Тайна воспоминаний

Ей не требовалось разрешение неизвестной прежней женщины, чтобы предпочитать кислые яблоки. И всё же семь лет назад она записала это как открытие.

Мари вложила лист обратно, но не закрыла папку. На следующей странице находился перечень звонков, сделанных социальным работником. Часть фамилий была зачёркнута. Возле некоторых стояло «не подтверждено», возле одной — «ошибка». Тогда Мари читала этот список как счёт собственным несуществующим родственникам: столько людей, и никто не её. Сейчас заметила, что после определённой даты звонки прекратились.

Она не помнила, чтобы просила перестать искать.

В запросе появилась ещё одна строка: кто сообщил сведения, на основании которых оформили документы после выписки. Мари смотрела на неё долго. Из аккуратных вопросов складывалось подозрение, которое уже нельзя было снова превратить в обычную медицинскую путаницу.

Ответ на письмо пришёл автоматически: обращение зарегистрировано. Мари сохранила номер. Никаких тайных имён, никакой двери в прежнюю жизнь. Только уведомление, что бумага теперь находится ещё у кого-то, кроме неё.

За окном стемнело. В собственном отражении Мари заметила, как сильно устала, и впервые позволила себе оставить папку открытой на столе. Она не исчезнет, если перестать на неё смотреть.

* * *

Вечером Джем прислал адрес мастерской в Каракёе и контакт журналистки Дефне Кая. «Если меня не будет, звоните ей. Она знает про клинику».

— Не нравится мне эта фраза, — сказала Ника.

— Мне тоже.

— И ты всё равно поедешь.

Мари стояла у окна. Внизу мужчина выгружал из машины коробки; на лестнице пахло чьим-то ужином. Семь лет она завидовала людям, способным ненавидеть школьные фотографии. Даже плохое детство казалось ей роскошью: была точка, от которой можно было отсчитывать свою жизнь.

Теперь кто-то утверждал, что эту точку нарисовали за неё.

— Если не поеду, — сказала она, — всё равно буду жить там. Каждый день представлять, что лежит у него на столе.

Ника отдала ей пауэрбанк и маленькую аптечку.

— Тогда не становись героиней фильма, которая отключает телефон ради красивого одиночества. Адрес отеля у меня. Паспорт скопирован. Пишешь утром и вечером. Если планы меняются — сразу.

— Ты младше меня на три года.

— Ужасная ошибка природы.

Она села на край кровати и долго складывала в чемодан один и тот же свитер.

— Можно я скажу одну плохую вещь?

— Говори.

— Если ты вспомнишь, кто ты, и окажется, что ты какая-нибудь… — Ника неопределённо повела рукой. — Принцесса. Шпионка. Женщина в розыске. Ты всё равно останешься моей Мари? Которая не умеет красиво заворачивать подарки и ворует мои булочки?

— Я не воровала булочку.

— Ты съела половину.

Мари обняла её. От Никиных волос пахло кофе и чужим вечерним дождём.

— Кем бы я ни оказалась, — сказала она в плечо подруге, — зарплату тебе я всё равно буду платить вовремя.

— Вот это уже серьёзное обещание.

* * *

В самолёте Мари не спала. Она смотрела на закрытый футляр в сумке и пыталась вспомнить хоть что-нибудь, что не было бы телесным: имя учительницы, вкус детского лекарства, песню.

Ничего.

Зато кожа между лопатками всё ещё помнила чужую ладонь. Стоило закрыть глаза — и возвращались сквозняк из-под ставен, смех у самого уха, горячее дыхание на шее. Она открывала глаза, и вокруг снова был узкий салон, шуршание пакетов, сонный ребёнок в соседнем ряду.

Перед посадкой за окном появилась вода, разделённая полосами света. Мари вдруг отчётливо почувствовала запах мокрого угля.

Она закрыла глаза.

На мгновение шум двигателей стал низким гудком парохода.

Телефон вернулся к жизни вместе с табло «Пристегните ремни» и тут же вздрогнул в руке. Сообщение с незнакомого номера.

«Добро пожаловать. Если на улице кто-нибудь назовёт вас по имени — не отвечайте. Д.»

