мысль о том, что она находится в компании чудовища, ударила Марину обухом по голове. В черепной коробке завыла сирена, тело самопроизвольно подалось назад, но не успела студентка начать отступление, как новая деталь завладела её вниманием. Под внушительными слегка подрагивающими плечами монстра лежали неподвижные худенькие ножки в белых высоких кедах. Осознание того, что распластавшаяся по полу девушка не жива, пробежало морозом по коже Марины, а затем и достигло мозжечка. Но инстинкт самосохранения запоздал.

Медленно зверь запрокинул голову назад и в упор посмотрел на свою наблюдательницу. Его жуткие глаза, заполненные белой дымчатой склерой, без зрачка и радужки, встретились с её светлыми, как влажные перламутровые жемчужницы, очами. Он склонил голову к плечу, будто играл в гляделки с пучеглазой тропической зверюшкой, и тень не удивления, а улыбки скользнула по его чудовищному лицу. Седьмое чувство нашептало девушке: монстр был в курсе ребяческой слежки, и всё же позволял созерцать. «Мужчина, но не человек», — так решила про себя Марина. Лицо и тело его покрывала мертвенно-бледная серая кожа. От уголка тонких губ лилась струйка тёмной густой крови. Она бежала по его шее, а потом стекала во впадину меж грудных мышц. Коленями чудовище также стояло в вязкой алой луже — её напрудил надкусанный бок девушки в белых кедах. Громкий вздох слетел с губ Марины. Она выскользнула из проема и, отталкиваясь ногами от кафеля, стала двигаться по направлению к учебной части, пока спина с грохотом не наткнулась на дверь. Девушка молниеносно прошмыгнула в кабинет, прыжком сдернула ключ с гвоздика около пробковой доски, и заперлась на все обороты. «Это глупо! Глупо! Какой еще ключ?» — причитала в голове Марина. Внезапно обессилев, она облокотилась на одну из створок и сползла вниз.

Однокурсницы и инспектор выбрались из убежища несколькими минутами ранее, решив между собой, что долгое отсутствие Марины — добрый знак. Но своей беготней девушка растоптала зародившуюся в сердцах надежду.

— Что там? Что ты видела? — вопрошал Тимофей.

Марина потупила взгляд в свои массивные оксфорды, физически ощущая, как мозг обрабатывает полученную информацию.

— Я не знаю, поверите ли вы мне…

Все снова собрались у стола инспектора, заняв те же места, как и во время утренней перебранки. После рассказа Марины прятки в шкафу казались детским чудачеством, ровно как и тема отчисления из вуза, еще недавно вызвавшая столько негодования. От секретности остался лишь разговор на полутонах.

— Это страшно, — театрально протянула Радмила, — страшно, когда человек в начале дня употребляет психотропные препараты, да, Марина?

Вера сделала резкий шаг в сторону старосты, и та капитулировала, вскинув руки. Враждебность Радмилы сегодня превышала значения нормы, но лишь потому что уплотнилась в замкнутом пространстве. При этом вне компании двух подруг староста отличалась веселым нравом, и не раз, прибившись к кучке старшекурсников, остротами вызывала у них басистый раскатистый смех. Расположение хохотушки Марина и Вера потеряли полтора года назад, на праздновании «экватора», — торжества, посвященного середине обучения на бакалавриате. В ту ночь девушки увлеклись текилой и, разгорячившись, выкатились на улицу подышать. Вера стащила с барной стойки строительную каску, по которой минутой ранее стучал накаченный бармен, и эта шалость довела подруг до истерического припадка. Они, как обезьянки, примеряли друг на друга головной убор и сгибались напополам от собственного гогота. Когда голос Марины наконец осип, а Вера закурила сигарету, слух их уловил женское завывание, срывающееся на громкие всхлипы. Обеспокоено переглядываясь, девушки обошли припаркованную иномарку и увидели Радмилу. Она сидела на бордюре, склонив голову к коленям. Её старательно уложенные пшеничные локоны впитывали частые крупные слёзы. Одногруппницы опустились по разные стороны от сверстницы, и Вера, осмелев под воздействием спиртного, перекинула руку через плечи, не сказать чтобы близкой приятельницы, но вполне себе доброжелательной и чересчур даже добросовестной старосты. Теплый жест и опрокинутые стопки щавелевой настойки развязали Радмиле язык. Рассказывала она обрывисто, перемешивая нервные вздохи и благой мат, но очень искренне и без присущего для себя сарказма.

