Каэль. До последней метки

— Ты жива, Мира, — произнёс он спокойно. — Пока.

Это слово ударило сильнее всего.

— Пока? — переспросила я. — Что значит «пока»?

Он смотрел на меня внимательно, будто выбирал, с какого уровня начать объяснение.

— Это значит, что ты уже должна была умереть. И если бы не сделка, мы бы сейчас не разговаривали.

Холод медленно прошёл по спине.

— Я помню, — прошептала я. — Не всё. Обрывками.

Он слегка наклонил голову.

— Люди часто помнят только фрагменты. Особенно когда соглашаются в отчаянии.

— Я ничего не подписывала!

— Ты дала согласие, — поправил он спокойно. — Кровь была формальностью.

Я отступила на шаг.

— Ты… что ты вообще такое?

Он задержал взгляд. Ровно настолько, чтобы стало не по себе.

— Тот, кто услышал твоё желание. И тот, кто решил проверить, насколько оно чего-то стоит.

Колени дрогнули.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — перебил он. — Потому что теперь ты часть процесса.

Злость начала подниматься внутри. Пока ещё глухая, но уже жгучая.

— Ты вытащил меня из смерти. Зачем?

— Чтобы посмотреть, как быстро ты сломаешься.

Слова прозвучали без эмоций. Как диагноз.

— Объясни, — процедила я. — Хватит говорить загадками. Чего ты от меня хочешь?

Он медленно обошёл меня по дуге. Не касаясь. Но я чувствовала его за спиной, будто холодное давление.

— Ты хотела жить. Я дал тебе эту возможность. Но не бесплатно. Это обмен.

— Обмен на что?

— На баланс.

Я резко обернулась.

— Говори нормально.

Он посмотрел сверху вниз. Не с превосходством. С холодной оценкой.

— Время не терпит пустоты. Если ты осталась, то кто-то должен уйти вместо тебя.

Мир будто накренился.

— Как? — голос стал глухим. — Как именно «уйти»?

— Ты отмечаешь человека. Ставишь метку. Не жестом. Не словом. Намерением. Осознанным.

Дыхание перехватило.

— И что дальше?

— Дальше баланс делает остальное. Человек умирает в течение суток. Иногда сразу. Иногда спустя часы. Иногда так, что никто не видит причины.

— Ты говоришь об убийстве.

— Я говорю о приговоре, — спокойно поправил он.

— А если я передумаю?

Он смотрел слишком внимательно.

— Метка не снимается. С момента, как ты её поставила, выбор уже сделан.

Слова легли тяжело.

— Ты дала согласие, Мира. Тогда. Когда хотела жить любой ценой.

— Нет… я не буду…

— Будешь. Или умрёшь.

Тишина ударила сильнее любого крика.

— Ты сказал — выбор. Это не выбор.

— Для людей выбор всегда иллюзия.

Он поднял руку.

Провёл пальцами вдоль моего позвоночника.

Жжение вспыхнуло мгновенно. Резкое. Горячее. Будто кожу прошили раскалённой нитью. Я вскрикнула, хватаясь за край стола.

— Что ты сделал?!

— Напомнил, — тихо сказал он. — Что у тебя уже есть долг.

Я тяжело дышала, чувствуя пульсацию в спине.

— Ты не сказал мне этого.

— Ты не задала правильных вопросов. Метки уже на тебе. Пять.

— Что за метки?!

— Ты узнаешь. Скоро.

Меня трясло.

— Ты чудовище.

— Возможно. Но ты уже часть этого.

Я резко развернулась и рванула к двери. Ручка поддалась с резким щелчком.

Один шаг и холодное пространство исчезло.

Я стояла в своей комнате, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.

Руки дрожали.

Я сорвала куртку. Потом кофту. Ткань падала на пол. Я осталась в спортивном топе — и этого хватило.

Зеркало.

Я медленно повернулась к нему спиной.

И замерла.

Вдоль позвоночника проступали символы. Тонкие. Чёрные. Чужие. Пять.

