Полная версия:
Долгая трансляция
На столе стояли три стакана и один был перевёрнут. В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью.
Бабушка переводила жест в машине.
— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.
Барсуков считал плиту архивом, а не гостем, и это было его способом не бояться.
В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север. На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку.
Ким грел руки на дороге в бухту.
— Что он сказал? — Он сказал «оставайтесь с нами». Это не просьба, это его единственная фраза о себе.
Настя боялась не гостя, а комиссии, которая объяснит всё простыми словами.
За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
В журнале наблюдений:
Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза минуту.
Не относится к делу: Барсуков дважды переставил стаканы и оба раза не туда.
Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.
Записала: он ответил через полминуты после вопроса. Это его самое длинное молчание.
В журнале наблюдений:
Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».
Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.
Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.
Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.
Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.
«Барсуков, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
Эфирная азбука, лист 288. Знак: «две секунды». Толкование: просьба, а не утверждение. Примечание: в его речи нет первого лица. Мы считаем это свойством языка.
Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
Из тетради:
Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».
Не относится к делу: Кира дважды переставила стаканы и оба раза не туда.
Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».
Заключение комиссии, черновик. Пункт 426: сведения, показанные ребёнку, подлежат изъятию. Особое мнение: переводчик считает, что изымать надо не сведения, а страх.
Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное. Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало.
Кира учила знак у сопки.
— Почему вы не переводите дословно? — Дословно получается ложь. Я перевожу смысл.
Она впервые поняла, что адресовать — значит отвечать за ответ.
На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
Запись в блокноте:
Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.
Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза две секунды.
Записала: он ответил через почти час после вопроса. Это его самое длинное молчание.
Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.
Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.
Опись архива, коробка 50. Лент: 118. Из них расшифровано: 3. [Пропуск: 0]
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
Из тетради:
Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».
Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.
Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза минуту.
В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор. На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном.
Барсуков смотрел на лёд у плиты.
— Что нам делать? — Смотреть. Это всё, что он просит.
Настя думала, что переводить — это не передавать слова, а передавать право говорить.
Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.
Запись в блокноте:
Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».
Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.
Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.
Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.
На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. В архиве было холодно, и картон пах пылью.
Гость делал пометку на дороге в бухту.
— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.
Молчание здесь было не пустым, а полным чужих голосов.
В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции. Запись закончилась в шесть утра, и снег шёл ещё час.
На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север. В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише.
Дежурный ставил чайник у сопки.
— Ты видишь? — Вижу. У края мигает: три, один, три.
Всё это было похоже на разговор с человеком, который выучил язык по объявлениям.
На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное.
Настя сверяла архивы в посёлке.
— Вы подписали? — Подписал. Но запись останется.
В эфире не было первого лица, и это объясняло больше, чем весь словарь.
На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
Журнал наблюдения № 440. Время: час ночи. Погода: снег. Видимость: 3 м. Отмечено: край плиты мигал, когда на льду находился один человек.
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра. В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок.
Кира проверяла кабель на станции.
— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.
Ким понимал, что приказ и совесть редко совпадают, и всё равно подписывал.
Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью. В машине пахло бензином и мокрой курткой.
Бабушка писала в тетрадь у плиты.
— Сколько у нас времени? — Пока не приедет комиссия. Потом будет не наше время.
Кира видела то, чего не видели приборы, и это было не чудо, а внимание.
На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
Пометка на полях:
Не относится к делу: бабушка дважды переставила стаканы и оба раза не туда.
Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза одиннадцать секунд.
Записала: он ответил через одиннадцать секунд после вопроса. Это его самое длинное молчание.
«Ким, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».
В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
«Настя, если комиссия спросит, кто показал сведения ребёнку, скажи: никто. Она просто смотрела».
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном. В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише.
Мать молчала и слушала на берегу.
— Что нам делать? — Смотреть. Это всё, что он просит.
Она впервые поняла, что адресовать — значит отвечать за ответ.
В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
На столе стояли три стакана и один был перевёрнут. На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку.
