Акт скрытых работ

Серия 9-2/1 — отбор пятого августа, первая захватка, отобрал мастер Басов. Три кубика. Прочерк. Серия 9-2/2 — отбор седьмого августа, вторая захватка, отобрал и расписался в журнале прораб Жбанов. Три кубика. Прочерк. Серия 9-2/3 — отбор одиннадцатого августа. Вера сама её привезла. И ещё одна серия без номера, от тридцать первого июля — там было написано «отбор по требованию технического надзора», и тоже без результата.

– Четыре серии, – сказала Вера. – Это двенадцать кубиков, которые в журнале есть, а результата не имеют.

– Одиннадцать, – сказала Инга. – Потому что по девятой-два-один два кубика у меня в воскресенье были, а в понедельник их не стало.

– А третий?

– Третий лежит. – Инга кивнула на камеру нормального твердения. – Он один, и с ним ничего сделать нельзя. Серия считается закрытой, когда она вся: или все три в лаборатории, или три результата в журнале. С одним кубиком я протокол выдать не могу, потому что любой, кто захочет, скажет: а где остальные два? Может, вы их разрушили, потому что они плохие.

– И вы решили не говорить никому.

– Я решила молчать три дня. – Инга сняла очки и стала протирать их полой халата, и без очков у неё было другое лицо, очень молодое. – С пятницы по понедельник. В пятницу я тут всё перерыла, весь зал, я думала — я их куда-то поставила, я думала, я с ума схожу. В воскресенье я пришла с утра и посчитала всё, что у меня есть, поштучно. Два кубика серии девять-два-один пропали между пятницей и воскресеньем. Ключ от зала есть у меня, у начальника лаборатории в тресте и в диспетчерской. И замок там такой, что открывается гвоздём, если человек знает, как.

– Почему вы мне не позвонили?

– Потому что недостача кубиков — это недостача, за которую отвечаю я, – сказала Инга. – Я за них расписывалась в накладной. Я первый год после распределения, я живу в общежитии, у меня мать и сестра в райцентре, и если мне напишут недостачу образцов, меня уберут из лаборатории. И тогда я буду сидеть на объекте и рисовать табели, как все, и ничего больше не смогу.

Вера молчала. В этом месте полагалось сказать что-то утешительное, и она не хотела этого говорить, потому что Инга была права, а утешать правого — значит ему врать.

– Инга, – сказала она. – А если эти два кубика не пропали?

***

Дальше разговаривать им не дали, и это оказалось к лучшему, потому что в зал вошёл Жбанов.

Вера услышала его раньше, чем увидела: он всегда стучал по косяку одним пальцем, два раза, как в дверь, которую всё равно откроют.

– Инга, здорово. – Он посмотрел на Веру, кивнул, и кивок был вежливый. – Мохова, ты чего тут, утро начинаешь с лаборатории?

– Привезла образцы по третьей захватке, – сказала Вера. – По накладной.

– По накладной, – повторил Жбанов. – Хорошо, что по накладной. А то у меня в журнале отбор записан, а образцов никто не видел.

– Их видели, – сказала Вера. – И я, и водитель, и вы, потому что вы при этом стояли и смотрели, как я их опечатываю.

Инга поставила на стол три короба с бирками и накрыла их крышками поочерёдно, каждый раз плотно, до стука.

Жбанов смотрел не на короба, а на Ингу, и это длилось секунды три.

– Инга, – сказал он другим голосом. – Я к тебе не с этим. У меня по первому дому серия июльская, двадцать девятое. Мне протокол нужен сегодня, у меня КС на подписи.

– По двадцать девятому протокол вам выписан в пятницу, – сказала Инга, не поднимая головы. – Он в первом шкафу, вторая папка снизу, я вам его вынесла, а вы сказали, что зайдёте потом.

Жбанов помолчал. Вера в этот момент увидела, как он решает: при Инге продолжать нельзя, Инга — свидетель, которого потом можно прижать тем, за что он держит её давно, но при ней — нельзя.