Они не были нарисованы.

Они были частью меня.

— Нет… — выдохнула я.

К горлу подступила тошнота.

— Пять, — раздался его голос за спиной. — Пока все не исчезнут, сделка не закрыта.

Я резко обернулась.

Он стоял в тени комнаты, будто и не уходил. Его взгляд скользнул по мне холодно и внимательно. Он чувствовал всё, что происходило со мной. И я это знала.

Стыд. Ярость. Ужас. Ненависть.

— Убирайся, — прошипела я.

Он не двинулся.

— Ты ненавидишь меня, — сказал он спокойно. — Это логично.

— Я уничтожу тебя, — произнесла я медленно. — Если не сейчас, то потом. Я найду способ.

Уголок его губ дрогнул.

— Попробуй. Это тоже будет интересно.

И в этот момент я поняла: я связана с ним. А он — со мной. И ненависть стала единственным, что удерживало меня на ногах.

Глава 13. Мира

Я плакала почти до рассвета.

Не красиво, не так, как в фильмах, где слёзы тихо катятся по щекам, а лицо остаётся почти прекрасным даже в горе. Я задыхалась, кусала подушку, чтобы не разбудить Ками, и чувствовала, как внутри меня что-то медленно крошится и осыпается, как старая штукатурка.

Пять меток.

Пять жизней.

И моя между ними, как тонкая нить, которая держит не только меня, но и всё, что мне дорого.

Где-то под утро тело сдалось. Сон пришёл не как облегчение, а как провал, будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил свет.

И именно там это случилось.

Не как сон, а как вторжение.

Чужие руки. Слишком близко. Слишком реально. Запах гари и чего-то сладковатого, тошнотворного, будто сгоревший сахар. Мужской голос, короткий и удивлённый:

— Подож…

Слово оборвалось.

Я вскочила в кровати, хватая ртом воздух, как после удара о воду. Комната качнулась. Сердце билось так сильно, что грохотало в ушах. Простыни были влажными, волосы липли к лицу.

Несколько секунд я просто сидела, глядя в пустоту, пока мир не собрался обратно: шкаф, стол, щель света из коридора.

Это было оно.

Я поняла это сразу. Без сомнений. Не воображение. Не кошмар. Не нервный срыв.

Первый узел. Первая попытка. Первый счёт.

— Ужасно выглядишь, Мира.

Я вздрогнула.

Каэль стоял у окна, прислонившись плечом к стене, будто был здесь всегда. Тот же холодный силуэт. Тот же неподвижный взгляд, которому всё равно, сколько во мне боли.

— Опухшие глаза тебе не идут, — добавил он спокойно, как будто обсуждал погоду.

Голос у меня вышел хриплым.

— Это… оно? — я сглотнула. — Первая?

— Часть, — кивнул он.

Я сжала одеяло в кулак так, что пальцы побелели.

— Что за часть? Где? Кто он?

— Ты увидишь остальное сама.

— Нет, — я мотнула головой. Голова была тяжёлой, как будто в ней лежал камень. — Ты не можешь просто бросить меня в это и ждать, что я…

— Могу, — перебил он.

Эта его уверенность была хуже любой угрозы. Будто моя воля изначально не имела веса.

— Я не буду палачом, — сказала я, глядя в его серые глаза. — Не стану убивать невинных людей.

— Тогда умрёшь ты, — ответил он равнодушно и пожал плечами.

Слова упали на пол и не разбились. Просто остались лежать, как факт.

Я отвернулась и, пошатываясь, пошла в ванную. Мне нужно было хотя бы на минуту оказаться в пространстве, где он не занимает весь воздух собой.

Каэль не исчез.

Его присутствие держалось, как давление в комнате. Не прикосновение, но постоянное напоминание: от меня больше ничего не зависит так, как раньше.

В зеркале на меня смотрела другая версия меня. Бледная, с покрасневшими глазами, с лицом, в котором появилась новая жёсткость. Как будто жизнь решила, что мягкость мне больше не положена.