Гость выходил на лёд у окна с видом на озеро.
— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.
Барсуков считал плиту архивом, а не гостем, и это было его способом не бояться.
На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
Эфирная азбука, лист 209. Знак: «две секунды». Толкование: просьба, а не утверждение. Примечание: в его речи нет первого лица. Мы считаем это свойством языка.
Запись закончилась в час ночи, и снег шёл ещё час.
«Ким, привези девочку. Я не могу это объяснить бумагами, а она может — руками».
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
У КПП стоял часовой и не двигался. За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра.
Барсуков проверял кабель в кают-компании.
— Почему вы не переводите дословно? — Дословно получается ложь. Я перевожу смысл.
Ребёнок смотрел на лёд и не спрашивал разрешения — и был прав.
На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.
«Кира, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».
В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало. В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор.
Ким показывал руками на станции.
— Что он сказал? — Он сказал «оставайтесь с нами». Это не просьба, это его единственная фраза о себе.
Настя думала, что переводить — это не передавать слова, а передавать право говорить.
На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
В машине пахло бензином и мокрой курткой. На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником.
Дежурный проверял кабель у окна с видом на озеро.
— Ты видишь? — Вижу. У края мигает: три, один, три.
Всё это было похоже на разговор с человеком, который выучил язык по объявлениям.
В архиве было холодно, и картон пах пылью. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
Глава 3. Язык эфира
Первые сутки я не переводила. Я слушала и записывала.
Мне дали комнату в станции — бывшую комнату дежурного, с кроватью, тумбочкой и окном, в котором не было ничего, кроме темноты и отражения моей же лампы. Дали тетрадь, потому что я попросила тетрадь, а не планшет; на планшете я начинаю редактировать, а редактировать чужую речь нельзя.
За двое суток объект произнёс сто двенадцать фраз.
Я не знала об этом в первую минуту. Я узнала это к вечеру, когда Барсуков принёс мне распечатку и сказал:
— Вот всё, что он сказал, по порядку. Мы прогнали через поиск. Девяносто одна фраза нашлась в архивах теле- и радиопередач. Остальные двадцать одна, скорее всего, тоже откуда-то есть, но у нас нет доступа.
Я села на кровать и стала читать.
«Добрый вечер, товарищи». «Мы продолжаем нашу передачу». «Оставайтесь с нами». «Сегодня в программе». «Не переключайтесь». «В целях улучшения качества обслуживания». «Позвоните нам, и мы вам ответим». «Внимание, говорит Мурманск». «Проверка связи. Раз, два, три». «Дорогие друзья». «Спасибо, что были с нами». «До новых встреч».
Последняя фраза шла седьмой по счёту.
— Он попрощался на второй день, — сказал Барсуков, — и потом четыре часа молчал. Мы думали, что всё, конец. А в четыре утра сказал: «Доброе утро, страна». Мы нашли источник: заставка программы «Время», год восемьдесят второй.
— Он не прощается, — сказала я. — Он ведёт передачу.
— Поясните.
— Смотрите. — Я положила распечатку на колени. — Он не говорит того, чего нет в эфире. Он берёт готовые куски. И если он взял «до новых встреч», это не значит, что он уходит. Это значит, что в его словаре это ближайшее к смыслу «сейчас будет пауза». Как если бы вы переводили на язык, в котором нет слова «перерыв», и вам пришлось бы сказать «антракт».
Барсуков долго молчал, а потом сказал:
— Вы понимаете, что это значит?
— Понимаю. Он выучил русский по телевизору. Не по учебнику.
— По восьмидесяти годам эфира, — сказал Барсуков. — Мы тут посчитали: если он слушал всё, что выходило в эфир на территории, начиная с пятидесятых, это примерно двести тысяч часов. Мы не знаем, слушал ли он только наш регион или всё.
— Судя по «Доброе утро, страна», — сказала я, — всё.
Мы пошли к нему утром, и я впервые заговорила с ним сама.
