Тайна воспоминаний

* * *

Потом появились полицейские.

Они разделили свидетелей. У Мари спросили паспорт, время входа, знакома ли она с погибшим. Из угла достали нож нападавшего; у Александра из-под пальто — пистолет. Он назвал номер разрешения прежде, чем спросили.

— Вы пришли на встречу вооружённым? — спросила Мари по-русски, когда их на минуту оставили вдвоём у двери.

— Я пришёл на встречу с человеком, который прислал вам фотографию столетней давности. Мне показалось разумным.

— А мне — нет.

— Тогда вам повезло, что на этот раз я ошибся.

Нападавшего уводили мимо них. Он поднял голову и, не обращаясь ни к кому, сказал Мари, тихо, вежливо, почти ласково:

— Вас ждут, госпожа. Давно.

Александр шагнул к нему. Полицейские сомкнулись.

Пока санитар закрывал лицо Джема, из-под шкафа выплыла полоска бумаги. Вода уже покрывала пол тонким слоем. Мари хотела поднять её, но полицейский остановил.

— Там что-то написано, — сказала она.

Он достал бумагу сам, в перчатках, и положил в прозрачный пакет.

На ней стояли цифры: 146.

А ниже, по-русски, неровными буквами:

«Не все умерли».

Она посмотрела на Александра.

Он смотрел на цифры. Одну секунду. Меньше. Но Мари успела заметить, как из его лица ушла кровь, а в глазах вспыхнуло что-то слишком быстрое, чтобы назвать его страхом. Скорее узнавание.

Потом он отвернулся, и лицо снова стало каменным.

* * *

Когда Мари вывели на улицу, кошка ела из белой миски. Люди обходили её, стараясь не наступить на хвост.

Мари остановилась, согнулась, и её вырвало у стены.

Александр был уже в полицейской машине. Он увидел это через стекло и дёрнулся к двери, но сидевший рядом сотрудник положил руку ему на плечо.

Мари выпрямилась сама.

Она ещё не знала, верит ли этому человеку. Она не знала даже, что хуже: что он, возможно, лжёт — или что её собственное тело не сомневается в нём ни секунды.

Но впервые за семь лет она заметила, что кто-то смотрит на её боль как на собственную.

И ещё: что человек, увидевший число «146», не удивился.

Глава 5. Показания

В полицейском кабинете пахло остывшим чаем. На подоконнике стоял кактус с единственной сухой иголкой, а рядом с клавиатурой — кружка, на которой детской рукой была нарисована оранжевая собака.

Мари смотрела на собаку, пока переводчица повторяла её имя.

Час назад она сидела на мокром полу рядом с человеком, который уже не дышал. Теперь ей предлагали уточнить, в котором часу она вошла в мастерскую. Ей хотелось ответить: между прежней жизнью и той, в которой руки не отмываются, сколько ни подставляй их под кран, прошло ровно четыре минуты.

— В телефоне есть звонок в экстренную службу, — сказала она. — За две или три минуты до него.

Следователь Эмре Тунч проверил запись. Он не перебивал, не утешал и не изображал недоверия, когда она рассказала о фотографии. Только попросил оригинал и объяснил, что вернёт после осмотра.

— Вы утверждаете, что человек на старом снимке похож на господина Волкова?

— Он не похож. Это он.

Тунч поднял глаза.

— Сейчас я могу записать, что вы его опознали. Причину сходства мы будем устанавливать отдельно.

Его спокойствие помогало держаться. Мир, в котором существовали протоколы и часы приёма, ещё не окончательно уступил место другому.

— Задержанный что-нибудь сказал? — спросила она.

— Ни имени, ни документов. Отпечатков в базе нет. — Он покрутил в пальцах карандаш. — В его телефоне один контакт. Буква «Р». Русский номер, которого не существует ни у одного оператора.

— А то, что он сказал мне у выхода?

— «Вас ждут, госпожа. Давно». Я слышал. — Тунч положил карандаш. — Скажите честно: вы когда-нибудь бывали в Стамбуле?

— Нет.

