Тайна воспоминаний

Потом она уснула снова.

Потолок не вернулся. Вместо него пришёл мужчина.

* * *

Было утро. Она узнала его по запаху: мокрый уголь, остывший кофе, горячий хлеб из пекарни внизу. Где-то над водой протяжно ревел пароход, и от этого рёва тонко звенели стёкла.

Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала на спине тяжесть его руки. Не давящую, просто присутствующую, как присутствует свет в комнате. Под ладонью кожа была тёплой, а всё остальное тело ленивым и тяжёлым, как после долгого сна и долгой ночи.

— Ты притворяешься, — сказал он над самым её ухом.

— Я сплю.

— Ты улыбаешься.

— Во сне тоже можно улыбаться.

Он тихо засмеялся. Она услышала этот смех позвоночником: сначала дыхание у основания шеи, потом губы. Они двигались вдоль позвонков медленно, останавливаясь на каждом, будто он считал их и нарочно сбивался, чтобы начать сначала. Мари перестала притворяться. Пальцы сжали простыню.

— Это нечестно, — выдохнула она.

— Знаю.

— Ты обещал дать мне поспать.

— Обещал. — Его ладонь прошла по изгибу талии и остановилась на бедре. — Но ты сама сказала, что во сне можно улыбаться.

Она перевернулась. Свет из-за ставен лёг полосами на его плечи и грудь, на старые шрамы, которые она знала, как дорогу в темноте. Без пальто, без привычной хмурости он выглядел моложе и беззащитнее. Дымчатые глаза в этом свете были почти прозрачными.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

— Что?

— Что угодно. Я хочу слышать твой голос, пока ты не передумала.

Она потянула его к себе за шею. Простыня сползла. Его рот нашёл её рот, потом подбородок, потом впадинку над ключицей, где билась жилка, потом грудь. Он целовал её так, словно за ночь не насытился, а только распробовал. Её пальцы запутались в его волосах. Ладонь скользнула по рёбрам, по животу, ниже, и она вздрогнула, выгнулась ему навстречу, чувствуя, как глубоко внутри разгорается тяжёлое горячее нетерпение.

— Тише, — шепнул он ей в губы. — Хозяйка внизу.

— Ты сам…

Она не договорила: он улыбнулся и поцеловал её в то самое место под ухом, и все слова кончились.

Она обхватила его ногами, и он издал низкий, сорванный звук, от которого по ней прошла дрожь. Он двигался сначала нежно, потом всё настойчивее. Дыхание сбилось. Мари вцепилась в его плечи, глядя в потолок, где дрожали отражения воды, и думала, что никогда не знала, как много можно чувствовать одной кожей. Потом думать стало нечем: остались его руки, его дыхание, мерное нарастание ритма, в котором растворялись слова, пока не осталось одно-единственное.

Волна пришла внезапно и накрыла обоих.

Пароход загудел снова. Они не услышали.

* * *

Мари проснулась оттого, что сердце колотилось, как после бега. Простыня сбилась, плед с оленями сполз на пол, кожа горела от затылка до колен. Она села, провела ладонями по лицу и обнаружила, что улыбается — глупо, счастливо, без всякой причины, — пока взгляд не наткнулся на кресло.

Ника спала там, свернувшись клубком и обняв телефон. Накануне она отменила свидание после одного сообщения: «Можно я приеду? Мне страшно».

— Ты что-то говорила во сне, — не открывая глаз, сказала Ника. — Я не подслушивала. Но у тебя очень выразительный сон.

Мари натянула на голову подушку.

— Сколько ты слышала?

— Достаточно, чтобы уважать твоего мужчину. И пожалеть соседей.

— Он не мой.

— Конечно. — Ника приоткрыла один глаз. — А чей?

Мари не нашла ответа. Она вспомнила мокрый уголь, чужую ладонь на бедре и тот странный, обжигающий покой — первый за семь лет. Лицо стало горячим снова.

Это было хуже кошмара. От потолка просыпаешься испуганной. От такого — тоскующей.