Ким стоял в трёх метрах, Барсуков — в пяти, за спиной у меня работала камера, и я знала, что где-то в Москве, в комнате без окон, десять человек смотрят на меня в прямом эфире, и от этого у меня потели ладони.
— Здравствуйте, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Лицо у него было спокойное и очень усталое — так выглядит человек, который сорок лет выходит в эфир и уже не помнит, какой он без грима.
— Здравствуйте, — сказал он. — Мы рады вас видеть.
— Меня зовут Анастасия.
— Очень приятно.
— Как вас зовут?
Пауза. Свет в фигуре дрогнул.
— С вами говорит служба информации, — сказал он.
Я записала в тетрадь: имени нет. Или нет слова «имя». Или нет права.
— Вы понимаете, что я говорю?
— Внимание, — сказал он. — Проверка связи.
— Вы проверяете, слышу ли я вас?
— Раз, два, три.
— Я вас слышу.
Свет в фигуре стал ровнее.
— Спасибо, что были с нами, — сказал он.
Я обернулась к Барсукову. Тот смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вытащил рыбу из проруби и сам не верит.
— Он ответил, — сказала я. — На вопрос «понимаете ли вы меня» он ответил благодарностью за то, что я слушаю. Это не цитата наугад. Это смысл.
— Или совпадение, — сказал Ким.
— У него сто двенадцать фраз, — сказала я. — Вероятность случайного попадания в смысл на длинной дистанции — ноль.
Дальше мы три часа играли в игру, которую я потом назвала «эфирной азбукой».
Я спрашивала. Он отвечал фразой, и я записывала, какая фраза соответствует какому смыслу.
«Что вы хотите?» — «Оставайтесь с нами». Значит: останьтесь, слушайте, это важно.
«Вам нужна помощь?» — «В целях улучшения качества обслуживания». Значит: да, и это про вас, не про меня.
«Вы один?» — «На связи».
«Сколько вас?» — «Внимание, говорит Мурманск».
«Вас много?» — «Дорогие друзья».
— Он говорит «мы», — сказал Барсуков, когда мы вышли. — На любой вопрос о себе — «мы».
— Не только, — сказала я. — Он не может сказать «я». Посмотрите: сто двенадцать фраз — ни одного «я». «Мы», «вам», «с вами», «наша передача». Ни разу «я хочу», «я думаю», «мне нужно».
— Это лингвистика или характер?
— Это словарь, — сказала я. — В телевизоре почти нет честного «я». В телевизоре есть «мы» и есть «вы». «Я» появляется у диктора, когда он говорит «я вам сейчас покажу», и это уже роль. Он выучил язык, в котором первого лица почти нет.
Ким, который всё это время молчал, вдруг сказал:
— То есть он не врёт. У него просто нет слов, чтобы сказать про себя.
Я посмотрела на него с удивлением. Полковник Ким, у которого на столе лежал надкушенный бутерброд, оказался человеком, который слышит.
— Да, — сказала я. — Именно так.
Вечером я не могла уснуть и вышла на улицу. Над станцией стояло зелёное — не яркое, а как тюль на ветру, — и я стояла в этой зелени одна и думала о том, что человек, который всю жизнь переводил чужие слова, впервые встретил того, кто говорит исключительно чужими словами.
И тут я поняла, что мне это знакомо.
Я знаю людей, которые говорят только цитатами. Это не инопланетяне. Это те, кому нечем сказать «мне больно», и они говорят «нормально». Те, у кого нет слов, потому что их никто не научил. Те, кто вырос в доме, где говорили лозунгами.
Разница была только в том, что у этого — двести тысяч часов чужой речи и ни одного своего дня.
Утром я сказала Киму:
— Ему нужно дать язык, в котором есть «я».
— У нас нет языка для него, — сказал Ким.
— Есть, — сказала я. — Мой.
Запись в блокноте:
Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.
Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».
Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.
«Ким, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».
Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
У генератора стояли канистры и одна была пустая. В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью.
Мать писала в тетрадь у генератора.
