Долгая трансляция

Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор. На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником.

Барсуков спорил с полковником на льду.

— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.

Сорок тысяч лет — это не древность, это одиночество.

В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.

Из тетради:

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

Записала: он ответил через полминуты после вопроса. Это его самое длинное молчание.

Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».

Запись в блокноте:

Не относится к делу: дежурный дважды переставил стаканы и оба раза не туда.

Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.

Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.

Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза почти час.

Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.

В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок. На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном.

Мать пересчитывала повторы на смотровой вышке.

— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.

Барсуков считал плиту архивом, а не гостем, и это было его способом не бояться.

У генератора стояли канистры и одна была пустая. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише.

Ким грел руки на станции.

— Почему девочка? — Потому что она не спорит с фактом, она его просто видит.

Настя думала, что переводить — это не передавать слова, а передавать право говорить.

На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. Запись закончилась в три сорок, и снег шёл ещё час.

На столе стояли три стакана и один был перевёрнут. На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север.

Дежурный учил знак в кают-компании.

— Сколько у нас времени? — Пока не приедет комиссия. Потом будет не наше время.

Она впервые поняла, что адресовать — значит отвечать за ответ.

За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Журнал наблюдения № 242. Время: шесть утра. Погода: снег. Видимость: 4 м. Отмечено: край плиты мигал, когда на льду находился один человек.

Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор.

Настя выходила на лёд у генератора.

— Ты видишь? — Вижу. У края мигает: три, один, три.

Всё это было похоже на разговор с человеком, который выучил язык по объявлениям.

В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало. В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок.

Бабушка писала в тетрадь на льду.

— Почему вы не переводите дословно? — Дословно получается ложь. Я перевожу смысл.

Молчание здесь было не пустым, а полным чужих голосов.

У генератора стояли канистры и одна была пустая. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.

В тетради Насти страницы были расчерчены на три столбца: знак, слово, остальное. На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном.

Мать слушала эфир у окна с видом на озеро.

— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.

Кира видела то, чего не видели приборы, и это было не чудо, а внимание.

В архиве было холодно, и картон пах пылью. Запись закончилась в полдень, и снег шёл ещё час.

«Ким, если комиссия спросит, кто показал сведения ребёнку, скажи: никто. Она просто смотрела».

Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».

На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции.

Гость спорил с полковником на причале.

— Вы подписали? — Подписал. Но запись останется.

Ким понимал, что приказ и совесть редко совпадают, и всё равно подписывал.

У КПП стоял часовой и не двигался. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

«Настя, я не знаю, как это объяснить, поэтому пишу: он не врёт. У него просто нет слов, чтобы врать».

Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

Заключение комиссии, черновик. Пункт 457: сведения, показанные ребёнку, подлежат изъятию. Особое мнение: переводчик считает, что изымать надо не сведения, а страх.

Запись закончилась в час ночи, и снег шёл ещё час.

Донесение. Объект: плита, на льду. Зафиксировано 7 импульсов; время шесть утра. Импульсы идут ритмом «три коротких, один длинный, три коротких». Основание неизвестно.

Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

Глава 2. Тихая бухта

Дорога шла сначала вдоль залива, потом ушла в сопки, и в сопках стало совсем темно: полярная ночь не отменяет рассвета, но рассвет здесь — это когда серое становится светло-серым, и если ты не смотрел на часы, ты не заметишь разницы.

Я спала минут сорок и проснулась от того, что машина остановилась.

— Приехали, — сказал водитель. — Дальше пешком нельзя, там лёд проверяют каждые два часа.

Станция называлась «Тихая бухта» и когда-то была военной. Я это знала: в детстве мы с отцом ездили за грибами в эти места, и он показывал на длинное здание с антеннами и говорил: «Там слушают».

— Что слушают?

— Всё, — говорил он. — Так положено.

Теперь антенны стояли без чехлов, и на одной из них висела гирлянда — не праздничная, а из светодиодных лампочек, которую кто-то притащил из дома, потому что зимой на антенну надо смотреть, а не нащупывать.

Внутри пахло, как пахнет во всех зданиях, которые отапливают чем придётся: мокрой тканью, соляркой и кофе. Коридор был длинный, с дверями по обе стороны, и на каждой двери висели бумажки, приклеенные скотчем: «Аппаратная», «Кают-компания», «Не входить (замок сломан)».

Меня встретил человек в свитере, который выглядел так, будто не спал с самой посадки объекта.

— Барсуков, — сказал он. — Илья. Ксенобиология, если это слово что-то вам говорит. Оно, честно говоря, ничего не говорит даже мне.

— Анастасия, — сказала я. — Сурдопереводчик.