Мари перечитала его дважды. Потом, когда самолёт коснулся полосы и пассажиры дружно защёлкали ремнями, — в третий раз.

Она не знала, что страшнее: что кто-то в этом городе знает её имя — или что она, возможно, отзовётся.

Глава 3. Человек у воды

Стамбул не оставил ей времени на первое впечатление.

Водитель искал нужный поворот, мотоцикл протиснулся между машинами, у открытой двери пекарни спорили двое мужчин. Мари прижала колени к чемодану и смотрела на улицу с внезапной досадой: город оказался слишком живым для тайны, ради которой она приехала.

В отеле ей дали номер с окном в узкий двор. Она отправила Нике фотографию двери и позвонила Джему. На этот раз он ответил с первого гудка.

— Вы получили моё сообщение?

— Получила. Кто может назвать меня по имени?

— Тот, кому не нужно отвечать. — Голос у него был торопливый, глухой, словно он говорил из шкафа. — Приходите через час. Мне нужно закончить одну работу. Вы далеко?

— Недалеко от воды.

— Пока останьтесь там, где люди.

Он отключился раньше, чем она успела спросить что-нибудь ещё.

Час был слишком длинным, чтобы сидеть в номере, и слишком коротким, чтобы начать что-нибудь делать. Мари решила принять душ.

Горячая вода стала первым, что в этом городе принадлежало ей одной. Она стояла, упираясь ладонями в плитку, и позволяла струям барабанить по затылку и плечам. Самолёт, чужие запахи, страх — всё стекало вниз и уходило в решётку. Струя била в затылок, и сначала это было просто приятно.

Потом она почувствовала ладонь.

Не воду. Ладонь. Тяжёлую, горячую, прижавшую её затылок к чему-то шершавому. Вместо плитки — стена, облупленная штукатурка, запах воска и сырости. Узкая лестница с крутыми ступенями; наверху, в коридоре, смеялся чужой человек. Кто-то спускался со второго этажа, и каблуки стучали всё ближе.

— Тише, — шепнул он ей в губы.

— Мы не можем здесь…

— Тогда не издавай ни звука.

Он прижал её к стене всем телом. Его колено оказалось между её коленями, его рот — на её рту: жадный, злой от того, как долго пришлось ждать. Она слышала собственное сердце. Слышала, как шаги на лестнице остановились, помедлили — и двинулись дальше. Она рассмеялась прямо в его губы, беззвучно, неудержимо, а он закрыл ей рот поцелуем, чтобы заглушить смех.

Его ладонь легла ей на бедро, притянула ближе — и она поняла, что этот человек, умеющий молчать часами, рядом с ней не способен молчать: из груди у него рвался выдох, низкий, почти болезненный.

— Мари. Если ты не перестанешь так на меня смотреть…

— То что?

— Я отнесу тебя в комнату. Через весь холл.

— Попробуй.

Он попробовал. Она вскрикнула и вцепилась в его воротник, хохоча и злясь одновременно, а он нёс её по лестнице, не обращая внимания ни на скрипнувшую дверь, ни на чей-то удивлённый возглас, — быстро, упрямо, будто боялся, что стоит остановиться, и она исчезнет. Дверь комнаты закрылась за ними с глухим щелчком. Всё остальное — шпильки, перчатки, пуговицы, её слабые протесты и его бесконечно терпеливые руки — осталось по ту сторону щелчка.

Мари выключила воду.

Тишина оглушила. Она стояла мокрая, дрожащая, с ладонью, прижатой к губам, и чувствовала, как под кожей ещё бежит то, чему не было названия: вкус чужого поцелуя, настоящий, как соль.

— Я тебя не знаю, — сказала она плитке.

Плитка не возразила. Тело, как всегда, промолчало, но молчало теперь убеждённо.

* * *

Она надела тёмное платье и зелёное пальто, спрятала в сумку конверт с фотографией и футляр с компасом и вышла на улицу, пока не передумала.

Мари купила стакан чая и пошла вдоль набережной. Чай обжигал пальцы сквозь картонную подставку. Над водой кричали чайки. Она уже начинала сердиться на себя за нервозность, когда увидела перила.