Оказалось, что отец студентки, руководитель отдела крупного банка, еще восемь лет назад завёл вторую семью. Конечно, не обошлось без ночных кухонных скандалов, отголоски которых без помех проникают в детские спальни. С момента развода родитель всё реже встречался со старшей дочерью, параллельно приумножая новых деток и слащавые публикации с ними в соцсетях. Во время крайнего звонка по случаю Дня рождения Радмилы (других, собственно, у них и не случалось), мужчина как бы впопыхах и случайно обронил приглашение в гости, за которое дочка ухватилась мгновенно. К приёму Радмила готовилась основательно: освоила укладку «голливудские волны», накрасила губы ярко-красной помадой и нарядилась в синее атласное прямое платье с длинными рукавами, чтобы весь её вид говорил: «Я успешная. Я такая же, как ты. Я учусь в главном вузе страны. Мы яблочко от яблони. Мы две капли воды. Услышь меня». Но ужин, который обещал стать саммитом мира, обернулся малобюджетным шоу талантов. Второклассница Стефания исполняла балетные па в розовой пачке, детсадовец Елисей бурчал что-то на китайском — и каждое озорство, каждый визг детей сопровождались бурными аплодисментами румяного, резко обрюзгшего в глазах Радмилы отца. Отпив от налитого ей чая два глотка, она выскочила из семейного гнездышка, как пробка от шампанского, и оказалась здесь, на «экваторе». В этом чудесном платье, со съеденной красной помадой и остатками самоуважения, которые поместились бы в спичечный коробок.

К концу повествования слёзы Радмилы высохли, а вместе с ними испарилась и небольшая для молодого организма доза алкоголя. Она вдруг как бы впервые оглядела своих слушательниц, и ей стало резко противно от их вида, присутствия и, что главное, от самой себя, наспех обнажившейся перед «кем попало». Марина еще так глупо, не моргая, смотрела в одну точку, а Вера, напротив, слишком участливо трясла головой и зачем-то массажировала плечо Радмилы. В облаке стыда и гнева, мечтая молнией поразить каждую из подруг, она вскочила с бордюра и побежала прочь. Девушку мучило подозрение, что при каждой встрече одногруппницы вспоминают ту её позорную откровенность. Она не хотела, чтобы подруги даже допускали мысль заговорить с ней об этом. Как показала жизнь, решимость Радмилы оставалась непоколебимой при любых обстоятельствах.

— То есть мы готовы коллективно поверить в эти бредни, — она пренебрежительно указала на Марину, — И отрицать очевидное? Очнитесь, это очередной «Колумбайн»! Слышите, как тихо? Должно быть, этого чокнутого с пушкой уже повязали, и скоро нас выпустят отсюда.

— Лично я не слышала ни одного выстрела, — отрезала Вера. — Хотя твои зубы так стучали, что мы бы и падение метеорита пропустили.

Студентками оставалось только зашипеть друг на друга, но баталию оборвало уведомление в компьютере Тимофея. Он, лениво взявшись за мышку, открыл электронную почту и принялся читать, судя по отражению в линзах очков, самое обычное административное письмо. В поведении инспектора было столько не соответствующей ситуации рутины, что Марина нахмурилась. Когда Тима наконец вернулся к подопечным, лицо его не выражало ничего, кроме повседневности, граничащей со скукой.

— Девочки, ступайте на пары. Вера, с тобой позже поговорим. Наедине, — подчеркнул он и вновь прильнул к экрану.

Недоумевая, Марина посмотрела на подругу и, к своему облегчению, нашла в её выражении лица аналогичную растерянность. Суженные под слепящими лампами зрачки Веры бегали туда-сюда, точно часовой маятник, как вдруг застыли на месте.

— П-п-пойдём? — обратилась она к Марине, будто каждая буква в этом, казалось бы, простом слове вызывала у неё сомнения.