— Тогда обычно люди не ждут давно того, кого видят впервые.

Она хотела ответить резко, но у неё не нашлось сил. На вопрос, зачем Джем Аслан позвал её в город, Мари показала переписку. Следователь долго смотрел на фразу о больнице. Затем попросил согласия снять копии и записал ещё два телефонных номера.

— Мы нашли в мастерской три пустых ячейки в стеллаже для стеклянных негативов, — сказал он напоследок. — Пыль вокруг них свежая. Мне кажется, их вынули утром.

— Что в них было?

— Вот это я и хотел бы у вас спросить.

* * *

В коридоре ждала женщина в жёлтом плаще. Короткие тёмные волосы прилипли к вискам; бумажный пакет с едой промок насквозь.

— Дефне Кая. Я журналистка. Джем должен был прислать мне материалы сегодня вечером.

Мари остановилась.

— Откуда вы знаете, что я здесь?

— Он написал утром: «Если не отвечу, найди русскую антикваршу». Дал ваше имя. А потом я позвонила ему, и трубку взял полицейский. — Дефне показала экран, не приближаясь. — Я привела адвоката. Вы можете выбрать другого. Еда при этом остаётся вашей.

Мари вдруг поняла, что с утра ничего не ела. Она взяла пакет, села на пластиковый стул и откусила от ещё тёплой лепёшки. Челюсти не слушались.

— У Джема была семья?

— Мать умерла прошлой зимой. И кот, который отказывался считать его хозяином.

Мари вспомнила белую миску у двери мастерской. Вода в ней была совершенно чистой. Джем успел её сменить.

Дефне села рядом. Не стала говорить, что всё будет хорошо.

Через несколько минут она достала из бумажника фотографию мужчины с огромной рыбой.

— Мой брат. Керем. Семь лет назад уехал чинить проводку в частной клинике. Позвонил вечером: задержится до утра. Больше я его не видела.

— Полиция искала?

— Искала. Потом нашлись сообщения, будто он решил начать другую жизнь. Только перед исчезновением он купил матери запас лекарства на три месяца. Он мог быть безответственным с деньгами, но никогда не оставил бы её без звонка.

Мари посмотрела на смеющегося человека. На фотографии его большой палец неловко прикрывал рыбе глаз.

— Джем что-то узнал?

— Список. Последняя строка — сто сорок шестая. Мы связались с двадцатью семьями. Некоторые люди вернулись. Они помнят профессию, умеют водить машину, разговаривают на прежних языках. Но не узнают собственных детей.

Мари перестала жевать.

— Сто сорок шестая, — повторила она. — Это то, что было на бумаге.

— Какая бумага?

Мари рассказала. Дефне побледнела, но не перебила.

— Он не успел отправить мне главное, — сказала она наконец. — Значит, это и есть главное.

Из соседней двери вышел Александр.

На костяшках его руки была свежая ссадина. Полицейский вернул ему телефон, но не оружие. Несколько секунд мужчины разговаривали; Александр подписал бумагу.

Дефне встала.

— Вы знали Джема?

— Да.

— Тогда почему не были с ним раньше?

Он посмотрел на неё, и Мари впервые увидела в его лице не холод, а усталость человека, которому этот вопрос уже задавали изнутри.

— Не успел.

— Очень удобные слова.

— Нет.

Дефне хотела сказать что-то ещё, но у неё зазвонил телефон. Она отошла к окну, прижимая трубку к уху; адвокат спрашивал, где её искать.

Коридор опустел. Они остались вдвоём.

* * *

Александр сел рядом, на самый край стула. Не коснулся её, не заговорил. Мари смотрела на собственные руки: на левой был платок Джема, пропитанный чужой кровью и её собственной. Он давно задубел и неприятно стягивал кожу.

— Дайте.

— Не надо.

— Это грязная повязка. Дайте руку.

Она не сразу поняла, что подаёт её. Он взял ладонь обеими руками и повернул к свету. Из кармана достал сложенный бинт и маленький пузырёк — всё это он, оказывается, выпросил у дежурного, пока писал показания.