– Ну, значит, зайду потом, – сказал он и ушёл, стуча по цементному полу так, как ходят люди, которым здесь ничего не страшно.

Инга дождалась, пока шаги стихли, села на табурет и сказала совсем тихо:

– Он был тут в пятницу.

– Когда?

– В обед, – сказала Инга. – Он заходил и стоял вот тут, у поддона. И я ушла в кабинет, потому что у меня был телефон Москвы, а когда вернулась, его уже не было.

***

В подвал дома номер два Вера спустилась в двенадцать часов дня, с ключами, которые ей отдала Ольга.

Ольга привезла их в понедельник вместе с объяснением, написанным от руки, и с мартовским заявлением отца в соцзащиту как свободным образцом подписи. В свёртке из газеты было четыре ключа, и на них была привязана картонка, на которой рукой Басова было написано: «быт.», «каптёрка», «шкаф», «домой». Вера спросила тогда, от чего четвёртый, и Ольга сказала: «Не знаю. Он, наверное, и сам не знал».

Каптёрка мастера была в подвале, за узким проходом между колоннами, рядом с отсеком, где стояли краска и метизы, и где Клавдия Петровна держала то, чего не должно быть в общем складе. В воскресенье там не было никого, кроме кошки.

Шкаф был железный, выкрашенный зелёной краской, с одной петлёй сломанной. Четвёртый ключ подошёл к замку с первого оборота, и это почему-то было больно: человек собрал ключи связкой и подписал картонку, чтобы однажды в этот подвал кто-нибудь зашёл и не спрашивал ни у кого, что здесь лежит.

Внутри на верхней полке стоял чайник, лежали кружка, пачка чая в прищепке и сухари в пакете. На нижней — ветошь, две пары рукавиц, кусок мыла, разводной ключ, банка с гвоздями.

А между ветошью, завёрнутые каждый отдельно, лежали два кубика.

Она вынула первый и увидела на грани бирку лаборатории, подписанную круглым почерком лаборанта: «9-1/2. 05.08.08. В30». А на другой грани, краской, коротко, углами, как пишут на маркировке, стояло два слова и цифра: «В22,5 пас.2118».

Вера села на табурет и держала кубик на ладони, как держат что-то, что нельзя уронить.

Краска была из той самой банки, которую ей в июне привёз из города Усманов. Той краской на площадке красили номера захваток на щитах опалубки. И этой же краской человек написал на кубике то, чего не написал больше нигде: класс бетона, который привезли, вместо класса бетона, который был в проекте.

Второй кубик был завернут так же. Вера развернула его на коленях: бирка, номер 9-1/3, дата пятое августа. И на грани, тем же угловатым, коротким письмом: «В22,5 пас.2118».

Она положила оба кубика в сумку, накрыла их папкой, чтобы не стучали, и пошла наверх, и на лестнице из подвала ей пришлось остановиться, потому что руки начали дрожать не от холода, а от того, что она поняла, что теперь у неё есть.

***

Инга ждала её в зале, у пресса, и когда Вера выложила кубики на поддон, она сначала ничего не сказала, а потом села на табурет, как садятся, когда ноги отказываются стоять по-хорошему.

– Это они, – сказала она. – Это они. Вот моя бирка, вот моя рука, я их сама клеила. Я их видела последний раз пятого числа.

– Считайте, – сказала Вера. – Считайте вслух.

И Инга стала считать, и это был тот счёт, ради которого Вера вообще приехала в лабораторию.

– Серия девять-два-один, отбор пятого августа, три кубика. Первый у меня в камере, второй и третий — вот они. Серия полная. – Она подняла глаза. – То есть она была полная всё это время, только лежала в двух местах. Если бы я нашла их сама, я бы всё равно не имела права их принять: я не могу принять образцы из рук мастера, который их отобрал, я могу принять только из чужих рук и по бумаге. А вы — по бумаге.

