Каэль. До последней метки

— Стоп, — она подняла палец. — Даже не начинай.

Мы смеялись, примеряли платья, спорили, кто что наденет, и она, конечно, не удержалась:

— Я тебе рассказывала, какой у него был пресс?

— У футболиста? — уточнила я, закатывая глаза.

— У произведения искусства, — фыркнула она. — Я вообще-то брала у него интервью. Почти.

Я слушала вполуха и ловила себя на том, как давно не чувствовала себя такой лёгкой. Не старшей сестрой. Не сотрудницей. Не человеком, который обязан. Просто собой.

Потом Мелани вдруг замолчала, открыла ящик комода и достала небольшой конверт.

— Это тебе.

— Мел… — я сразу напряглась. — Мы же договаривались…

— Молчи, — перебила она и сунула конверт мне в руки.

Внутри оказались билеты.

Выставка современного искусства. Та самая галерея, о которой я когда-то говорила взахлёб, словно верила, что когда-нибудь у меня снова будет право хотеть.

Что-то внутри болезненно щёлкнуло.

— Я подумала… — мягче сказала она. — Тебе нужно это. Не как «надо». А как «хочу».

Я смотрела на билеты, и на секунду мне показалось, что я снова та девочка с краской на пальцах и головой, полной идей. Потом накрыла вина, знакомая и тяжёлая, потому что когда-то я выбрала выживание вместо мечты, и этот выбор до сих пор сидел во мне, как заноза.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Эй, — Мел обняла меня. — Сегодня без драмы. Сегодня праздник.

Она достала из шкафа платье и молча протянула мне.

Я посмотрела и сразу поняла, что спорить бесполезно.

— Нет, — автоматически сказала я.

— Да, — так же спокойно ответила она.

Платье было чёрным, на первый взгляд простым, но с открытой спиной и тонкими бретелями, которые будто намекали, что сегодня я не обязана быть удобной. Ткань мягко струилась, обещая повторять каждое движение.

— Я в этом не выйду, — пробормотала я, прижимая его к груди.

— Веснушка, — Мелани прищурилась. — Сегодня ты не старшая сестра, не сотрудница и не человек, который всё тащит. Сегодня ты красивая. Смирись.

Я всё-таки надела платье и замерла.

В зеркале на меня смотрела не та Мира, к которой я привыкла. Спина была открыта, плечи уязвимо обнажены, талия подчёркнута, а ноги казались длиннее, чем я помнила. И вдруг стало ясно, как давно я не видела себя вот такой. Живой. Молодой. Притягательной.

— Вот, — удовлетворённо сказала Мелани. — А теперь сядь.

Она взялась за кисти. Макияж был лёгким, без маски, чуть больше сияния на скулах, мягкий акцент на глаза.

— Веснушки не прячем, — сказала она, улыбаясь. — Это твой фирменный знак.

Когда она закончила, я снова посмотрела в зеркало. Глаза казались ярче, губы мягче, а выражение лица смелее, будто я позволила себе быть не только сильной, но и настоящей.

Мелани тем временем натянула своё платье тёплого изумрудного оттенка, обтягивающее, с разрезом на бедре. Рыжие локоны она оставила распущенными, и они падали волнами до самой талии, будто сами знали, как сегодня нужно выглядеть.

— Ну что, — сказала она, подхватывая сумку. — Две опасные женщины готовы?

Я рассмеялась, чувствуя, как внутри поднимается давно забытое ощущение предвкушения. Не тревожного, а лёгкого и тёплого, почти радостного.

Мы вышли из дома, и вечерний воздух коснулся кожи, пробрался под куртку и холоднул открытую спину. Город встречал нас огнями и шумом, обещанием чего-то большего, чем просто коктейли и музыка.

Я ещё не знала, что этот образ был не просто нарядом.

Это была точка невозврата.

Через пятнадцать минут мы уже ехали в такси. За окном город медленно зажигался: фонари, витрины, неоновые вывески. Я смотрела на отражение своего лица в стекле и думала о Ками, о чувстве вины, которое всегда где-то рядом, и о том, что, возможно, один вечер для себя не преступление.