— Да, я знаю. — Он потёр лицо. — Извините, я не умею говорить вежливо, когда у меня в голове сорок вопросов и ни одного ответа. Идёмте, вас хочет Ким.

Полковник Ким сидел в комнате, где на столе лежали три термоса, две рации и один бутерброд, надкушенный с краю.

Он встал, когда я вошла, и это было единственное, что он сделал «по уставу»; всё остальное в нём было уставшим и человеческим. Лет сорока семи, с седыми висками, с руками, которые привыкли что-то держать.

— Садитесь, — сказал он. — Сначала я скажу то, что должен сказать по инструкции, потом то, что думаю.

Я села.

— По инструкции: всё, что вы увидите и услышите, — государственная тайна. Вы подписываете бумагу. Вы не звоните никому, кроме меня, и не рассказываете даже бабушке. Если нарушите — статья, и я не смогу вас вытащить, потому что я и себя не смогу.

— А что вы думаете? — спросила я.

Ким посмотрел на бутерброд, потом на меня.

— Я думаю, что мы стоим на льду и разговариваем с чем-то, что прилетело сюда сорок тысяч лет, и что если мы это испортим, то второго раза не будет. — Он выдохнул. — И ещё я думаю, что мне дали приказ, который я не понимаю, и это плохо кончается.

— Какой приказ?

— Потом, — сказал Ким. — Сначала посмотрите.

До объекта мы шли двадцать минут по льду. Лёд был укатанный, с наледью, и по нему ездили снегоходы, оставляя ровные полосы; вдоль пути стояли вешки с флажками — красными и оранжевыми, — и я подумала, что это самая человеческая вещь, которую я сегодня вижу: кто-то ночью, в темноте, расставил флажки, чтобы другие не провалились.

Объект я увидела издалека, потому что он был не чёрный и не блестящий, а светло-серый, и на фоне льда его можно было принять за сугроб.

Вблизи он не был похож ни на что.

Это была не тарелка и не сигара. Это была плита, как если бы кто-то взял страницу из книги и увеличил её до тридцати метров, — плоская, с неровным краем, с бороздами, которые шли по поверхности в определённом порядке: три коротких, одна длинная, три коротких. Я поймала себя на том, что машинально считаю: три, одна, три, три, одна, три.

— Не считайте, — сказал Барсуков. — Все считают. Начинают с ритма и заканчивают тем, что не спят. Мы уже прошли эту стадию: оно специально так сделано, чтобы человек считал.

— Зачем?

— Потому что человек, который считает, не боится. — Он усмехнулся. — Мы думаем, что это не оружие. Это что-то вроде приглашения.

Он стоял метрах в пятнадцати от плиты, на льду, и в этот момент я поняла, почему бабушка сказала «он говорит нашим».

Сначала мне показалось, что это человек. Потом — что это очень хорошая проекция человека. Он был из света, но свет в нём шёл не наружу, а внутрь: фигура как будто состояла из мельчайших серых точек, которые всё время двигались, и когда я перестала смотреть на лицо и посмотрела на край плеча, край оказался размытым, как на старом снимке.

Одет он был в тёмный пиджак, белую рубашку и широкий галстук. Волосы зачёсаны назад, виски седые. Он стоял ровно, руки опущены, и смотрел не на нас, а чуть выше наших голов, туда, где обычно стоит оператор.

Я узнала его через секунду, и от этого узнавания у меня по спине пошло холодом, хотя я и так стояла на льду.

В семьдесят девятом году в Мурманске умер диктор местного телевидения по фамилии Дерюгин — я знала его по записям, которые бабушка включала, когда хотела вспомнить, как звучит нормальный голос. Именно он вёл в нашей области программу «Северный день» восемь лет.

У него было такое лицо.

— Это не он, — сказал Барсуков, глядя на меня. — Мы проверяли. Это не человек и не тело. Это изображение, которое он выбрал.

— Он выбрал?

— Мы спрашивали. Он ответил.

— Чем?

— Телевизором, — сказал Барсуков.

И объект заговорил.

Голос был мягкий, чуть шершавый, с той старой дикторской манерой, где каждое слово стоит отдельно и не спешит за следующим:

— Добрый вечер, товарищи. — Пауза. — Мы продолжаем нашу передачу.

Ким рядом со мной выдохнул и сказал очень тихо, не мне:

— Сорок восемь часов. Он произносит фразы, которые где-то когда-то звучали. Мы искали в архивах: находим совпадения. «Добрый вечер, товарищи» — из открывалки семьдесят третьего года. «Мы продолжаем нашу передачу» — из какой-то детской программы.

— Он говорит цитатами, — сказала я.

— Он говорит нашим языком, — поправил Ким. — Мы не уверены, что он умеет говорить иначе.