Мари смотрела на его пальцы.

Они были крупными, с рубцами и затёртыми костяшками; пальцы человека, привыкшего к оружию. Но с её ладонью он обращался так, как обращаются с чем-то, что можно сломать взглядом. Платок осторожно отлепился от кожи. Он смочил ватку и коснулся пореза.

— Будет щипать.

— Знаю.

Щипало. Она втянула воздух сквозь зубы, и он на секунду поднял глаза — дымчатые, близкие, слишком внимательные. Потом опустил голову, и она увидела седину у него на виске, пробор, который не удавалось уложить, тонкую жилку у скулы.

— Расскажите что-нибудь, — попросила Мари. Голос подвёл её: вышло хрипло.

— Что?

— Что угодно. Чтобы я не думала.

Он помолчал, продолжая обматывать бинтом её ладонь. Виток, ещё виток. Каждый раз его большой палец проходил по внутренней стороне запястья, над самой жилкой, и там, где он касался, кожа становилась тонкой, как бумага.

— Ты терпеть не могла чужих перевязок, — тихо сказал он. — Говорила, что у меня руки как у мясника.

— Это неправда.

— Правда. А потом всё равно подставляла ладонь.

Они оба замолчали. Мари поняла, что говорила «вы», а он отвечает «ты», и ни один не поправил другого.

Он закончил. Завязал узелок и не отпустил её руку.

Тишина стала плотной. Из-за двери доносился шелест бумаг и чей-то кашель. Пальцы Александра медленно прошли вверх по её запястью и остановились там, где под кожей билась жилка — неровно, быстро, выдавая её с головой.

— Мари.

— Не надо.

— Я ничего не делаю.

— Вы делаете.

Это была правда. Он сидел неподвижно, не пытаясь придвинуться, не пытаясь поцеловать, не говоря ничего, — и тело её тянулось к нему само, как растение к свету. Хотелось уткнуться лбом ему в плечо. Хотелось, чтобы он обнял её и держал, пока не перестанут трястись руки. Хотелось большего — того, о чём утром, в красной темноте, ей напомнила собственная память, — и от этого было так стыдно и так горячо, что она отдёрнула ладонь.

— Простите.

— Мне не за что.

— Мне есть.

Он кивнул, словно понимал больше, чем она сказала.

— Ты не должна ничего решать сегодня, — сказал он. — Ни доверять мне, ни гнать. Я просто посижу здесь.

И остался сидеть.

Дефне вернулась через несколько минут. Окинула взглядом их обоих — рядом, но не вместе — и ничего не сказала.

Дефне села напротив и достала из сумки пакетик влажных салфеток. Мари посмотрела на него с неожиданной злостью: сегодня слишком много людей предлагало ей вытереть руки, словно этим можно было закончить случившееся.

Журналистка не протянула пакетик. Положила между ними.

— Для телефона, — сказала она. — На чехле кровь. Ты всё время переворачиваешь его этой стороной вниз.

Мари опустила взгляд. В бороздках пластика темнели сухие полоски. Она провела салфеткой, и кровь стала размазываться, не исчезая. Александр молча передвинул ближе урну.

— Кого-нибудь известили? — спросила Мари.

Дефне поняла не сразу.

— У Джема есть семья?

— Двоюродная сестра. Вызвали. Она едет.

— Я должна…

Мари остановилась. Что именно она должна? Рассказать женщине, что её родственник умер, дожидаясь гостьи из Петербурга? Объяснить, ради какого невозможного снимка она прилетела? Извиниться за собственное опоздание, хотя ей никто не назначал времени, в которое ещё можно было успеть?

— Ты можешь пока просто сидеть, — сказала Дефне.

На другом конце коридора мужчина в рабочей куртке спорил с сотрудником. Рядом с ним стояла маленькая девочка с рюкзаком и тихо водила ногой по шву между плитками. Мари заметила, что каждый раз ребёнок останавливается перед трещиной, будто та была настоящей ямой. Ей вдруг стало важно увидеть, сумеет ли девочка переступить. Мужчина договорился раньше, взял её за руку, и они ушли.