Где-то впереди была музыка, смех и ночь, которая обещала быть обычной, хотя я даже не догадывалась, чем она закончится.

Бар встретил нас шумом и светом.

Музыка гудела где-то под кожей, не слишком громко, но достаточно, чтобы сердце начинало подстраиваться под ритм. Тёплый воздух был пропитан запахами алкоголя, цитрусовых и чего-то сладкого, почти липкого. Огоньки гирлянд отражались в зеркалах и бокалах, создавая ощущение, будто мы попали внутрь чужого праздника.

— Вот это я понимаю место для дня рождения, — прокричала Мелани мне на ухо и потянула к стойке.

Люди смеялись, касались друг друга, кто-то танцевал, кто-то уже слишком громко делился жизненными трагедиями. Никто никуда не спешил. Здесь время текло иначе, мягко и лениво, позволяя забыть, кем ты была днём.

Мы заказали коктейли, что-то яркое, с лаймом и льдом. Я держала бокал и ощущала прохладу стекла, а потом вдруг поймала себя на странной мысли: мне хорошо. По-настоящему. Без тревоги, без чувства долга. Просто здесь и сейчас.

— За тебя, Веснушка, — сказала Мелани, поднимая бокал. — За то, что ты вообще согласилась выбраться.

Я улыбнулась и потянулась чокнуться.

В этот момент кто-то задел меня плечом.

Всё произошло слишком быстро. Звонкий удар, бокал выскользнул из пальцев и разлетелся о пол, а острый осколок скользнул по коже.

Я резко вдохнула.

— Чёрт…

Мелани тут же оказалась рядом.

— Ты в порядке?

Я посмотрела на руку. На внутренней стороне запястья проступила тонкая царапина. Крови почти не было, но боль обожгла резко и слишком ярко для такой мелочи, словно дело было не в стекле.

Я почему-то не могла отвести взгляд именно от этого места.

Под кожей расползалось странное ощущение, не совсем боль, скорее эхо, лёгкое покалывание, будто кто-то коснулся меня изнутри и оставил там след.

— Всё нормально, — сказала я слишком быстро. — Просто стекло.

Мелани нахмурилась, но кивнула и полезла в сумку за салфетками.

— Ты сегодня вообще не рассыпайся, ладно? Мне нужна ты целиком.

Я попыталась рассмеяться, но смех вышел натянутым.

Пока она промакивала царапину, мне показалось, что под кожей становится теплее, будто там, где появилась ранка, что-то проснулось. Я встряхнула рукой, отгоняя мысль.

Просто порез. Просто бокал. Просто вечер.

Тогда я ещё не понимала, что некоторые прикосновения не бывают случайными.

Музыка стала громче, быстрее. Мелани уже тянула меня в сторону танцпола.

— Даже не думай отсиживаться, — крикнула она, смеясь. — Сегодня твой день.

Свет мигал, люди двигались почти вплотную друг к другу, и я позволила себе раствориться в этом шуме. Сначала неловко, потом смелее, тело подхватило ритм само. Алкоголь приятно разливался по венам, стирая острые углы дня, и на короткий миг мне показалось, что я снова умею радоваться.

И вдруг я увидела знакомое лицо.

— Люк?.. — вырвалось у меня удивлённо.

Он стоял рядом, чуть растрёпанный, с той улыбкой, которую я видела каждый обед, только теперь в ней было больше смелости. И, возможно, алкоголя.

— Потанцуем? — спросил он, перекрывая музыку.

Я не успела подумать, просто кивнула.

Он двигался неловко, искренне, слишком близко, но не навязчиво. Его ладонь коснулась моей, тёплая, живая, человеческая. На мгновение мне стало спокойно. Почти легко.

— Я давно хотел тебе сказать… — начал он, наклоняясь ближе. — Ты для меня не просто клиентка. Я каждый день жду, когда ты придёшь. Ты…

И в этот момент я почувствовала взгляд.

Не на коже. Глубже. Как будто кто-то стоял за гранью света и тени и смотрел сквозь меня, не мигая, выбирая.

По спине прошёл холод.

Я резко отстранилась.