Я включила воду. Сначала горячую, потом холодную, пока тело не вздрогнуло и мысли не стали чуть резче.

Душ. Одежда. Худи. Джинсы. Кроссовки.

Привычные якоря, за которые я цеплялась, чтобы не рассыпаться.

Поеду в колледж, решила я.

Вернусь на учёбу. Найду новую работу. Построю жизнь заново, пока ещё есть шанс.

Не позволю этому дню принадлежать ему.

Мы вышли из квартиры, и Каэль шёл рядом так естественно, будто это я была тенью, а не он.

У подъезда возилась миссис Прескотт с огромным пакетом корма. Она подняла голову и улыбнулась, как всегда.

— Утро доброе, солнышко. Ты сегодня будто привидение видела.

— Почти, — пробормотала я, глядя себе под ноги.

— Отличная кандидатура, — сказал Каэль, даже не взглянув на старушку. — Можешь потренироваться на ней ставить метку.

Я сжала кулаки и, не поворачиваясь к нему, процедила сквозь зубы:

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Во мне вспыхнула злость, такая горячая, что на секунду стало легче дышать.

Я заставила себя улыбнуться миссис Прескотт, хотя губы плохо слушались.

— Берегите себя, ладно?

Она звонко рассмеялась.

— Я всегда берегусь. А ты переставай разговаривать с воздухом, дорогая. А то люди подумают, что ты такая же сумасшедшая, как я.

Она подмигнула.

— Но не переживай. Мы, сумасшедшие, живём дольше.

Улыбка на моём лице застыла слишком резко.

По позвоночнику прошла нервная дрожь, быстрая и колкая, словно кто-то провёл когтями изнутри. Я опустила взгляд, чувствуя странный укол стыда, хотя не сделала ничего плохого.

Я просто разговаривала.

С тем, кого никто, кроме меня, не видит.

Когда дверь подъезда закрылась, мне стало по-настоящему не по себе. Город звучал громко, но внутри было ощущение, будто звук доходит с задержкой, будто я стою не совсем здесь.

— Часики тикают, — напомнил Каэль.

Я отмахнулась от него и пошла быстрее.

Автобус. Разговоры. Объявления. Люди, которые живут обычную жизнь, даже не подозревая, как хрупко устроено их «завтра».

Я села у окна и почувствовала, как что-то внутри тянется в сторону. Не к конкретному месту. К направлению. Как внутренний компас, который поворачивают чужими пальцами.

— Не смотри туда, — сказала я себе. — Не иди.

— Ты всё равно идёшь, — заметил Каэль.

— Нет.

— Тело уже решило.

Я стиснула зубы.

В колледже почти ничего не изменилось. Те же узкие коридоры с высокими окнами, запах старой бумаги и краски, следы цветных пятен на полу, которые так и не отмылись за годы. Я шла медленно, будто боялась спугнуть ощущение, что здесь время умеет застывать и ждать, когда я наконец вернусь.

Когда-то это было моё место. Моё настоящее.

Я помнила себя здесь. Допоздна. С растрёпанными волосами, испачканными пальцами, с вечной злостью на кривую линию и невозможностью остановиться, пока не получится. Тогда усталость была другой. Честной.

Я скучала по этому сильнее, чем позволяла себе признать.

По тишине, в которой слышно, как ложится штрих.

По праву тратить часы на поиск правильной формы, не оправдываясь и не извиняясь.

В приёмной меня встретили так, будто я никуда не уходила. Бумаги. Очередь. Спокойный голос секретаря. Почти нормальность, почти возвращение.

Почти.

Потому что между фразами, между шагами в голове вспыхивали обрывки.

Асфальт.

Визг тормозов.

Чужое захлёбывающееся дыхание.

Я крепче сжала папку с документами, чувствуя, как холод от этих образов расползается под кожей, вторгаясь в хрупкое чувство, что я могу начать заново. Как напоминание: от этого не спрятаться. Ни здесь, ни где угодно.