Не те, что на фотографии: новые, с другой оградой. Но угол причала, линия склона на противоположном берегу и расстояние до входа в узкую улицу совпали в ощущении так точно, что она остановилась посреди тротуара. Ветер пах мокрым углём, хотя уголь здесь не жгли уже много лет.

Кто-то крикнул.

Мари обернулась слишком поздно. Курьер на велосипеде резко затормозил, заднее колесо занесло. Её оттолкнули к ограде, стакан вылетел из руки.

Мужская ладонь легла ей на талию.

Она успела почувствовать мокрую шерсть чужого пальто, холодные пуговицы и собственный ужас — непропорционально сильный, будто вместо велосипеда на неё летело что-то гораздо страшнее. Но под ужасом, глубже, проступило другое: горячая волна, какая бывает, когда входишь с мороза в натопленную комнату. Тело узнало этот захват раньше, чем она успела разозлиться. Ладонь чуть выше, чем следовало. Пальцы раскрыты широко, привычно — так держит человек, который делал это не впервые.

— Смотрите перед собой, — произнёс мужчина по-русски.

Она подняла голову.

Дымчато-голубые глаза. Суровый, почти злой взгляд. Седина у висков, которой не было на фотографии. Тот же рот.

Мари перестала чувствовать пальцы.

Мужчина тоже замер.

Его рука всё ещё придерживала её, но теперь в этом движении не осталось уверенности. Он смотрел ей в лицо с таким напряжением, словно боялся моргнуть.

— Мари?

Звуки набережной отдалились.

— Откуда вы знаете моё имя?

Слишком поздно она вспомнила сообщение: «Не отвечайте». Она ответила с первого же слова.

Мужчина отпустил её, будто вопрос обжёг. Но не сразу — на полмгновения пальцы ещё удерживали, не желая слушаться.

Велосипедист извинялся, поднимая сумку. Мужчина ответил ему коротко и резко. Мари не поняла слов, но поняла достаточно, чтобы вмешаться:

— Он меня не тронул. Вы успели.

Незнакомец перевёл взгляд на велосипед. Пальцы его правой руки всё ещё сжимали погнутую металлическую стойку, за которую он схватился, удерживая их обоих у края. Он заметил это и разжал ладонь.

На мизинце белела тонкая полоса.

Мари вытащила из сумки конверт.

— Это вы?

Он посмотрел на фотографию. Лицо стало непроницаемым.

— Кто вам её дал?

— Сначала ответьте.

— Где вы остановились?

— Я задала вопрос.

Он шагнул ближе, заслоняя её от прохожих. Это было не угрожающее движение, но Мари всё равно отступила.

— Не делайте так.

Он остановился.

Несколько секунд они молчали. Мари замечала совершенно ненужные вещи: тёмную щетину, маленькую царапину у уха, то, как ровно он дышит, заставляя себя не двигаться. От него пахло дождём, холодным табаком и чем-то тёплым, чему она не могла подобрать имя, — а тело уже подобрало. Ему было около пятидесяти. Может быть, меньше. Она была достаточно взрослой, чтобы её не смущала разница, но сейчас её смущало другое: тело узнавало человека, которому разум не мог доверить даже сумку.

Хотелось коснуться его щеки.

Хотелось ударить за то, что он это заметил.

И ещё — совершенно непристойно, посреди набережной, при свете дня — хотелось, чтобы он снова взял её за талию.

На рассвете она смотрела на этого мужчину изнутри собственного сна. Теперь видела при ярком свете, и от этого стало жарко до самых ушей.

— Да, — сказал он наконец. — На фотографии я.

Мари почти обрадовалась. Безумие, произнесённое вслух, можно было отвергнуть.

— Ей больше ста лет.

— Знаю.

— Тогда вы плохо выбрали шутку.

Она убрала конверт. Он посмотрел на её сумку и увидел латунную крышку футляра.

— Джем, — сказал он. — Он нашёл вас.

— Вы с ним знакомы?

— Мне нужно отвести вас отсюда.

— Вам нужно перестать говорить, что мне делать.