— Прости… мне нужно… — слова путались. — Мне плохо.

Люк замолчал, растерянный, а я уже проталкивалась сквозь людей, как сквозь воду, тяжёлую и вязкую.

В уборной было тише. Гул музыки глох за стенами, оставляя после себя только пульсацию в висках. Я включила холодную воду и умыла лицо трясущимися руками.

Холод ударил по щекам, по запястьям, но легче не стало.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала отражение. Румянец был слишком ярким, глаза слишком тёмными, а внутри росла пустота, будто что-то медленно вытягивало из меня тепло.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула.

— Соберись, — прошептала я самой себе.

Но тело не слушалось.

Когда я вернулась, Мелани сразу всё поняла.

— Всё, уходим, — сказала она без вопросов и уже хватала сумку. — Ты бледная, как стена.

Я благодарно кивнула.

— Прости… я правда не могу.

Она обняла меня за плечи крепко и по-настоящему.

— Главное ты. Бар никуда не денется.

Мы вышли в ночь. Холодный воздух обжёг лёгкие, город шумел где-то далеко, а внутри было странное чувство, будто вечер закончился не просто раньше, чем должен был.

Будто он оборвался.

Глава 4. Мелани

Я знаю Миру почти всю свою жизнь.

Мы познакомились ещё в школе, когда она была той девочкой, которая всегда сидела у окна и делала вид, что ей просто нравится смотреть на улицу. Я тогда решила, что она высокомерная. Слишком тихая, слишком собранная, слишком взрослая для наших разговоров о мальчиках и сериалах.

Оказалось — она просто слушала.

Мира всегда слушает. Даже когда молчит. Даже когда кажется, что она отсутствует. Она умеет впитывать людей так, что им становится легче рядом с ней, а ей — тяжелее потом, когда они уходят.

Я узнала это постепенно. Через совместные домашние задания, через ночёвки, через разговоры в три утра, когда честность приходит вместе с усталостью. Она никогда не была тем человеком, который жалуется первым. Но если начать говорить — она слушает так внимательно, что хочется рассказать всё.

И, наверное, именно тогда я впервые поняла: рядом с ней всегда хочется быть чуть лучше, чем ты есть.

Мы выросли рядом, взрослели вместе, ссорились, мирились, делили чужие тайны и свои страхи. И если честно, я до сих пор не понимаю, как она выдержала всё это. Иногда мне кажется, что она просто законсервировала себя, чтобы выжить.

После смерти мамы Мира будто стала старше на десяток лет за одну ночь.

Я помню тот день слишком чётко. Запах больницы, слишком яркий свет в коридорах, Ками, которая всё время спрашивала, когда мама проснётся, и Миру — с прямой спиной, с руками, сложенными на коленях, будто она сидела на каком-то внутреннем суде и уже знала приговор.

Она не плакала тогда.

Я ждала, что она сорвётся позже. Через день. Через неделю. Через месяц. Но она не сорвалась. Она просто стала другой. Начала говорить тише. Двигаться аккуратнее. Как будто боялась занять слишком много места в мире, который только что стал для неё опасно хрупким.

Она забрала Ками из школы, разобрала документы, поговорила с банком, с коммунальными службами, с учителями — всё спокойно, ровно, почти без пауз. Люди говорили: «Какая она сильная». А я смотрела и думала: сильные люди выглядят не так. Сильные люди хотя бы иногда ломаются.

Мира не ломалась.

Она просто перестала быть девочкой, которой когда-то была.

Она взяла на себя Ками, счета, ответственность, чужую жизнь и тихо отодвинула свою. Я видела это своими глазами. Видела, как она перестала жаловаться. Как перестала просить. Как научилась улыбаться «нормально», когда внутри было пусто и гулко, как в заброшенной комнате.

И я до сих пор не знаю, чем ей помочь.

Поэтому я тащу её в бары. На выставки. На прогулки, которые она даже не планирует. Я делаю вид, что всё легко, что жизнь это просто коктейль и смех, потому что если я перестану, она снова закроется. Снова станет гладкой, правильной, удобной для мира, и исчезнет для себя.