Когда я вышла на улицу, я сделала шаг в другую сторону намеренно. Упрямо. Я выбирала маршрут, выбирала повороты, выбирала витрины, на которые смотрела, выбирала людей, которых обходила.

Я выбирала, чтобы доказать себе, что всё ещё выбираю.

— Ты тратишь время, — снова и снова говорил Каэль.

Он не помогал и не направлял. Просто следовал жуткой тенью, напоминая, что мы связаны, и я не смогу расслабиться, пока сделка не замкнётся.

— Замолчи, — отрезала я.

— Это не просьба, — спокойно ответил он.

К середине дня меня начало трясти. Боль в позвоночнике стала постоянной. Не вспышкой, а тлеющим ожогом. Метки ныли, как будто их подогревали изнутри. Я шла только потому, что если остановлюсь, то упаду.

И всё это время меня тянуло.

Я сопротивлялась, но всё равно оказывалась ближе. Не напрямую, но через улицы и случайные повороты. Как будто город сам перестраивался под чужую траекторию.

Я ненавидела это.

— Ты плохо сопротивляешься, — заметил Каэль.

— Я сопротивляюсь как могу! — прорычала я сквозь сжатые зубы.

Руки дрожали так сильно, что я засунула их в карманы, чтобы не пугать прохожих.

— Пока можешь, — сказал он.

К вечеру мир начал расплываться. Люди стали плоскими, звуки приглушёнными, будто я слушаю их через толстое стекло. Ноги почти не ощущались.

— Ты не доживёшь до ночи, — произнёс Каэль ровно, как прогноз погоды.

Я остановилась и согнулась, хватаясь за колени.

— Пусть лучше уйду я, — прошептала я. — Я не смогу. Я не смогу…

Он молчал.

И именно в этой тишине боль стала невыносимой. Страх за Ками, за свою жизнь победил всё остальное.

Я почувствовала это резко и отчётливо.

Фигура впереди. Куртка. Силуэт.

Разум кричал, что я не уверена, что это случайный прохожий, что это может быть просто совпадение.

Но тело уже двигалось.

Я рванула к нему, почти спотыкаясь. Пальцы сомкнулись на его запястье слишком резко, слишком отчаянно.

— Прости… — выдохнула я.

Внутри что-то дёрнулось, коротко и болезненно, будто провернулось на месте. Не вспышка и не видение. Глухой толчок под кожей.

Метка.

Мужчина резко обернулся. Взгляд злой, раздражённый, абсолютно чужой.

— Ты что творишь? — огрызнулся он и вырвал руку. — Совсем с катушек съехала?

Я не успела ничего сказать. Не успела даже отступить.

Он отмахнулся, как от назойливой мухи, и ушёл дальше. Быстро, уверенно, не оглядываясь. Растворился в потоке людей, будто ничего не произошло.

А внутри меня стало пусто.

Не сразу.

Сначала наступила тишина.

Потом пришёл холод.

Я стояла посреди тротуара, не двигаясь, чувствуя, как что-то необратимое уже случилось, но ещё не показало своё лицо.

— Это был он? — прошептала я, не оборачиваясь.

Каэль не ответил.

Прошло несколько секунд. Может, минут. Люди шли мимо, кто-то задел меня плечом, кто-то раздражённо бросил «извините», не останавливаясь.

А потом раздался резкий звук.

Металл о металл.

Крик.

Толпа сжалась у проезжей части, как будто улица вдруг стала меньше. Машина стояла под углом. Кто-то лежал на асфальте.

Я уже знала, кто.

Ноги подкосились сами. Я опустилась на колени, не чувствуя ни холода, ни боли.

Это произошло не потому, что я схватила его.

И не потому, что он пошёл.

Это произошло потому, что я поставила метку.

Я не помню, как добралась домой.

Помню только одно: желание проверить метки на спине оказалось сильнее меня, сильнее стыда, сильнее истерики.

Я захлопнула дверь, сорвала с себя одежду и подошла к зеркалу. Медленно повернулась спиной.

Метки были там.