Это вырвалось громче, чем она собиралась. Прохожая с пакетом оглянулась.

Мужчина сжал челюсть. Потом отступил на полный шаг.

— Меня зовут Александр Волков. Джем пытался связаться со мной вчера. Сегодня утром он сообщил, что отправил посылку. Я пришёл на встречу с ним. Вас здесь не должно было быть.

Имя не вызвало ничего: ни щелчка, ни вспышки. Только обиду, нелепую, детскую: тело знало его лучше, чем она — это имя.

— А где мне следовало быть? В больнице?

Она увидела, как он изменился. Почти незаметно: взгляд ушёл с её лица на запястья, потом вернулся.

— Когда?

— Семь лет назад.

Он выдохнул сквозь зубы.

Мари стало холодно. Ей вдруг захотелось сказать ему всё: про потолок, про револьвер, про то, как она каждый год покупала себе подарок на день рождения, не зная, её ли это день. Про сон — нет. Про сон она не скажет ему даже под пыткой. Но само желание рассказать было опаснее любого приказа.

Она достала телефон и набрала Джема.

Длинные гудки.

Александр тоже позвонил. С тем же результатом.

Они одновременно опустили телефоны и посмотрели друг на друга: двое людей, у которых на другом конце никого не оказалось.

— Я иду в мастерскую, — сказала Мари.

— Я с вами.

— На расстоянии.

Он посмотрел на неё так, что на мгновение ей показалось: сейчас усмехнётся.

Но он только кивнул.

* * *

Они поднимались по узкой улице молча. Он держался на шаг позади и левее, так, чтобы закрывать её от проезжей части, и было неясно, подчиняется он просьбе о расстоянии или нарушает её с безупречной вежливостью.

На втором повороте он вдруг сказал, не меняя тона:

— Возьмите меня под руку.

— Нет.

— Мари. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало так, будто он редко им пользовался и не был уверен в произношении. Но это не был ни флирт, ни приказ. Она положила пальцы ему на локоть.

Рука под сукном оказалась как камень: тёплая, напряжённая, готовая в любую секунду стать чем-то совсем другим.

— Не оборачивайтесь. Человек у лотка с кукурузой. Со свёрнутой газетой. Он остановился, когда остановились мы на набережной. Сейчас идёт в сорока шагах.

Мари посмотрела в витрину лавки медника. В стекле, поверх выставленных кофейников, отразился серый плащ, газета под мышкой и лицо, старательно изучавшее чужие подносы.

— Совпадение, — сказала она.

— Возможно.

— Но вы так не думаете.

— Я думаю, — ровно ответил Александр, — что человек, который держит газету и не читает её, обычно ждёт кого-то.

Он повёл её не по улице, а сквозь лавку: мимо удивлённого торговца, мимо стены сверкающих ковшей, потом по тёмному коридору, пахнущему кардамоном и мокрым камнем. Хозяин сказал что-то вслед; Александр бросил ему несколько монет, не считая, и открыл боковую дверь.

За ней оказалась арка — глубокая, узкая, пустая. Он втянул Мари внутрь и встал так, чтобы заслонить её от улицы.

Они оказались слишком близко.

Мари прижалась спиной к холодному камню. Его ладонь упёрлась в стену рядом с её головой, плечо загородило свет. Она слышала его дыхание — частое, глубокое, — и чувствовала, как бьётся его сердце: быстро, неровно, совсем не так, как должно биться у человека, которого она минуту назад считала каменным.

Мимо арки прошли шаги. Остановились. Двинулись дальше.

Ни он, ни она не пошевелились.

Её ладонь лежала у него на груди — она не помнила, когда успела её туда положить. Под ладонью толчками билось тепло. Его взгляд опустился на её губы и вернулся к глазам, и в этом возвращении было столько усилия, что Мари перестала дышать.

— Он ушёл, — сказала она шёпотом.

— Да.

— Можно отойти.

— Можно.

Никто не отошёл.

Потом Александр отвёл руку от стены, и холод сразу кинулся ей в лицо, как вода.

Она достала телефон, потому что надо было куда-то деть дрожащие пальцы. Отправила Дефне адрес и короткое сообщение. Потом сфотографировала Александра, не спрашивая разрешения, и переслала Нике.