Я не уверена, что делаю это правильно.

Иногда мне кажется, что я насильно вытаскиваю её в жизнь, в которой ей тяжело дышать. Но ещё сильнее я боюсь другого, что если я перестану, она начнёт растворяться в обязанности, в расписаниях, в чужих потребностях.

Мира умеет жить ради других так легко, будто это естественное состояние. Она умеет забывать себя так аккуратно, что окружающие даже благодарят её за это.

А я помню её другую.

Помню, как она могла смеяться так, что захлёбывалась воздухом. Как спорила до хрипоты о книгах, которые никто, кроме неё, не дочитывал. Как могла внезапно сорваться ночью на прогулку только потому, что «город красиво звучит после дождя».

Я не хочу, чтобы эта версия её исчезла.

Даже если она злится на меня за это.

Сегодня она была особенно красивой. И особенно далёкой.

Я смотрела, как она танцует, будто по инерции, будто тело вспоминает движения само, а душа остаётся где-то в стороне. Как она смеётся чуть позже, чем нужно, как будто догоняет звук. Как её взгляд то и дело соскальзывает мимо людей, мимо света, мимо музыки, в какую-то свою тёмную точку за пределами комнаты.

И когда она внезапно отпрянула от Люка, я поняла, что дело не в нём.

Она вернулась из уборной бледная, притихшая, с этим своим выражением лица: «со мной всё нормально». Самое опасное выражение из всех.

— Может, выйдем? — предложила я. — Пройдёмся немного. Подышим.

Она кивнула слишком быстро. Будто ждала, что я это скажу, будто только и держалась на этой возможности вырваться из шума.

Ночь была тёплой для апреля. Город дышал огнями, а набережная мерцала отражениями фонарей в тёмной воде. Мы шли молча, и это молчание было правильным. Таким бывает только между теми, кому не нужно объяснять.

— Ты сегодня какая-то… не здесь, — сказала я наконец.

— Просто устала, — ответила она. И снова эта улыбка. Тонкая, аккуратная, как пластырь на ране.

Я знала этот ответ. И ненавидела его.

Я и сама не святая. Моя лёгкость не потому, что мне легко.

Год назад меня бросили. Просто взяли и уехали. Сказали, что нужно «найти себя», и почему-то нашли себя без меня. С тех пор свидания стали способом не чувствовать. Проверкой, игрой, бегством. Я ухожу первой. Всегда. Чтобы не ждать, когда уйдут от меня.

Наверное, поэтому я так цепляюсь за Миру. Потому что если она сломается, я не уверена, что смогу продолжать делать вид, будто всё в порядке.

Мы дошли до перекрёстка, где обычно ловят такси. Светофор мигал жёлтым. Машины проносились мимо, оставляя за собой короткие вспышки фар. Музыка из бара всё ещё глухо пульсировала где-то позади, как сердце, которое никак не хотело отпускать нас обратно в тишину.

— Подожди, — сказала я, глядя в телефон. — Сейчас вызову…

Я не успела.

Я услышала звук. Резкий, чужой, неправильный. Визг шин, такой близкий, что у меня в груди что-то оборвалось. Я повернулась и увидела, как всё происходит слишком быстро и слишком медленно одновременно.

Миру отбросило вперёд. Её тело будто потеряло вес, будто мир на секунду перестал его держать.

— МИРА!

Я закричала, но голос утонул в шуме улицы. Машина даже не остановилась.

Я бежала к ней, не чувствуя ног. Колени дрожали, руки тряслись. В голове был только один звук, глухой и пустой, будто кто-то вырвал из мира всё остальное.

Она лежала на асфальте.

Неподвижно.

Слишком тихо.

— Нет… нет, нет, нет… — я опустилась рядом, не понимая, куда дотронуться, боясь сделать хуже. — Пожалуйста… слышишь меня?

Кто-то кричал. Кто-то уже звонил в скорую. Свет фонарей расплывался перед глазами, как будто я тоже уходила под воду.

Я схватила её руку.

Она была холодной.

Я сжала её пальцы сильнее, будто могла вернуть тепло просто силой.