— Он знал, что я приеду, — произнесла Мари.

— Джем?

— Да. Я могла прилететь вчера.

Дефне посмотрела на неё устало и внимательно.

— Могла. Могла не получить посылку. Могла не поверить. Мы сейчас составим очень длинный список того, чего не произошло. Он не объяснит, кто пришёл в мастерскую.

Мари снова взялась за телефон. Салфетка порвалась на углу чехла.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Когда очень боюсь.

Честность обезоружила. Мари подняла голову.

— Ты тоже боишься?

Дефне отвела волосы от лица. За ухом темнело пятно краски, похожее на след от маркера.

— Джем обещал позвонить мне вчера вечером. Я занималась матерью и не перезвонила. У нас с тобой разные списки. Результат один.

Александр сдвинулся на стуле, будто собирался что-то сказать, но промолчал. Мари была благодарна: сейчас ей не хотелось слушать утешение от человека, чьё присутствие само требовало объяснений.

Из кабинета вышла переводчица. Протянула Мари стакан воды и спросила, правильно ли записана фамилия. Они сверили буквы. Две оказались переставлены; сотрудница исправила и попросила проверить ещё раз. Мари стало стыдно за облегчение, которое вызвала эта маленькая работа. Здесь было ясно, что верно, что неверно и как сделать лучше.

— Можно я добавлю кое-что к показаниям? — спросила она.

Переводчица кивнула.

— Я не уверена насчёт запаха в мастерской. Сказала «лекарство». Но, возможно, это было проявочное средство. Я с ними не работаю.

— Так и уточним.

— Это важно?

— Важно, что вы не уверены.

Позже Мари часто вспоминала именно эту фразу. В тот вечер она казалась разрешением не превращать каждое ощущение в улику только потому, что мёртвому человеку уже не помочь иначе.

Она допила воду. Пластиковый стакан прогибался под пальцами и издавал неприятный треск.

В коридоре появилась женщина в коротком пальто поверх домашней кофты. Обута она была в разные по цвету, но похожие туфли; заметив это, Мари поняла, как поспешно та собиралась. Женщина держала пакет с папкой документов. Дефне встала.

Они поговорили тихо, по-турецки. Женщина посмотрела на Мари, затем на Александра, спросила что-то короткое. Дефне ответила. Лицо женщины не изменилось. Она будто берегла его неподвижность, потому что любое движение могло разрушить остаток порядка.

— Она спрашивает, был ли он один, — перевела Дефне.

Мари выпрямилась.

— Когда мы вошли…

Она не смогла закончить. Александр начал было говорить, но женщина подняла ладонь. Ей не нужен был подробный рассказ.

Мари поняла вопрос слишком поздно. Не кто находился в помещении. Успел ли рядом оказаться хоть кто-нибудь, пока он ещё мог это заметить.

— Я держала его руку, — сказала она.

Это была правда, но не ответ. Она не знала, чувствовал ли Джем её пальцы. Не знала, слышал ли голос. Не могла подарить его сестре даже этой уверенности.

Дефне перевела без добавлений. Женщина кивнула, прижала папку к груди и прошла в кабинет. Пакет тихо зашуршал у неё под локтем.

Мари закрыла глаза. Хотелось, чтобы кто-нибудь осудил её: тогда можно было бы защищаться или просить прощения. Эта чужая женщина не сделала ни того ни другого. Унесла собственное горе мимо, и Мари осталась со своим бесполезным желанием иметь в нём понятное место.

— Как её зовут?

Дефне назвала имя. Мари повторила, чтобы не забыть, затем записала на свободном месте в блокноте. Рядом хотела поставить «сестра Джема», но остановилась. У женщины было собственное имя; хотя бы на этой странице оно могло постоять отдельно.

Телефон зазвонил. Ника. Мари увидела на экране кухню, знакомый абажур и испуганное лицо подруги.

— Я жива, — сказала сразу.

— Почему ты начинаешь с этого?

— Потому что всё остальное плохое.