* * *

Пока Ника гремела на кухне, Мари достала из сумки маленький блокнот. Он ездил с ней столько лет, что резинка вытянулась и уже ничего не удерживала. Вначале в нём были записаны простейшие вещи: код домофона, название ближайшей остановки, часы работы отделения, где выдавали документы. Потом появились суммы, адреса поставщиков, чьё-то «забрать после пятницы». Последние страницы занимали обмеры книжного шкафа. Между первой и последней записью существовала жизнь, которую можно было перелистать пальцем.

На внутренней стороне обложки Ника когда-то нарисовала нелепое животное с шестью лапами.

— Чтобы не перепутала с другим блокнотом, — объяснила она тогда.

— У меня нет другого.

— Будет.

Мари провела ногтем по выцветшей лапе. Раньше этот рисунок казался ей доказательством, что всё постепенно наладится. Теперь она поймала себя на желании выяснить, какую ручку Ника использовала и сохранилась ли покупка в банковской истории. Недоверие расползалось далеко за пределы фотографии. Если не остановить, оно доберётся даже до животного, которому не хватило места на бумаге.

— Ты считаешь шкаф или боишься? — спросила Ника от двери.

В руках у неё были две чашки. Одна треснула у основания ручки; Мари собиралась заменить её с прошлого Рождества.

— Пытаюсь вспомнить, как мы познакомились.

— Я не отдала тебе сдачу. Ты решила, что это отличный повод подружиться.

Мари подняла голову.

— Серьёзно.

Ника поставила чашки и села на край дивана. Её лицо изменилось не сразу: улыбка ещё держалась, хотя глаза уже внимательно следили за Мари.

— Ты пришла в магазин с листком. Там было написано «настольная лампа, тёплый свет». Выбирала сорок минут. Я закрывала смену и очень хотела есть. Потом ты спросила, какая лампа выглядит так, будто всегда стояла у тебя дома. Не какая лучше, понимаешь, а какая уже твоя.

Это Мари помнила. Длинный ряд картонных коробок, запах горячего пластика от образцов, слишком громкое радио. Она тогда ещё пугалась собственных решений. Любая покупка казалась самозванством: настоящий прежний человек мог любить другую форму абажура.

— Ты сказала, что дома всегда стоит та, на которую не хватает денег.

— Я была глубока от голода.

— И мы пошли за пирожками.

— Нет. Сначала ты ушла. Вернулась через два дня. Принесла мне пирожок в пакете, потому что запомнила, что я не успела поужинать. Мы ели за кассой, и начальник сделал вид, что ничего не заметил.

Мари нахмурилась. В её памяти всё умещалось в один вечер. Даже лампа стояла уже у неё под мышкой, пока они переходили улицу к пекарне.

— Я совсем иначе это помню.

— Я тоже могу путать. Но пирожок был с капустой. Этого я не прощу никогда.

Они обе засмеялись. Смех получился коротким, осторожным, но настоящим.

Ника взяла блокнот, перевернула несколько страниц и вернула, не читая записей.

— Что ты хочешь проверить?

— Была ли я странной.

— Была. И я. И все люди, которые покупают лампы в ноябре после девяти вечера.

— Не такой странной.

Ника положила руки на колени.

— Ты не знала, любишь ли корицу. Помнишь? Покупала всё, где она была: кофе, булочку, какие-то ужасные леденцы. Потом решила, что не любишь. Через полгода передумала. Я думала, это очень честно — не изображать вкус, которого у тебя нет.

— А если он был? Если я всегда любила корицу?

— Тогда ты всё равно имела право полгода её ненавидеть.

Мари закрыла блокнот. На кухне щёлкнул чайник, хотя вода в нём давно закипела: старое реле никак не могло успокоиться.

Она вспомнила первый собственный ключ. Пластмассовый брелок в форме маленького дома подарили вместе с замком. Мари носила ключ в ладони по дороге от метро, словно кто-то мог незаметно подменить его в сумке. Дома проверяла табличку с номером этажа. Входила, включала свет, медленно осматривала комнату. Незнакомая кровать, чужой шкаф, её лекарства на подоконнике. Особенно тяжело было вечером: целый день она выполняла понятные действия, а потом оставалась одна с человеком, которого все называли ею.