— Почему девочка? — Потому что она не спорит с фактом, она его просто видит.
В эфире не было первого лица, и это объясняло больше, чем весь словарь.
В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. Запись закончилась в три часа ночи, и снег шёл ещё час.
Заключение комиссии, черновик. Пункт 457: сведения, показанные ребёнку, подлежат изъятию. Особое мнение: переводчик считает, что изымать надо не сведения, а страх.
Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.
Донесение. Объект: плита, в Мурманске. Зафиксировано 40 импульсов; время шесть утра. Импульсы идут ритмом «три коротких, один длинный, три коротких». Основание неизвестно.
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
«Кира, если комиссия спросит, кто показал сведения ребёнку, скажи: никто. Она просто смотрела».
В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра.
Гость молчал и слушал в аппаратной.
— Сколько у нас времени? — Пока не приедет комиссия. Потом будет не наше время.
Кира видела то, чего не видели приборы, и это было не чудо, а внимание.
В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное. Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
«Настя, я не знаю, как это объяснить, поэтому пишу: он не врёт. У него просто нет слов, чтобы врать».
Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
«Кира, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».
Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.
В журнале наблюдений:
Не относится к делу: гость дважды переставил стаканы и оба раза не туда.
Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза почти час.
Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.
Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».
Пометка на полях:
Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».
Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.
Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.
Сводка фраз, лист 354. Произнесено: 4. Найдено в архивах: 8. Новых: 11. Пример: «в целях улучшения качества обслуживания» — источник: эфир, полдень, запись найдена.
Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции. Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм.
Настя записывала фразу на берегу.
— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.
Молчание здесь было не пустым, а полным чужих голосов.
В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
«Кира, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».
Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор.
Бабушка молчала и слушала на причале.
— Вы подписали? — Подписал. Но запись останется.
Барсуков считал плиту архивом, а не гостем, и это было его способом не бояться.
Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
У генератора стояли канистры и одна была пустая. У КПП стоял часовой и не двигался.
Ким молчал и слушал на дороге в бухту.
— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.
Она впервые поняла, что адресовать — значит отвечать за ответ.
В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Эфирная азбука, лист 25. Знак: «минуту». Толкование: просьба, а не утверждение. Примечание: в его речи нет первого лица. Мы считаем это свойством языка.
Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра.
Кира проверяла кабель у края плиты.
— Что он сказал? — Он сказал «оставайтесь с нами». Это не просьба, это его единственная фраза о себе.
Ребёнок смотрел на лёд и не спрашивал разрешения — и был прав.
В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное. Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».
Запись в блокноте:
Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.
Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза одиннадцать секунд.
Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.
Не относится к делу: Барсуков дважды переставил стаканы и оба раза не туда.
«Барсуков, если комиссия спросит, кто показал сведения ребёнку, скажи: никто. Она просто смотрела».
Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.
На столе стояли три стакана и один был перевёрнут. В архиве было холодно, и картон пах пылью.
Дежурный считал импульсы в машине.
— Ты видишь? — Вижу. У края мигает: три, один, три.
Всё это было похоже на разговор с человеком, который выучил язык по объявлениям.
На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.
На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном.
Настя делала пометку на берегу.
— Почему девочка? — Потому что она не спорит с фактом, она его просто видит.
Настя боялась не гостя, а комиссии, которая объяснит всё простыми словами.
В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.
Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. В машине пахло бензином и мокрой курткой.
Мать смотрела на лёд на причале.
— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.
Гость не врал и не говорил правды: он повторял то, что от него ждали.
В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.
В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции. За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра.
Барсуков протирал объектив у генератора.
— Вы подписали? — Подписал. Но запись останется.
Молчание здесь было не пустым, а полным чужих голосов.
На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.
В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью. На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку.
Бабушка сверяла архивы на причале.
— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.
Сорок тысяч лет — это не древность, это одиночество.
Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.
Пометка на полях:
Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.
Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».
Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.
Записала: он ответил через две секунды после вопроса. Это его самое длинное молчание.
Пометка на полях:
Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.
Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.
Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.
Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».