— На случай, если вы окажетесь убийцей, — объяснила она.

Его лицо осталось суровым.

— Правильно.

Этот ответ понравился ей гораздо меньше, чем мог бы понравиться смех.

Глава 4. Красный свет

У двери мастерской стояла миска для кошки.

Позже Мари будет помнить именно её: белую, со сколотым краем, наполненную ещё влажным кормом. Джем совсем недавно выходил сюда. Наклонялся. Может быть, подзывал животное и ворчал, что оно слишком привередливо для уличного кота.

У входа в переулок Александру позвонили с неизвестного номера. Он слушал молча, не меняясь в лице; только свободная рука медленно сжалась в кулак. Потом убрал телефон во внутренний карман.

— Кто это? — спросила Мари.

— Ошиблись.

— Вы слушали две минуты.

— Люди иногда подолгу ошибаются.

Он ответил слишком ровно. Она не стала спорить, просто запомнила. Он велел ей подождать у стены и пошёл вперёд, осматривая окна верхнего этажа. Мари кивнула.

Но дверь мастерской была приоткрыта, и изнутри доносился звук воды. Забытый кран — такая мелочь, что ради неё легко нарушить любое обещание подождать.

— Джем?

Первую комнату занимали столы с лампами. На стене висели деревянные рамки, на сушилке лежали листы промокательной бумаги. На рабочем месте стояла чашка с недопитым чаем; над ней ещё поднимался пар. За перегородкой горел красный свет.

Мари шагнула внутрь.

Вода переливалась через край раковины. Мужчина сидел на полу, спиной к шкафу. Подбородок упирался в грудь. Одна рука была вытянута вперёд, будто он хотел выключить кран, но передумал.

Она узнала лицо с видеозвонка.

— Джем.

На этот раз собственный голос испугал её сильнее тишины.

Она опустилась рядом, не касаясь лежавших на полу предметов. Кожа у шеи была ещё тёплой, но пульса Мари не почувствовала. Пальцы дрожали; она знала, что может ошибаться. Она сняла пальто и накрыла им его плечи — глупое, ненужное движение, которым люди пытаются согласиться с очевидным.

Набирая экстренный номер, она заметила красную точку на белой плитке. Не кровь — отражение индикатора от маленького прибора под столом. Он мигнул один раз, когда она вошла, словно кто-то далеко отсюда отметил её приход.

Дверь во внутреннем коридоре скрипнула.

Мари подняла голову.

Мужчина в серой куртке стоял в трёх шагах. В руке у него была не отвёртка, хотя сначала она попыталась увидеть именно её.

— Телефон, — сказал он по-русски.

— Зачем?

— Не заставляйте повторять.

На экране у неё были фотографии снимка и запись звонка Джема. Мари поняла это раньше, чем успела испугаться. Её телефон нужен был не самому человеку. Он был нужен тому, кто его прислал.

Она бросила в него подставку с кистями.

Не обдумывая. Тело снова оказалось быстрее. Кисти рассыпались веером, мужчина прикрыл глаза, и Мари ударила коленом по выдвинутому ящику. Тот загрохотал между ними.

Она побежала к выходу.

Сзади схватили за ворот. Ткань натянулась на горле. Мари попыталась вывернуться; плечо пронзило болью.

Потом хватка исчезла.

Александр вжал человека в дверной косяк. Всё произошло так быстро, что она услышала удар прежде, чем поняла движение. Металл звякнул о пол.

— Кто послал?

Человек закашлялся.

Александр повторил вопрос. В его голосе не было ни ярости, ни страха. Именно это было страшно.

— Отпусти его, — сказала Мари. — Я уже вызвала помощь.

Он не услышал.

Она положила ладонь ему на предплечье.

— Александр.

Он посмотрел на её руку, словно возвращаясь с огромного расстояния. Ослабил хватку, но не отпустил. Из коридора донёсся топот. Второй человек ударил металлической дверцей, преградил проход и скрылся через чёрный выход. Александр отвёл Мари за перегородку, продолжая удерживать первого. Во дворе уже кричали.