Однажды она набрала Нику и полчаса говорила о чайниках. Просто чтобы слышать голос. Ника не спросила, почему взрослой женщине нужно обсуждать, сколько воды наливать на две чашки. На следующий день пришла с отвёрткой: посмотреть, отчего мигает лампа.

— Ты тогда поняла? — спросила Мари.

— Что?

— Что я боюсь остаться одна.

— Да.

— Почему ничего не сказала?

Ника задумалась.

— А что я могла сказать? «Не бойся»? Ты бы постаралась ради меня. Мне казалось, у тебя и так слишком много работы.

Мари отвернулась к окну. По стеклу медленно сползала дождевая капля, собирая в себя меньшие. Внизу дворник тянул к воротам контейнер, и одно колесо всё время уводило его в сторону. Дворник ругался, возвращал контейнер на дорогу, шёл дальше. В обычной упрямой жизни было что-то мучительно дорогое.

— Если выяснится что-нибудь плохое…

Ника не дала ей договорить сразу. Подождала, пока она сама подберёт слова.

— Если я раньше была плохим человеком, — сказала Мари, — ты бы хотела узнать?

— Да.

Ответ оказался слишком быстрым. Мари почувствовала, как сжались пальцы вокруг обложки.

— И перестала бы со мной общаться?

— Не знаю. Смотря что ты сделала. Смотря что будешь делать теперь.

Она сказала это без суровости. Именно поэтому было больнее.

— Я не могу заранее пообещать тебе удобный ответ, Марь. Ты бы мне не поверила. Но я бы не исчезла, пока ты рассказываешь.

Мари кивнула. Она не ожидала, что отсутствие обещания может удержать крепче клятвы.

Ника встала за тарелками. На пол упала чайная ложка; она подняла её и привычно вытерла о полотенце.

— Давай договоримся о том, что мы действительно можем сделать. Если поедешь, пришлёшь адрес. Если передумаешь, не будешь считать это позором. И если этот Джем потребует деньги, сначала позвонишь мне.

— Ты разоблачишь мошенника?

— Я напомню про шкаф. Мы ещё за него не рассчитались.

Мари снова посмотрела на фотографию в телефоне. Складка пересекала воду, чужое плечо уходило за край. Она попыталась представить, что выбрасывает снимок, возвращается в лавку, принимает заказ, обсуждает с мастером лак. Неделю всё будет почти нормально. Месяц. Потом каждый звонок станет возможным ответом, от которого она сама отказалась.

— Я не хочу ехать из-за него, — сказала она.

Ника поняла, о ком речь, без пояснений.

— Тогда назови другую причину.

— Кто-то знает, что случилось со мной. И уже решил, сколько мне об этом рассказать.

— Вот с этого и начни.

Ника придвинула ей тарелку. На краю лежал кусок подгоревшей корочки, которую она всегда оставляла себе. Сегодня отдала Мари и, заметив её взгляд, пожала плечами.

— Не делай из этого знак. Я просто плохо разделила яичницу.

Мари взяла вилку. От горячей еды заболели пустые зубы; она не замечала голода с предыдущего вечера. Несколько минут они ели молча. На столе между чашками лежал телефон, и экран оставался тёмным.

Позже Мари записала на свободной странице: «Спросить про 2019. Кто перевёз. Кто оплатил. Почему нет вещей». Не «кто я». На этот вопрос нельзя было ответить одним звонком. На остальные, возможно, ещё удастся.

Под списком она вывела имя Джема, затем долго смотрела на оставшееся пустое место. Хотела написать имя мужчины со снимка, но не знала его. Вместо имени поставила вопросительный знак и сразу зачеркнула: ей надоело превращать человека в обозначение.

Ника тем временем собирала посуду. Мари поднялась помочь, задела чашку локтем и успела поймать её у края стола. Резкое движение отдалось в запястье странной знакомой болью. Она замерла, ожидая, что сейчас снова увидит воду или чью-то руку. Ничего не произошло.

Оказалось, можно просто неловко задеть чашку. Даже теперь.

Теперь было стыдно. Машина могла ждать кого угодно. Компас мог оказаться подделкой. Даже Джем мог быть мошенником, достаточно хорошо изучившим будущую жертву. А она, взрослая женщина, из-за сна о незнакомом мужчине выдернула подругу из постели и сорвала ей вечер.