– Значит, бумага, – сказала Вера и достала накладную.

***

Дальше всё было медленно и скучно, и Вера потом думала, что самое сильное в её деле получилось именно из скучного.

Инга вынесла из кабинета журнал регистрации проб, и они вдвоём переписали в него то, чего в нём не было: под накладной от тринадцатого августа, номер по журналу 141, строка: «Серия 9-2/1, отбор 05.08.2008, кубики № 2 и № 3 предъявлены 13.08.2008 инженером ПТО Моховой В. С. Образцы приняла лаборант Лапина И. А.». Инга расписалась. Вера расписалась. Инга поставила дату и время — четырнадцать двадцать, — и заметила, что время теперь ставят все, и это, наверное, правильно.

Потом Вера достала лист бумаги и составила перечень из четырёх строк, где сказано было только то, что можно проверить:

Первое. Серия 9-2/1 отобрана на первой захватке девятого этажа дома номер два пятого августа 2008 года в трёх экземплярах.

Второе. Два экземпляра серии обнаружены тринадцатого августа 2008 года в шкафу мастера участка Басова П. И. в кабинете-кладовая подвала дома номер два, доступ к которому имели работники участка и лица, получавшие ключ по журналу.

Третье. На обоих экземплярах имеется надпись, выполненная краской: класс бетона и номер паспорта качества.

Четвёртое. Обнаружение зафиксировано актом, составленным в двух экземплярах.

– Акт, – сказала Инга. – Вы пишете акт?

– Я пишу перечень, – сказала Вера. – Акт пишут комиссией. А перечень может составить один человек, и он от этого не перестаёт быть документом.

Инга подумала и кивнула.

***

Кубик номер первый достали из камеры нормального твердения в половине третьего.

Он был мокрый, тяжёлый, серый, с чуть заглаженным верхом — тот, кто его формовал, в конце провёл по смеси мастерком, и след мастерка остался, как отпечаток ладони на глине. На грани была бирка, на бирке — «9-1/1». На другой грани — то же угловатое: «В22,5».

Инга обтерла его ветошью, положила на нижнюю плиту пресса, опустила верхнюю и проверила зазор, потому что кубик должен стоять ровно, а иначе он не разрушается, а выскальзывает, и тогда вся работа напрасно.

– Седьмые сутки у него восьмые, – сказала она. – Вчера. Сегодня девятые. Это ничего не меняет: за сутки бетон не переучивается.

– Мерить будем?

– Будем, – сказала Инга. – Только я вам сразу скажу, чтобы вы не удивлялись потом ничему. По правилам испытание серии делают при техническом надзоре заказчика. Он приезжает, смотрит, расписывается в журнале, и тогда появляется протокол, у которого есть номер и который годится для суда. Без него это не протокол, это измерение. Я вам измерение сделаю и запишу, потому что записать я обязана, а выдавать его за протокол не буду, и вы меня о таком не просите.

Вера кивнула. Она и не собиралась просить: человека, который подписывает не глядя, она в этом кабинете видеть не хотела.

Инга включила насос. Масло пошло в цилиндр с мягким звуком, как будто где-то далеко наливают в стакан; стрелка на круглом манометре пошла по циферблату — пять, десять, пятнадцать. Вера стояла и смотрела не на стрелку, а на кубик, и кубик стоял.

На восемнадцати тоннах по нему пошла первая волосяная трещина, тонкая, как след ногтя на штукатурке.

На двадцати стрелка дёрнулась и пошла медленнее, и Инга сказала: «Ещё», и оно ещё, и в двадцать целых четыре десятых кубик вздохнул и осел.

Инга выключила насос и сняла руку с рычага. В зале стало слышно, как в баке капает вода.

– Двадцать и четыре, – сказала она и записала на листке, хотя Вера и так уже это видела: большие цифры на циферблате, которые не могут быть неправдой, потому что их поставил не человек.