— У вас кровь, — сказал он.

Она посмотрела на ладонь. Порез от разбитого стакана был совсем маленький. Но на рукаве темнел отпечаток чужой руки, а на запястье — чужая кровь, уже подсохшая.

— Там Джем.

Александр передал задержанного двум прибежавшим мужчинам из соседней лавки, велел держать его и вошёл в лабораторию. Мари осталась у двери, повторяя диспетчеру адрес.

Красный свет падал на её руки.

* * *

Он был очень густой, почти вязкий. Ложился на кожу, как нагретый воск, и от него хотелось двигаться медленнее.

Она стояла над ванночкой, опираясь локтями о края стола. В воде лежала стеклянная пластина, и на ней начинало проступать лицо. Она знала, чьё. Но смотреть на него было почти невыносимо.

— Не шевелись, — сказал он за её спиной. — Испортишь.

— Тогда не касайся меня.

— Не могу.

Он говорил совсем тихо, и от этого признания стало жарко. Его ладони легли ей на плечи, сухие, тёплые, пахнущие реактивами. Он не торопился. Большие пальцы медленно прошли по шее, вдоль позвонков вниз, и остановились на первой пуговице.

— Здесь красный свет, — заметила она. — Мы ничего не видим.

— Тебе нужно видеть?

— Нет.

Он расстегнул пуговицу. Потом вторую. Ткань сползла, и сквозь неё в кожу вошёл тот же густой тёмный жар. Губы коснулись плеча. Не торопливо, не жадно — так касаются того, что боятся уронить. Она закрыла глаза, но красный свет продолжал светить сквозь веки.

— Пластина… — выдохнула она.

— Подождёт.

— Она проявится.

— Пусть проявляется. — Его рот был у её уха. — Она всё равно не будет красивее тебя.

Мари развернулась. Лопатками упёрлась в край стола; ванночка качнулась, вода плеснула на пол. Они оба засмеялись — шёпотом, чтобы не нарушить тишину. А потом он взял её лицо в ладони и перестал смеяться. Всё стало медленным: его пальцы в её волосах, её руки, вцепившиеся в его рубашку, дыхание, которое он делил с ней на двоих. Красный свет качался на его ключицах, на её запястьях, на влажном блеске губ. Она слышала, как капает вода, как стучит сердце — не поймёшь чьё, — и думала только: пусть пластина проявляется сколько ей угодно.

Позади них, в ванночке, из тёмной воды медленно проступало лицо — женское, строгое, с широко открытыми глазами. Оно смотрело в потолок. Оно смотрело на них.

— Не смотри на неё слишком долго, — прошептал он.

— Почему?

— Она смотрит в ответ.

* * *

Мари вздрогнула.

Вода шумела на полу лаборатории, холодная, обычная. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы. Кожа на плечах горела — именно там, где в её видении лежали его губы. И на несколько секунд, глядя на мёртвого человека, накрытого её пальто, она ощутила то, чему не должно быть места в такой комнате.

Желание.

Отчаянное. Беспамятное. Совершенно неуместное.

Она прижала ладонь ко рту. Захотелось умыться, содрать с себя эту кожу, которая не понимала, что произошло. Телу было всё равно. Оно знало только красный свет и человека, который снимал с неё одежду.

Она не заплакала. Для слёз было слишком стыдно.

Александр вышел из-за перегородки.

Лицо у него было серым. Он смотрел на неё так, будто ждал, что она скажет что-нибудь резкое, и приготовился выдержать.

— Он… — начала она.

— Нет, — тихо сказал Александр. — Уже нет.

— Он был тёплый.

— Они ушли за минуту до вас. Может быть, за секунду.

Он стоял слишком близко. Она заметила красный отсвет на его щеке. И подумала с ужасом: сейчас он поймёт.

Он ничего не понял. Только взял её руку — ту, с порезом, — повернул ладонью вверх. Мари стояла и смотрела, как он перевязывает её платком Джема, найденным на столе, неумело, неловко, с мучительной осторожностью. Его пальцы скользнули по запястью. Остановились. Мари перестала дышать.

— Больно?

— Нет.

Больно было совсем в другом месте.