— Отлично, — сказала Ника, когда Мари перечислила эти возможности. — Тогда мы их проверим. Но завтрак остаётся настоящим.

Они позвонили в мастерскую по номеру, найденному независимо от накладной. Ответил тот же Джем. Он согласился на видеозвонок.

Выглядел он плохо: небритый, с красными глазами человека, который не ложился. Позади него на стене висели рамки с пожелтевшими снимками, на столе горела лампа с зелёным абажуром. Он то и дело поглядывал на дверь, и Мари заметила, что стул, на котором он сидит, придвинут спинкой к стене.

— Покажите вывеску, — попросила она.

Он послушно развернул камеру к окну: низкая дверь, медная табличка, под ней — миска для кошки. Потом показал рабочий стол, отправочные квитанции, стопку упаковочной бумаги, точно такой же, в какую был завёрнут компас. Затем перевёл камеру на лист под стеклом.

На нём были напечатаны имя Мари, дата госпитализации и номер автомобиля.

Номер ей ни о чём не говорил. Но выписка лежала в сумке — последние дни Мари носила её с собой, как талисман, — и она проверила по ней. Совпало всё, включая ошибку в отчестве.

— Почему вы решили, что фотография имеет ко мне отношение?

— Потому что я видел её целиком.

— Что написано на обороте?

Джем не удивился проверке.

— «Шестое ноября тысяча девятьсот тринадцатого. Не отдавай ему вторую половину». Больше ничего.

Мари почувствовала, как под рёбрами стало холодно. Ника, стоявшая за её плечом, перестала жевать.

— Кому «ему»?

— Если бы я знал точно, я бы не сидел спиной к стене.

— Где вторая часть?

Джем потёр лоб.

— У меня есть копия. Оригинал хранит другой человек. Я не хочу называть его в телефоне.

— Вы уже достаточно сказали в телефоне, чтобы я не могла просто положить трубку.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Да. Простите. Я реставратор. Мне проще разговаривать с вещами.

Это прозвучало настолько обыкновенно, что Мари впервые поверила его страху.

* * *

Днём она отнесла снимок Валентине Павловне, которая сорок лет работала с фотографическими коллекциями. В её мастерской пахло камфорой и тёплой пылью, на столе лежали белые хлопковые перчатки, а на подоконнике дремал толстый серый кот, представленный Мари как «заведующий архивом».

Валентина Павловна не стала называть год с первого взгляда и сразу велела перестать дышать на бумагу.

— Старый отпечаток, — сказала она после осмотра. — Серебряный. Основа и характер повреждений соответствуют началу прошлого века. Но дату на обороте это не удостоверяет. Дату подтверждают другими источниками.

Она подвинула Мари лупу.

— Вот следы окисления. Вот старая ретушь. А вот здесь, по разрыву, две группы загрязнений. Его рвали давно, а сгиб раскрыли недавно. Где ты его взяла?

Мари ответила не сразу.

— В посылке.

— В следующий раз пусть присылают вазу.

Валентина Павловна надолго замолчала, склонившись над снимком. Потом выключила верхний свет и подвела лампу сбоку, так что бумага ожила рельефом.

— Любопытно. Серебро по краю, у лица мужчины, стёрто сильнее, чем на остальном поле. Вот здесь. И здесь. Видишь жирные овальные следы?

— Отпечатки?

— Много слоёв. Один и тот же палец, одно и то же место, годами. — Она сняла очки. — Снимки обычно хранят в темноте. А этот доставали. Часто. И вот так, — она показала в воздухе короткое движение, — водили большим пальцем по его лицу.

В мастерской стало тихо. Только кот перевернулся на другой бок.

— Скажу не как эксперт, — добавила Валентина Павловна уже мягче. — Человек, державший этот снимок, любил то, что на нём изображено.

Мари посмотрела на свой большой палец и спрятала руку в карман.

Валентина Павловна выдала краткое описание состояния. Мари сфотографировала обе стороны при ней и загрузила копии в закрытую папку, доступ к которой дала Нике.

У двери Валентина Павловна остановила её.