— Ты слышишь меня? — повторяла я, не понимая, кому говорю — ей, себе или пустоте вокруг.

В тот момент мир перестал быть большим. Он сузился до асфальта, света фар и её лица, которое казалось слишком спокойным для человека, который только что упал из жизни.

И я вдруг поняла одну простую вещь, от которой стало невозможно дышать: если я её потеряю — я больше не смогу притворяться, что умею быть сильной.

И в этот момент мне впервые в жизни стало по-настоящему страшно.

Глава 5. Мира

Больно.

Это первое, что я почувствовала в своём существовании.

Не мысль. Не память. Не страх. Только ощущение. Глухое, расползающееся, как трещина под кожей, которая растёт медленно и неотвратимо. Боль не в одном месте, а везде. Она как будто заменяет тело, становится его единственным содержимым.

Я не понимаю, где у меня руки. Где ноги. Где вообще заканчивается я.

Есть только боль.

И звук.

Будто кто-то зовёт меня издалека. Через воду. Через стекло. Через пространство, которое не хочет пропускать слова.

Скорая.

Я знаю это слово. Оно знакомое. Оно должно значить спасение. Но сейчас оно не складывается в картинку. Оно существует отдельно от смысла, как надпись на языке, который ты когда-то знала, но забыла.

Есть свет.

Резкий. Белый. Неестественный. Он режет глаза даже сквозь закрытые веки, будто пытается прорваться внутрь черепа. Свет пульсирует вместе с болью. Каждый всплеск, как удар.

Есть голоса.

Они распадаются на обрывки. На звуки, которые не хотят становиться словами.

— Дышит…— Давление падает…— Осторожно…— Держись, слышишь? Держись…

Держись.

Я пытаюсь.

Правда пытаюсь.

Но внутри вдруг становится страшно.

Не из-за боли, а из-за понимания.

Я умираю.

Эта мысль появляется неожиданно спокойно. Она не кричит и не пугает. Она просто есть, как факт, который нельзя оспорить. Как если бы кто-то аккуратно положил её в мою голову и сказал: «Вот. Теперь ты знаешь».

И сразу за ней приходит другая мысль.

Острая. Рвущая. Живая.

Ками.

Имя вспыхивает внутри так ярко, что на секунду боль отступает.

Ками останется одна.

Я вижу её не глазами, а памятью. Её растрёпанные волосы утром. Её привычку забывать выключать свет. То, как она делает вид, что не боится темноты, но всегда оставляет дверь приоткрытой. То, как она пишет мне сообщения: «Ты где?» — и никогда не пишет «я скучаю», потому что слишком гордая для этого.

Она будет ждать меня.

Будет смотреть на телефон. Будет смотреть на дверь. Будет делать вид, что всё нормально, потому что она всегда копирует меня.

А я обещала.

Я обещала быть рядом.

Я обещала кино на выходных. Обещала помочь с контрольной. Обещала, что всё будет хорошо. Обещала, что я никуда не денусь.

Я обещала жить.

А теперь…

Я не готова.

Мысль приходит внезапно и она страшнее смерти.

Я не жила.

Не по-настоящему.

Воспоминания вспыхивают короткими, резкими кадрами. Как фотографии, которые кто-то перебирает слишком быстро.

Работа. Дом. Магазин. Очереди. Счета. Усталость, которая кажется нормальной, потому что она постоянная.

Я всё время выбирала «надо».

Всё время откладывала «потом».

Потом я начну рисовать. Потом я съезжу к морю. Потом я позволю себе просто сидеть и ничего не делать. Потом я попробую быть счастливой. Потом я позволю кому-то быть рядом.

Потом.

Я терпела. Молчала. Соглашалась. Я отодвигала себя, свои желания, свои мечты, будто они были лишними деталями, которые можно убрать ради устойчивости конструкции под названием «жизнь».

Я привыкла быть удобной.

Я привыкла быть сильной.

Я привыкла не занимать слишком много места.

И вдруг я понимаю, что у меня больше нет «потом».

А я хотела.

Я хотела рисовать.