Она рассказала коротко. Убрать подробности оказалось трудно: любое сокращение превращало смерть человека в новость, которую можно сообщить между делом. Ника слушала, не перебивая, только один раз отвернулась к кому-то за кадром и жестом попросила тишины.

— Хочешь, я приеду?

Мари посмотрела на Александра, потом на Дефне. Ей хотелось сказать «да» с такой силой, что стало ясно: сейчас она переложит на подругу свой страх, даже не подумав о дороге, деньгах, лавке.

— Пока не надо. Только побудь на связи.

— Я на связи.

Ника не стала предлагать обратный билет. За это Мари почувствовала к ней почти детскую благодарность.

Когда звонок закончился, Дефне подняла с пола упавший колпачок от ручки. Покрутила в пальцах, не зная, чей он, и положила на подоконник. Ничтожное движение вдруг напомнило Мари миску у мастерской.

— Кошка, — сказала она.

— Что?

— Её кормил Джем. Теперь кто?

Дефне посмотрела на неё, потом быстро написала кому-то сообщение.

— Сосед по мастерской. У него ключ от внутреннего двора. Я попрошу.

Мари кивнула. Спасти сегодня удалось только этот маленький завтрашний завтрак, о котором никто не обязан был помнить. Она вцепилась в него мысленно, пока за дверью объясняли незнакомой женщине, какие документы нужно подписать.

* * *

В дверях кабинета появился Тунч.

— Господин Волков. На минуту.

Мари услышала разговор, хотя её не звали. Следователь говорил по-русски, неторопливо, подбирая слова:

— Ваш вид на жительство выдан в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Основанием служит свидетельство о рождении, подписанное врачом. Врач этот умер в восемьдесят седьмом.

— Бывает, — сказал Александр.

— Бывает. — Тунч достал блокнот. — Ещё три ваших документа выдавались на разные фамилии. Я ничего не утверждаю. Я записал. Пока не спросил.

— Спасибо.

— Это не любезность, — ответил следователь. — Это сроки. Но не слишком надолго.

Он вернулся в кабинет. Александр постоял, глядя в пол. Потом поднял глаза и увидел Мари.

Она слышала всё.

Ни он, ни она не сказали ни слова.

На улице шёл мелкий дождь. Александр предложил отвезти их, но Мари отказалась. Ей нужно было хотя бы один раз за этот день самой решить, в какую машину сесть.

Он принял отказ сразу. От этого почему-то стало труднее.

— По вам не видно, что вам страшно, — сказала она.

— Это не достоинство.

Дефне открыла дверь такси. Мари забралась внутрь, прижимая к себе остывший пакет. Забинтованная ладонь отдавала теплом, точно к ней всё ещё прикасались.

Когда автомобиль тронулся, она обернулась. Александр стоял под дождём, не делая попытки его избежать. Уличный фонарь высветил серебро у его виска.

Он смотрел так, словно уже видел эту машину уезжающей.

— Что он сказал тебе? — спросила Дефне. — Этот человек. Волков.

— Что не успел.

— И ты ему веришь?

Мари посмотрела на свою ладонь.

Она могла бы ответить правду: тело верило ему с первой секунды. Каждый раз, когда он был рядом, оно становилось умнее разума. Но следователь только что назвал три чужие фамилии и умершего врача. Человек, которого она целовала в красном свете, мог оказаться кем угодно.

— Я хочу не верить, — сказала она. — Это самое страшное.

Глава 6. Место для второй

Мать Дефне встретила их вопросом, не пора ли на свадьбу.

— Сегодня четверг, мама. Свадьба была в мае.

Женщина смутилась. Поправила воротник домашнего платья и стала предлагать чай, словно только ради этого вышла в прихожую.

Дефне поцеловала её в щёку.

— Это Мари. Она поживёт у нас немного.

— Хорошо. Гостевое бельё наверху. Только Керему оставьте полотенце.

Дефне не ответила сразу. Потом сказала тихо:

— Если он придёт, я найду ему полотенце.

На кухне они сидели до полуночи. На столе между чашками лежали распечатки. Джем успел отправить Дефне копии нескольких карточек, но главное письмо застряло в отложенной отправке на его рабочем компьютере. Тунч обещал проверить его после изъятия техники.