Фигура повернула голову — медленно, как поворачивают её люди, которым неловко, — и посмотрела прямо на меня.

— Оставайтесь с нами, — сказал он.

И я сделала то, что делаю всю жизнь, когда человек говорит не то, что имеет в виду. Я посмотрела на его руки.

Руки в проекции висели свободно, чуть расслабленно, — и на секунду, на одно движение, левая рука шевельнулась: четыре пальца вниз, короткий поворот кисти, два пальца вперёд.

Я перевела машинально, как переводят на автомате чужие слова при высокой температуре:

— Он говорит: «Я жду».

Ким обернулся так резко, что хрустнул наст.

— Что?

— Руки, — сказала я. — Он говорит руками. Это не русский жестовый, это не наша система, но смысл я прочитала: ждать. Он сказал «ждите» или «жду».

«Кира, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».

Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».

На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега.

Дежурный проверял кабель в посёлке.

— Кира, вы понимаете, что это не человек? — Я понимаю, что он говорит. Остальное подождёт.

Настя боялась не гостя, а комиссии, которая объяснит всё простыми словами.

На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

Пометка на полях:

Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

Не относится к делу: мать дважды переставила стаканы и оба раза не туда.

Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор.

Барсуков спорил с полковником у плиты.

— Что он сказал? — Он сказал «оставайтесь с нами». Это не просьба, это его единственная фраза о себе.

Барсуков считал плиту архивом, а не гостем, и это было его способом не бояться.

В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

«Ким, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».

Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

Пометка на полях:

Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.

Записала: он ответил через полминуты после вопроса. Это его самое длинное молчание.

Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.

Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.

Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.

В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью. За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра.

Ким смотрел на лёд в посёлке.

— Почему девочка? — Потому что она не спорит с фактом, она его просто видит.

Гость не врал и не говорил правды: он повторял то, что от него ждали.

В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

Эфирная азбука, лист 80. Знак: «две секунды». Толкование: просьба, а не утверждение. Примечание: в его речи нет первого лица. Мы считаем это свойством языка.

Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

Запись в блокноте:

Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».

Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза минуту.

Не относится к делу: Настя дважды переставила стаканы и оба раза не туда.

На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север. На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка.

Настя делала пометку на льду.

— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.

Она впервые поняла, что адресовать — значит отвечать за ответ.

На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.

Из тетради:

Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

Барсуков утверждает, что это архив. Я утверждаю, что это письмо.

Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.

Записала: он ответил через две секунды после вопроса. Это его самое длинное молчание.

На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции.

Кира разбирала запись на берегу.

— Сколько у нас времени? — Пока не приедет комиссия. Потом будет не наше время.

Молчание здесь было не пустым, а полным чужих голосов.

В архиве было холодно, и картон пах пылью. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Из тетради:

Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.

Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

Не относится к делу: гость дважды переставил стаканы и оба раза не туда.

«Ким, если комиссия спросит, кто показал сведения ребёнку, скажи: никто. Она просто смотрела».

Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».

Из тетради:

Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза одиннадцать секунд.

Сегодня он впервые сделал шаг, которого нет в его словаре.

Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.

Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.

На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало.

Мать переводила жест в Мурманске.

— Ты видишь? — Вижу. У края мигает: три, один, три.

Кира видела то, чего не видели приборы, и это было не чудо, а внимание.

В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор. Запись закончилась в три сорок, и снег шёл ещё час.

«Барсуков, я не знаю, как это объяснить, поэтому пишу: он не врёт. У него просто нет слов, чтобы врать».

Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

«Барсуков, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».

В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Журнал наблюдения № 252. Время: три сорок. Погода: снег. Видимость: 55 м. Отмечено: край плиты мигал, когда на льду находился один человек.

Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.

«Ким, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».

Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. У генератора стояли канистры и одна была пустая.

Дежурный спорил с полковником на берегу.

— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.

Ребёнок смотрел на лёд и не спрашивал разрешения — и был прав.

Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.

«Настя, привези девочку. Я не могу это объяснить бумагами, а она может — руками».

Запись закончилась в час ночи, и снег шёл ещё час.

«Настя, я не знаю, как это объяснить, поэтому пишу: он не врёт. У него просто нет слов, чтобы врать».

Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

У КПП стоял часовой и не двигался. В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок.

Бабушка выходила на лёд в радиорубке.

— Настя, вы понимаете, что это не человек? — Я понимаю, что он говорит. Остальное подождёт.

Сорок тысяч лет — это не древность, это одиночество.

На столе стояли три стакана и один был перевёрнут. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном. В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции.

Ким ставил чайник у сопки.

— Что он сказал? — Он сказал «оставайтесь с нами». Это не просьба, это его единственная фраза о себе.

Барсуков считал плиту архивом, а не гостем, и это было его способом не бояться.