Все.

Чёткие. Тёмные. Неподвижные.

Ни одна не исчезла.

— Нет… — прошептала я. — Нет, нет, нет…

Я сползла по стене. Слёзы текли градом. Смех вырвался из груди сам, истеричный и рваный, как будто кто-то внутри ломался пополам.

— Ты знал, — сказала я. — Ты знал, что я ошиблась.

Каэль стоял в дверях.

— Ты не спросила, — ответил он ровно и пожал плечами.

— Ты видел, что это не он! — закричала я.

— Видел. Баланс принял плату, — сказал он. — Но метка была поставлена без фиксации цели. Она не может быть засчитана.

Я замерла, не веря.

— Приговор исполнен, — добавил он. — Но долг остался.

Меня накрыло всем сразу: яростью, виной, жалостью. К себе. К тому мужчине. К той версии меня, которая ещё утром верила, что можно просто уволиться и начать жить.

— Ты играешь со мной, Каэль, — прошептала я. — Ты ломаешь меня.

Я подняла на него заплаканные глаза и вдруг увидела странное.

Он не выражал эмоций. Его лицо оставалось спокойным, как камень.

Но что-то в нём дрогнуло.

Не жалость.

Не сочувствие.

Сомнение.

Настоящее, короткое, как тень, которая промелькнула и тут же попыталась исчезнуть.

— Если я не сделаю это правильно, — сказала я сквозь слёзы, — будут умирать невинные. Или умру я. Я не могу оставить Ками. Никогда.

Он молчал.

И в этой тишине я поняла сразу две вещи.

Я обречена.

А он впервые не уверен, что поступил правильно.

Глава 14. Каэль

Я не должен был ощущать ничего из этого.

Обычно человеческие эмоции проходят сквозь меня так же легко, как свет проходит через стекло. Ярко. Коротко. Без следа. Они вспыхивают, гаснут и пространство снова становится тихим, ровным, предсказуемым.

С её эмоциями всё происходило иначе.

Они не исчезали, а накапливались.

Не вспышками, а слоями. Как вода, которая не испаряется, а медленно поднимается, заполняя трещины, пока давление не становится ощутимым даже там, где раньше была пустота.

Она могла закончить день, лечь спать, убедить себя, что всё позади, но её состояние продолжало существовать. Связь удерживала его, не давая рассеяться.

После той ошибки я отступил сразу.

Не из сожаления — я не умею сожалеть. Я отступил потому, что поток от неё стал слишком плотным. Он мешал воспринимать остальное. Слишком сильный сигнал заглушает всё вокруг. Даже идеально настроенный механизм начинает давать сбои, если в него попадает звук, для которого он не был рассчитан.

Подобное случается редко.

Когда человек подходит к границе не с паникой, которая быстро рушится, а с чем-то устойчивым. С намерением, которое не ломается сразу.

Я позволил ей время.

Человеческое тело не выдерживает прямого столкновения с тем, что скрыто за границей жизни. Их нервная система пытается защититься — закрывает воспоминания, сглаживает пережитое, притворяется, что ничего не произошло. Люди называют это шоком. Их разум медленно чинит себя, пока не может больше скрывать трещины.

Днём я не появлялся.

Я сводил своё присутствие к минимуму — к состоянию, в котором связь ещё существует, но она не может меня заметить. Это похоже на тепло, оставшееся на поверхности после того, как огонь уже погас.

Связь оставалась.

Ровная. Холодная. Необходимая.

Тонкая нить между нами. Она удерживала её внутри сделки и одновременно удерживала саму сделку внутри неё.

Ночью всё менялось.

Люди думают, что сон защищает их разум. На самом деле сон снимает защиту. Он убирает дневные маски и оставляет только то, что человек действительно чувствует.

Её эмоции ночью не становились громче — они становились глубже.

Страх больше не звучал как паника. Он превращался в тяжесть под рёбрами. В ощущение, будто грудная клетка становится тесной. В состояние, когда вдох получается неполным.