Радмила и вовсе без лишних слов соскользнула со стола Тимофея, недовольно фыркнула, одернула бордовую лакированную юбку и со скоростью колибри выпорхнула из учебной части. Марина заскрипела шейным отделом: она озадаченно смотрела то на инспектора, ушедшего с головой в компьютер, то на подругу, ожидающую ответа.

— Ну пойдём, — пожав плечами, сказала девушка.

Коридоры журфака уже заполонили студенты. Еще десять минут назад они прятались по углам бетонной коробки, как тараканы, а теперь беспорядочно сновали по атриуму, заворачивая в аудитории и стекая неторопливым потоком по парадной лестнице. При всей своей повседневной наружности звучал факультет заговорщически тихо. Полушепотом, словно страшась даже вузовских стен, переговаривались идущие под ручку студентки. Но и они напоминали вялые капли дождя, нехотя бегущие по стеклу автомобиля. «Если всё закончилось, — подумала Марина, — почему журфак не гремит? Где юноши с пленочными камерами, мнящие себя фотографами, где декан факультета, попавшая в осаду недовольных, где, в конце концов, полицейские, оцепляющие периметр? Да, в лицах все тревожные, но сдержанные… слишком сдержанные в движениях», — заключила студентка и сердито замотала головой, кляня окружающих за инертность. Марину и саму как-то странно тянуло к земле, словно кровь, циркулирующая в конечностях, резко стала гуще и тяжелее. Но ей казалось, что она одна ощущает пропасть между действиями и внутренней тревогой.

Коснувшись локтя подруги, Марина поманила её в сторону главной лестницы. Сердцебиение девушки учащалось по мере приближения к ступеням, ведь, несмотря на скептицизм Радмилы и противоестественную реакцию журфака, она знала — внизу лежит труп. Увидев его с высоты второго этажа, Вера застыла. Марина ухватила её за рукав и потянула за собой. Тело окружила побелевшая от ужаса горстка студентов, остальные семенили мимо, отворачиваясь или закрыв лица руками. Еще в учебной части Марина представляла себе бледную меланхоличную фейри, окутанную колдовским сном на простыне из собственной крови, но обездвиженный жёлтый сосуд не имел ничего общего со сказкой. Лицо первокурсницы обвисло: подбородок растекся по груди, практически вывернув нижнюю губу наизнанку, глаза повылазили из орбит, и лишь острый озорной носик напоминал о жизни, некогда гулявшей в субтильной фигурке. Не приходилось и гадать через какое отверстие душа покинула тело: полуметровая дыра в левом боку всё еще плевалась узкими кровяными струями. Оттуда высунулась какая-то вздутая слизистая оболочка бежевого цвета с червонными вкраплениями, лоснящаяся под искусственным освещением, как огромный слизняк. Марина могла поклясться, что разглядела синевато-розовую человеческую почку на скате кровавого пузыря, но по-настоящему всматриваться туда было выше её сил.

Оцепенение публики оборвал молодой человек. Пикировав из толпы, он громко вытошнил свой завтрак к подножию колонны. Попытки прикрыться замшевым пиджаком не увенчались успехом. Сверстники следили за ним неотрывно и даже с благодарностью: глаза их, устав от жестокости, отдыхали в тёплой овсянке, разбрызганной по кафелю. Марина же присела рядом с трупом на корточки и дотронулась пальцами до белого кеда с горошинами крови на голенище.

— А почему ты не сказала…?

— Что это «Двадцать четыре»? — перебила подругу Марина. — Честно, мне и в голову не пришло. Сейчас я это вижу. А когда был последний теракт?

— Как раз четыре года назад, — ответила Вера, она впилась глазами в лик погибшей первокурсницы, будто ждала от неё возгласа или хотя бы гримасы.

— Хреново. А где?

— В Казани. Балерины.