— Погоди. Ты ведь приехала не только узнать возраст бумаги.

Мари уже держала ручку двери. В коридоре кто-то встряхивал мокрый зонт; капли били по плитке, как мелкие камешки.

— А что ещё можно узнать?

— Иногда — что именно тебе хочется услышать. И вовремя перестать помогать себе это услышать.

Валентина Павловна достала с полки пустой конверт, написала на нём дату и положила рядом с фотографией. Попросила Мари снять их вместе, затем отдельно переснять оборот, оставив в кадре линейку.

— Первую версию не обрезай. Не усиливай резкость. В телефоне можно сделать из царапины усы, а потом двадцать человек будут уверять, что узнали усатого деда.

— Я умею работать с изображениями.

— Вот поэтому и говорю.

Мари вернулась к столу. Кот открыл один глаз и немедленно закрыл: их работа его разочаровала.

Валентина Павловна положила между ними чужой снимок. Двое детей на ступеньках, собака без головы у края кадра, женщина в белом платье. На обороте карандашом стояло: «Мама с братьями. Лето».

— Принесли на прошлой неделе. Заказчица полжизни считала, что здесь её мать. Оказалось — соседка. Семья снимала у них комнату. Мать фотографировала.

— И как выяснили?

— Нашёлся другой отпечаток. На нём подписали всех. У заказчицы совпадали дом, платье, даже собака. Не совпал один человек, ради которого она всё это берегла.

Мари посмотрела на женскую руку у края своей фотографии.

— Значит, ничего нельзя знать наверняка.

— Нет. Значит, нужно оставить место для второго отпечатка.

Валентина Павловна вернула чужой снимок в папку. Под ним лежала открытка, выцветшая только с одной стороны: половину много лет закрывала рамка.

— Тебе прислали вопрос, — сказала она. — Не отвечай на него за отправителя.

Мари хотелось возразить. Её вопрос был не про соседку в чужом платье. Он ждал семь лет, сидел с ней в очередях, возвращался домой вместе с очередной справкой. Она почти рассердилась на спокойную женщину, которая могла открыть семейный альбом и просто прочесть подписи.

Валентина Павловна, словно заметив это, подвинула конверт ближе.

— Я понимаю, что тебе хочется прямо сейчас получить заключение со словами «это невозможно». Но у меня нет прибора для невозможного. Есть лупа.

Мари тихо выдохнула.

— Можно я позвоню вам, если найду вторую часть?

— Только не ночью. Ночью всё кажется более убедительным, чем заслуживает.

Она помогла уложить бумагу между листами защитного материала. На конверте Мари написала место получения и имя отправителя. На секунду рука остановилась над следующим словом: «Александр». Имя возникло во сне. Оно ещё ничего не доказывало.

Она записала его на отдельном листке и добавила: «Вспомнила. Не проверено».

На улице дождь забил по конверту. Мари спрятала его под пальто, дошла до навеса аптеки и только там достала телефон. В списке недавних вызовов был номер больницы. За ним не стояло ни сна, ни узнавания; туда уже звонила она сама, много раз. Палец всё равно не сразу попал в зелёный кружок.

Она позвонила в больницу.

В регистратуре сказали, что архив старого юридического лица не передавался новой организации. Письменный запрос обещали принять. Когда Мари назвала доктора Демир, девушка замолчала, попросила подождать, а вернувшись, повторила слово в слово первую фразу — так повторяют заученное. На заднем плане кто-то быстро заговорил, и трубку прикрыли ладонью.

Мари записала время разговора.

Это занятие успокаивало: вместо пустоты возникали маленькие проверяемые факты. Дата. Минута. Слово.

На письменный запрос ушло больше часа. Мари несколько раз начинала с фразы «прошу объяснить» и всякий раз стирала её. В форме требовалось другое: даты пребывания, копии выписок, основания перевода. Она нашла старую папку. Прозрачные файлы слиплись; край одного пришлось разрезать ножницами, потому что пластик захватил угол справки.

Больничная фотография лежала отдельно. На ней Мари сидела у окна в серой кофте. Снимал сотрудник, оформлявший документы. Она помнила, как долго не могла понять, куда смотреть. Ей говорили: в объектив. Но объектив представлялся отверстием, за которым кто-то должен был узнать её раньше, чем она узнает себя.