Её вопросы переставали быть мыслями. Они становились фоном её существования. Медленным, вязким, от которого невозможно отвлечься.

И игнорировать это было невозможно.

Я приходил.

Стоял в тени её комнаты и наблюдал. Без вмешательства. Без слов. Я следил за изменениями так же, как наблюдают за механизмом перед возможной поломкой.

Комната отражала её состояние.

Днём она была наполнена следами жизни: одежда на стуле, раскрытые книги, чашки с засохшим чаем, запах шампуня, влажных волос, присутствие сестры, шум города за окнами.

Ночью оставалось только дыхание.

Шорох простыни. Неровная тишина. И звук человека, который пытается продолжать жить, даже когда никто его не видит.

Она спала беспокойно.

Иногда её пальцы сжимались, будто она держалась за край, которого не существует. Иногда лицо на секунду искажалось, и тогда по связи проходил короткий импульс — сухой, резкий, как искра.

Это не была физическая боль.

Это была память тела.

Тело человека запоминает быстрее, чем разум. Оно хранит опасность глубже, чем мысли. Сознание может отрицать произошедшее. Тело — никогда.

Иногда она резко втягивала воздух, будто забывала дышать. Иногда шептала слова без смысла. Иногда произносила имя сестры.

Каждый раз связь реагировала.

Не эмоцией.

Сдвигом равновесия.

Со временем страх начал меняться.

Он не исчезал. Он собирался. Становился более точным. Люди редко остаются в страхе долго — они либо ломаются, либо превращают его во что-то другое.

У неё страх превращался в решимость.

Это осложняло процесс.

Люди с таким состоянием перестают сомневаться. Они выбирают быстрее. Их сложнее направлять. В какой-то момент они начинают двигаться по собственной траектории.

Я допустил ошибку.

Не в расчётах.

В подходе.

Первый контакт оказался слишком резким. Сильное давление разрушает человека быстрее, чем нужно. Результат достигается, но система становится нестабильной.

Я понимал это.

Но всё равно допустил.

Это создавало помеху. Как лишнее трение в идеально работающем механизме. Как если бы материал оказался жёстче, чем предполагалось.

Каждую ночь я наблюдал её состояние.

Усталость. Боль. Физические последствия сопротивления. Осторожные движения. Напряжённые плечи даже во сне.

Она держалась в пределах допустимого. Но граница была близко.

Я видел, как она днём задерживает дыхание. Как проверяет пространство взглядом, хотя сама не понимает почему. Как сжимает пальцы, когда остаётся одна, будто пытается удержать контроль.

Иногда я пытался не приходить.

Тогда связь становилась нестабильной. Её состояние превращалось в хаотичный шум. Система теряла точность.

Это мешало работе.

Я возвращался.

Не потому что хотел, а потому что требовалось.

Я не называл это зависимостью.

Зависимость предполагает желание. Страх потерять источник. Это человеческое.

Это было больше похоже на настройку инструмента. Её эмоции были слишком точными. Слишком насыщенными. Их невозможно было спутать с фоном.

Когда этот сигнал исчезал, возникала пустота.

Она казалась непривычной.

Я отметил это как несущественный фактор.

Она продолжала говорить во сне. Иногда имя сестры. Иногда просто звук вдоха, будто воздух давался тяжело. Иногда — тишина, в которой связь натягивалась до предела.

Каждый раз возникало напряжение.

Не боль. Не страх. Несоответствие.

Баланс требует точности. Любая ошибка — это трещина.

Я не должен был сомневаться.

Но когда я снова анализировал момент ошибки, вывод оставался прежним.

Жёсткость была лишней.

Она не ускорила процесс. Она только усилила сопротивление.

Я зафиксировал решение.

Следующее вмешательство — только если появится видение. До этого — наблюдение.

Я позволю ей восстановиться.

Не из милосердия. Из необходимости сохранить устойчивость процесса.

Это было логично. Это соответствовало правилам.

И всё же…

Сомнение осталось.

Тонкое. Почти незаметное.