Изображение девушек, павших в теракте «Двадцати четырех», отпечатывались в памяти людей так же четко, как иллюстрации первой азбуки. В газетах обезображенные части тела размывали, в интернете же из чата в чат переходили снимки без цензуры. И вот сейчас на полу главного вуза страны истекала кровью классическая жертва «Двадцати четырех», похожая на четыре сотни предыдущих, с одним только отличием — она была настоящим, физически осязаемым человеком. В голове Марины всплыл образ того чудовища: стоически спокойного, бледного с белыми большими глазами. Вероятно, она застала его за поеданием плоти первокурсницы вперемешку с тканью голубого свитшота и кусочками органов. От этой мысли омерзение пробежало по коже Марины колючими мурашами, и она вдруг особенно сильно ощутила сладковатый запах сырого мяса, заполонивший холл. Когда желание отскочить от трупа обуяло её, блокада любопытствующих, разрастающаяся с каждой минутой, дала трещину, и в неё вбежала низкорослая рыжая девушка лет 18-ти.

— Лиза, Лиза! — с надрывом завопила она и, упав на колени, кинула голову на грудь погибшей.

Студентка уткнулась носом в труп, чем удивила толпу, и он задрожал под натиском глухих стенаний. В приступе плача скорбящая опустила руку прямо в багряное месиво и, приподнявшись, чтобы взглянуть в лицо усопшей, вдруг увидела свою измазанную кровью ладонь. Протяжный визг пронзил каждую перепонку в коридоре, одним прыжком рыжеволосая отпрыгнула к ботинкам наблюдавших, подальше от тела. Пока её поднимали, Вера ткнула Марину в плечо и прошептала:

— Давай перекурим.

В стенах факультета курить воспрещалось, все это делали под портиком или у кованного забора с пиками. Но за годы, проведенные в особняке, подруги обросли секретными местечками, где могли без страха пить, смолить и прогуливать. Так они инстинктивно двинулись в сторону крошечной аудитории на втором этаже. Весь путь Марина корила себя за то, что не узнала в монстре со щупальцами знаменитого «Двадцать четыре». Больше полувека мир совещался и пришел к единому устраивающему всех мнению, что теракт этот — дело рук террористов-женоненавистников, стремящихся прервать человеческий род. Иногда в политических ток-шоу выдвигали теории об иностранном вмешательстве, запрятанных лабораториях, но аксиомой было то, что сотворить такое способна только группа извергов. И ничего Марина не слышала ни о щупальцах, ни о белых глазах. А, главное, свидетелей преступления не существовало. Конечно, погибали лишь 24 девушки, остальные выживали, но они не помнили ни секунды, проведенной в компании убийц… «Убийцы», — мысленно поправила себя девушка. Она не сомневалась, что чудовище орудовало в одиночку. В его массивных сплетениях за спиной, широких плечах и невозмутимом выражении лица таилось столько силы и властности, что любая несамостоятельность исключалась.

Подруги вновь поднялись наверх и завернули в узкий темный коридор. Тусклый ничем неоформленный вход в это ответвление атриума был практически незаметен из-за невыгодного соседства с громоздким красочным портретом основателя университета, а также стеллажами, уставленными золотыми трофеями. В дальний угол мрачного обделенного убранствами пространства и забилась так называемая курилка. Она представляла собой маленькую аудиторию размером с кладовую. Неведомым образом сюда затолкали древнюю меловую доску коричневого цвета, стол преподавателя и шесть обшарпанных парт, расставленных в два ряда. На пружине покоилась люстра с плафоном в виде тюльпана из матового или, что вернее, грязного стекла. Она уступала в производительности потомкам из других кабинетов, но осветила бы с легкостью эту каморку. Однако подруги игнорировали парящий цветок ради ощущения приватности. В расписании аудитория фигурировала редко из-за скромной вместительности, поэтому девушкам, порой посиживающим тут часами, даже не приходилось быть начеку. Несмотря на запыленность и компактность пространства, дышалось в нём легко благодаря высоким потолкам и ряду прямоугольных окон. Плотно прилегая друг к другу, они утопали в бетонной стене, сколачивая из проема уютнейший просторный подоконник. Марина ухватилась за него руками, оперлась ногой о деревянный короб, закрывающий батареи, и подтянула себя наверх. Затем Вера плюхнулась на холодный бетонный выступ, приоткрыла окно на проветривание и достала пачку сигарет из кармана черных зауженных джинс.