Теперь на фотографию упала тень от её руки. Лицо почти не изменилось. Та же складка между бровями, появлявшаяся, когда она старалась не заплакать. Зато кофта давно пропала. Мари попыталась вспомнить, сама ли её выбросила, и испытала внезапное желание найти хотя бы эту дешёвую вещь. В ней она точно существовала. Без даты на обороте, без половины мужчины рядом.

Из папки выпал квиток за хранение вещей. В графе «количество мест» стояла единица. Сама Мари помнила только пакет с обувью, слишком большой для выданных больничных тапочек. Она позвонила ещё раз, уже не в регистратуру, а по старому номеру хозяйственного отдела, напечатанному мелким шрифтом.

Ответили не сразу. Женщина на другом конце попросила говорить громче: у неё рядом работал принтер.

— Это старый бланк, — сказала она, выслушав. — По номеру квитанции я сейчас не найду. Направьте копию вместе с запросом.

— Там мог быть чемодан?

— Мог. Или пакет. Я не знаю, что было семь лет назад.

Прямое незнание прозвучало почти успокаивающе после регистратурного заученного ответа.

— Простите, — сказала Мари. — Я не требую, чтобы вы помнили.

— А я не отказываюсь поискать. Только не по телефону.

Мари записала адрес отдела. Сотрудница терпеливо продиктовала название ещё раз и велела не присылать оригинал квитанции. Разговор закончился обыкновенно: пожеланием хорошего дня. Мари ещё несколько секунд держала телефон возле уха. Ей давно не отвечали о прошлом так, будто оно состояло из бумаг, способных завалиться за шкаф, а не из запретной тайны.

Она сделала копию квитка. Сначала на снимке оказался её палец, затем тень, в третий раз всё получилось. Номер был плохо пропечатан. Последняя цифра походила и на тройку, и на восьмёрку; Мари увеличила изображение до бессмысленных квадратов, поняла, что дорисовывает желаемое, и вернулась к обычному размеру.

Рядом с номером кто-то поставил галочку фиолетовой ручкой. Мари развернула лист к свету. Бумага на сгибе истончилась, но надпись оставалась ясной: «выдано сопровождающему». Подписи получателя не было. Возможно, её просто не скопировали на этот экземпляр. Возможно, она находилась на обороте другого бланка. Мари заставила себя записать оба предположения, прежде чем разрешила третье: кто-то забрал вещи, которые могли бы ей помочь.

На кухне остывала вода. Она снова включила чайник и впервые за день позвонила в лавку не по поводу снимка.

Ника разбиралась с покупателем, уверенным, что на комоде неправильные ручки. По голосу было слышно, что она уже три раза объяснила: ручки новые и это указано в карточке товара.

— Подожди секунду, — сказала она и прикрыла трубку. — Да, если вам важно полностью исходное состояние, этот комод вам не подходит. Нет, я не могу сделать его старее к пятнице.

Мари рассмеялась прежде, чем успела остановить себя.

— Жива, — заключила Ника, вернувшись. — Это хорошо. Что там?

— Квитанция на вещи. Их получил сопровождающий.

— Ты знаешь, кто?

— Нет.

Ника помолчала.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрела старые коробки в подсобке?

Мари не просила. От этой догадки у неё перехватило горло.

— Если не трудно.

— Трудно. Там твои восемь одинаковых ножек от стульев и моя надежда когда-нибудь найти пол. Но посмотрю.

— Они не одинаковые.

— Вот именно поэтому я и не выбросила.

Когда связь прервалась, Мари стала собирать разбросанные бумаги. Под фотографией обнаружился листок с упражнениями, которые ей давали после больницы: перечислить вещи в комнате, назвать дату, записать три события дня. Внизу её рукой было выведено: «Купила зелёное яблоко. Оно оказалось сладким. Я огорчилась». Не событие, а нелепая маленькая претензия к миру. Она прочла запись ещё раз и вдруг вспомнила вкус. Плотную мякоть, почти медовую; ожидание резкой кислоты; собственное раздражение, которое тогда казалось первым несомненно личным чувством.