Я чувствую это так ясно, будто держу кисть в руке. Запах краски. Пятна на пальцах. Белый холст, который пугает и притягивает одновременно. Я хотела пачкать руки краской и забывать про время, забывать про счета, забывать про обязанности.

Я хотела смеяться без оглядки. Без страха, что за этим последует наказание реальностью. Хотела говорить глупости, спорить, влюбляться, обижаться, мириться.

Я хотела любить.

Не украдкой. Не между делом. Не на бегу.

Я хотела семью. Дом. Тёплый свет на кухне. Чашки, которые никто не убирает сразу. Людей, которые остаются.

Я хотела жизнь, в которой я не просто держусь на плаву, а дышу.

Я хочу жить.

Мысль вспыхивает резко, отчаянно. Она почти физическая. Она прожигает боль, страх, темноту. Она становится якорем, за который можно зацепиться, когда всё остальное уходит.

Я цепляюсь за неё.

Как за край обрыва.

Как за последний вдох.

Пожалуйста.

Я не знаю, кому говорю это слово. Богу. Судьбе. Пустоте. Себе. Кому угодно, кто может услышать.

Пожалуйста.

Дайте мне ещё один шанс.

Я всё сделаю иначе.

Я буду смелее. Я перестану откладывать жизнь. Я буду говорить, когда больно. Я буду смеяться, когда смешно. Я буду рисовать, даже если получится плохо. Я буду любить, даже если будет страшно.

Я хочу жить.

Я хочу жить ради Ками.

Ради себя.

Мне нужна эта жизнь.

На секунду мне кажется, что пространство вокруг меня меняется. Будто воздух становится плотнее. Будто кто-то смотрит. Не глазами, а вниманием. Это ощущение странное, чужое, но в нём нет угрозы. Только наблюдение. Как если бы мир вдруг остановился и прислушался.

Я не понимаю это чувство. Оно ускользает, растворяется быстрее, чем я успеваю осмыслить.

Свет начинает меркнуть.

Сначала медленно, будто его кто-то приглушает. Потом быстрее. Звуки растягиваются, уплывают, превращаются в далёкий гул. Голоса становятся чужими. Боль отступает.

И это пугает сильнее всего.

Без боли тело кажется чужим. Почти невесомым. Как будто меня отпускают.

Как будто я скольжу куда-то вниз, где не нужно сопротивляться.

—Нет… — пытаюсь сказать я.

Губы не слушаются. Язык не двигается. Слова застревают где-то глубоко, там, где уже нет воздуха.

Темнота накрывает мягко.

Почти заботливо.

Как тяжёлое одеяло, под которым больше не нужно бороться.

Я чувствую, как исчезают границы тела. Как исчезает звук. Как исчезает время.

Последнее, что остаётся, — это страх и надежда.

Они сплетены так тесно, что их невозможно разделить.

И где-то на границе сознания мелькает слабая мысль, почти неслышная: если я исчезну сейчас, я так и не узнаю, какой могла бы стать.

А потом — ничего.

Глава 6. Каэль

Она должна была уйти.

На самом деле всё закончилось задолго до того, как её тело ударилось об асфальт. Падение — лишь внешний финал. Последний жест материи, когда главное уже произошло. Поток жизни истончился раньше. Нить натянулась до предела, готовая оборваться под собственным напряжением. Сознание начало разрушаться ещё в воздухе — распадаться на обрывки, теряя связь со временем, которое удерживает живых внутри событий.

В тот момент, когда люди кричат, зовут, пытаются удержать — удерживать уже нечего.

Переход всегда случается раньше действий. Раньше сожалений. Раньше понимания.

Всё происходило правильно.

Так происходит всегда.

Я был рядом. Без формы. Без тела. Без того, что люди называют чувствами. Моё присутствие не зависит от расстояния. Мне не нужно пространство. Я не связан временем. Я наблюдаю момент, когда жизнь заканчивается. Ни раньше. Ни позже.

Переход — это точка. Чёткая. Неизбежная.

Обычно всё просто. Поток жизни слабеет. Сознание теряет целостность. Нить рвётся. Остаётся только движение в одну сторону — уход. Ничто не должно удерживаться у границы дольше, чем положено.