Марина не курила. Не то, чтобы она была поборницей здорового образа жизни — чего стоила одна ночь текилы на «экваторе» — но ей не нравилось послевкусие табака: будто она проглотила кострище, в котором бездомные жгли пластиковые бутылки и объедки. Вера, напротив, предпочитала тяжелые сигареты без кнопок и ментола. Дымила она в помещении, а вот пепел стряхивала на улицу за оконную раму.

— Это пиздец, — произнесла студентка и втянула табак так, что заискрилась ровно половина сигареты.

Фраза Веры ёмко описала утренние события, поэтому, как бы исчерпав тему для разговора, девушки замолкли. Марина уперлась лбом в стекло и тяжело вздохнула. Отсюда просматривались и людная улица из журфаковской прописки, и вечно спящий задний двор. На дороге в масляных лужах плескались автомобили. Пешеходы, еще утром отбросившие шарфы, сгребали покрасневшими ладошками воротники и неслись в сторону душных станций метро. Это был апрельский день, но идущий вслед за разочаровывающе холодным мартом и аномально снежной зимой, поэтому в наследство весеннему месяцу достались клочки грязных сугробов и брызги, питающие слабость к шлицам пальто. Тем не менее именно сегодня синоптики обещали устроить долгожданное потепление. И все, включая Марину, утрамбовали пуховики в магазинные пакеты, а потом с радостью закинули их на верхние полки шкафов-купе. Утром по пути на учебу Марина даже будто бы и не обманулась: ранние солнечные лучи купали чумазую слякотную Москву, напоминая об её истинном лоске. Но сейчас, глядя на бесцветные фасады и пасмурный свод, стало очевидно, что очередные прогнозы потерпели фиаско. Впрочем, страх перед циститом у пренебрегшей колготками Марины померк в свете новых обстоятельствах.

На заднем дворе, между зданием факультета и бизнес-центром, скучал небольшой скверик. Его коричневые скамейки и короткая асфальтированная тропа всегда пустовали, потому что студенты предпочитали кучковаться у людного парадного входа, чтобы обнимать и обсуждать вновь прибывших. Венчало парковую композицию озорство ландшафтного дизайнера в виде кольца с громоздкой клумбой посередине — в ней, надо сказать, еще ни разу не наблюдалось растений, зато цветастый щебень обновлялся регулярно. Взгляд Марины, как переправочная лодка, ходил от оживленной улочки к унылому скверу и обратно. Не про неё и не с ней всё это было. Голые деревья, одетые люди не вызывали эмоций, не манили наружу, точно студентка разглядывала их из иллюминатора НЛО, как местообитание примитивных гуманоидов.

— Надо было идти в физтех, — покончила с тишиной Вера. — Многие же девчонки так делают, чтобы избежать вот этого… — она замотала правой рукой с торчащей между пальцами сигаретой.

— Если бы все так поступали, то «Двадцать четыре» и на физтехе нашел бы чем поживиться, — возразила Марина, она сдвинулась на край импровизированного подоконника, чтобы голая кожа не соприкасалась с ледяным бетоном.

— Ты такая спокойная, — Вера недоверчиво прищурилась.

— Нет, наоборот. Я всё думаю о том чудище… Понимаешь, — Марина вдруг оживилась, — получается, что нет никакой группировки, нет никаких стирающих память летучих веществ. И эти рваные раны — вовсе не показуха для запугивания общества, а настоящие укусы. Самая древняя теория относительно «Двадцати четырех» какая?

Вера на вопрос лишь молча приподняла бровь. В лице её читалось осуждение, но Марина продолжила:

— Что все эти ужасы — дело рук, то есть лап, зверя. И это-то и оказалось ближе всего к истине, — девушка прижала пальцы к вискам, имитируя взрыв в голове от полученной информации.

— Ты сейчас издеваешься? — направив на подругу сигарету, сквозь зубы процедила Вера. Она пыталась говорить тише, чтобы критика звучала не так резко, но едва ли это помогло. — Решила поиграть в следователя при вы-со-чай-шей вероятности смерти здесь и сейчас. Кому нужны эти разговоры, если завтра ты будешь валяться на кушетке в морге, как эта Лиза, или куковать без памяти в больничке?