Мари рассказала о больнице всё, что знала. Первые дни — белый потолок, отсутствие вещей, чужой голос, сообщающий её возраст. В выписке значилась черепно-мозговая травма после автомобильной аварии. Документы ей помогла восстановить сотрудница, которую Мари больше никогда не видела. Квартира, как потом объяснили, принадлежала ей ещё до больницы — перешла от дальней родственницы, чьего лица Мари так и не узнала по единственному снимку. Через три года Мари продала её и открыла лавку.

Дефне спросила, почему Мари не искала семью.

— Искала. По тем именам, которые мне дали. Все умерли. Всё было очень убедительно. Даже моя собственная подпись выглядела убедительно. Только я не помнила, когда училась её ставить.

Она помолчала и добавила:

— Потом мне захотелось хотя бы одну вещь выбирать без справки. Так появилась лавка.

Дефне развернула ноутбук. От коллеги пришёл файл: скан коллекции стеклянных негативов, которую Джем реставрировал весной.

Они нашли пристань на двадцать третьем изображении.

Мари сначала смотрела на Александра. На знакомую руку, на светлый надлом у мизинца. Только потом позволила себе перевести взгляд дальше.

Рядом с ним стояла она.

Не похожая женщина. Не родственница, от которой можно унаследовать подбородок и привычку наклонять голову. Мари узнала едва заметный шрам над левой бровью. Узнала четыре пальца, расправленные на перилах, и поджатый мизинец: так она делала, когда металл был слишком холодным.

Женщина смеялась. Александр улыбался ей.

В семи годах, которые Мари считала жизнью, никто никогда не смотрел на неё так.

Она встала слишком резко. Стул ударился о плитку.

— Это можно подделать.

— Да, — ответила Дефне. — Поэтому я запрашиваю историю коллекции и снимки до реставрации.

— И негатив?

— Его тоже.

Мари подошла к окну. На противоположной стороне улицы мужчина складывал стулья кафе. Каждый стул он протирал тряпкой, хотя через час их снова намочит дождь. Ей до боли захотелось жить в мире, где можно просто закончить смену.

Телефон завибрировал. Ника просила написать, где она остановилась. Мари отправила адрес Дефне и долго смотрела на экран, прежде чем убрать телефон.

Ника позвонила немедленно. Говорила сначала громко, потом совсем тихо. В конце спросила:

— Ты сейчас одна?

— Нет.

— Хорошо. Тогда покажи этой женщине, где у тебя зарядка. Ты забываешь заряжать телефон, когда плохо.

Этот нелепо точный совет оказался спасительным. Мари достала зарядку. Мир снова обрёл хотя бы одно понятное действие.

* * *

Позже Дефне достала из шкафа толстый серый свитер.

— Он Керема. Мой на тебя не налезет в плечах. Если неприятно, найдём другой.

Мари осторожно взяла вещь. От неё пахло чистым хлопком, хотя Дефне, вероятно, не стирала её несколько лет.

— Ты хранишь всю его одежду?

— Нет. Сначала всю. Потом пришлось освободить место. Мама решила, что это значит — я перестала ждать.

Дефне открыла ящик, где лежали полотенца. В дальнем углу обнаружилась маленькая машинка с отломанным колесом.

— Он купил её себе, когда получил первую зарплату. В детстве такую не могли позволить. Три дня изображал, что это сувенир для знакомого мальчика.

Мари улыбнулась.

— А потом?

— Потом я наступила на неё ночью. И по его крику стало ясно, чей это мальчик.

Они рассмеялись. Впервые разговор о Кереме не заканчивался датой исчезновения.

Дефне положила машинку обратно, но ящик закрыла не сразу.

— Я боюсь, что тоже начну его придумывать. Буду помнить только хорошее. Он ведь был ужасно упрямый. Однажды три месяца не разговаривал со мной, потому что я не дала ему денег на мотоцикл. Я хочу снова злиться именно на него. Не на фотографию.