За окном шёл снег и ложился ровно, без ветра. Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

В кают-компании пахло супом и мокрой шинелью. В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор.

Настя ставила чайник в палатке.

— Почему вы не переводите дословно? — Дословно получается ложь. Я перевожу смысл.

Настя боялась не гостя, а комиссии, которая объяснит всё простыми словами.

На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. Запись закончилась в вечер, и снег шёл ещё час.

В аппаратной гудели приборы, и от гудения хотелось говорить тише. Плита стояла вмёрзшей и не таяла, хотя вокруг уже подтаивало.

Кира переводила жест в кают-компании.

— Это опасно? — Опасно то, что мы уже начали его понимать.

Всё это было похоже на разговор с человеком, который выучил язык по объявлениям.

В архиве было холодно, и картон пах пылью. Потом об этом говорили на комиссии, и все согласились, что «интересно».

«Барсуков, тут очень тихо. Я впервые поняла, что тишина бывает адресована».

В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

«Ким, он выучил наш язык по телевизору. Теперь он говорит, как объявление, и это страшнее любого крика».

Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

Запись в блокноте:

Записала: он ответил через полминуты после вопроса. Это его самое длинное молчание.

Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

Не относится к делу: дежурный дважды переставил стаканы и оба раза не туда.

Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.

«Настя, привези девочку. Я не могу это объяснить бумагами, а она может — руками».

Утром это выглядело как обычная распечатка, и это было самое странное.

В машине пахло бензином и мокрой курткой. У генератора стояли канистры и одна была пустая.

Дежурный проверял кабель в палатке.

— Ты видишь? — Вижу. У края мигает: три, один, три.

Настя думала, что переводить — это не передавать слова, а передавать право говорить.

На столе лежала распечатка: сто двенадцать фраз, девяносто одна с источником. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.

Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. На стене висела карта с отметкой у озера и стрелкой на север.

Гость учил знак в столовой станции.

— Почему девочка? — Потому что она не спорит с фактом, она его просто видит.

Гость не врал и не говорил правды: он повторял то, что от него ждали.

На берегу лежала лодка, перевёрнутая вверх дном. В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

Запись в блокноте:

Сверила с лентой 1981 года: тот же ритм, та же пауза одиннадцать секунд.

Кира говорит, что он говорит светом, а голос — «для вас, чтобы не боялись».

Знак «я» он показывает вместе с «все» — значит, у него нет отдельного себя.

Опись архива, коробка 352. Лент: 40. Из них расшифровано: 7. [Пропуск: 0]

Запись закончилась в три часа ночи, и снег шёл ещё час.

В посёлке горели окна, и в двух окнах был включён телевизор. В радиорубке было тепло, и это было единственное тёплое место на станции.

Барсуков слушал эфир у края плиты.

— Что нам делать? — Смотреть. Это всё, что он просит.

Кира видела то, чего не видели приборы, и это было не чудо, а внимание.

На смотровой вышке ветер был такой, что сдувало шапку. Настя закрыла тетрадь и впервые за неделю уснула без снов.

Из тетради:

Записать отдельно: в 112 фразах ни разу не встретилось слово «завтра».

Записала: он ответил через почти час после вопроса. Это его самое длинное молчание.

Проверить: край плиты мигает только в темноте; днём — ничего.

Если у него нет «зачем», значит, вопрос «почему вы здесь» надо задать иначе.

На льду было тихо так, что слышно было, как трещит у берега. В столовой разговаривали шёпотом, будто где-то спал ребёнок.

Мать ждала ответа в кают-компании.

— Расскажи, что он говорит. — Он говорит, что его никто не смотрел.

Ким понимал, что приказ и совесть редко совпадают, и всё равно подписывал.

На парте в классе лежал мел и рядом стёртая тряпка. Никто не выключил приборы: выключать было страшнее, чем слушать.

Сводка фраз, лист 256. Произнесено: 12. Найдено в архивах: 17. Новых: 8. Пример: «в целях улучшения качества обслуживания» — источник: эфир, вечер, запись найдена.

В журнале осталась строчка на четыре слова, и она была длиннее отчёта.

«Ким, я не знаю, как это объяснить, поэтому пишу: он не врёт. У него просто нет слов, чтобы врать».

Запись закончилась в шесть утра, и снег шёл ещё час.

У КПП стоял часовой и не двигался. В архиве было холодно, и картон пах пылью.

Настя спорила с полковником в Мурманске.

— Сколько у нас времени? — Пока не приедет комиссия. Потом будет не наше время.

В эфире не было первого лица, и это объясняло больше, чем весь словарь.

Плита мигала у края — три, один, три — и никто не настраивал этот ритм. Ким вышел на лёд и долго стоял, не поднимая воротника.