Тут же придавленная собственным чувством стыда, Вера отвернулась к окну и сомкнула миниатюрный рот вокруг фильтра. Не в её характере было забирать свои слова назад — она, напротив, предпочитала злословить до пика, чтобы отвести душу. Но даже при всей накопившейся за утро раздражительности девушка попыталась приструнить внутреннего зверя ради подруги. Марина молча поджала губы. Человек доверчивый и сердечный, коим и была Вера, принял бы эту мину за тень невысказанной обиды. На самом же деле это было чистое и твердое, как алмаз, высокомерие. В крепко сомкнутой челюсти таился укор за неуместную и глупую рефлексию. Не высказывала она его не по доброте душевной, как могло показаться, а исключительно из чувства собственного превосходства: дескать, пусть хоть тонет в своих терзаниях, а я останусь при своём. Более прозорливые однокурсники Марины и без лупы узрели гадюку, засевшую в груди сверстницы. Вера же оставалась верна своим заблуждениям: чувствительность по-матерински оберегала её, а проницательность расчетливо подводила. Ведь девушке требовался не оруженосец, подающий патроны в минуты гнева, и тем более не противник её, а мишень, сносящая любой урон. И в непоколебимости, в силе духа, почерпанной из, может быть, излишней самоуверенности, Марине не было равных.

Обуреваемая сожалением Вера быстро попыталась вернуться к началу разговора:

— Мама меня сюда пихнула, я вообще-то на биофак хотела, но: «Вера, ты что, хочешь считать копейки?!» — тонким голоском спародировала девушка своего родителя. — А журналисты много что ли получают? В её глазах они все телеведущие в останкинской башне. А больше журналистов и нет: новостников всяких, младших редакторов…

— Она как лучше хотела, — вставила Марина, на что Вера болезненно улыбнулась.

— А получилось, что на смерть отправила, — заключила она и, затушив сигарету о тракторную подошву, выбросила бычок в полуоткрытое окно.

Телепрограмму с Верой и её матерью в главной роли Марина смотрела завидущими глазами. Их отношения неслись горной бурлящей рекой, вздымаясь при столкновении с валунами разногласий. Слияние двух потоков неудержимого сознания, отличающего семейство Ким, перманентно образовывало водовороты, затягивающие мать и дочь в бесконечные конфликты. И если бы следом на том же «National Geographic» транслировали общение Марины и её матери Елены Платоновой, доля канала бы мигом рухнула. Потому что мало кому интересно 22 года наблюдать за иссохшим, безжизненным каньоном с завывающим ветром и объедками падальщиков.

Связь родительницы и дочери дала трещину еще до рождения «без вины виноватой» Марины. Под девичьей фамилией Стрельникова спортивная гимнастка Елена покоряла пьедесталы родной Перми, столицы, да и всей постсоветской России. Бойкая, сбитая, она филигранно исполняла сальто назад с переворотом, блестяще приземлялась на бревно, бесподобно держала осанку и, вскинув руки, любила, бесконечно любила стадион глазами. За сладкую улыбку и переливающийся в свете прожекторов лак на золотистых волосах её наградили прозвищем Карамелька. В расцвете карьеры Елена выступала лишь на юниорских соревнованиях, но тренеры и товарищи по команде не раз подмечали, что внешне их Карамелька очень уж шла Олимпийским играм. Ростом в половину дверного проема, как образцово-показательная гимнастка, она вышагивала по помосту жесткими, сродни булыжникам, ногами и тянула носки до треска в костях. Недюжинную мышечную массу нивелировали воздушная прореженная челка и вздернутый веснушчатый нос — благодаря ним на доске почета вырисовывался портрет легкой и даже капельку озорной девчонки. Но позолоченные, или серебряные, с дипломами или пестрыми наградными лентами — любые медали меркли на фоне настоящей мечты 18-летней Елены. Она грезила и жгла своё сердце одним единственным чаянием — страстью с настоящим мужчиной. Ей не нужны были светлые тихие чувства, подпитываемые романтичными записками и унылым променадом. Девушка бредила вожделением, манией и, в конце концов, болью.