Акт скрытых работ

Маргарита Солнцева

Акт скрытых работ

Строительный детектив

Акт скрытых работ

Солнцева М.В.

Восьмого августа мастер участка Пётр Басов падает с девятого этажа строящегося дома. Версия одна: не был пристёгнут, работал один, сам виноват. Инженер ПТО Вера Мохова знает, что он пристёгивался всегда, — и начинает читать бумаги, которые сама же семь месяцев складывала в папки.

Глава 1. Несчастный случай

Седьмого августа, в четверг, Пётр Ильич Басов пришёл в бытовку ПТО в шесть вечера — в то время, когда на объекте становится тихо, потому что бетоновозов уже не будет, а крановщица уходит домой ровно в шесть.

Вера дописывала акт скрытых работ по третьей захватке девятого этажа. Принтер в бытовке стоял старый, казённый, с одной кнопкой и одной болезнью: он жевал бумагу, если вставить её не очень ровно. Пахло тонером и разогретой пластмассой, за стеной кто-то бил кувалдой по опалубке, и от этого в банке с водой дрожала вода.

— Вера.

— Минуту, Пётр Ильич.

— Ты акт по второй захватке девятого этажа готовила? По армированию колонн.

Она отложила мышку.

Басов стоял в дверях, в ватнике, хотя на улице было плюс двадцать восемь, и держал журнал бетонных работ, прижатый к груди, как держат документы люди, которые тридцать лет носят их в руках.

— Готовила. Он ещё не подписан: Жбанов обещал в пятницу.

— А написано в нём что?

— Двенадцать стержней, диаметр восемнадцать, шаг сто. По проекту.

— Вот и я говорю, — сказал Басов. — Что написано — то написано.

Он помолчал. Он всегда так делал: сначала ставил вопрос, потом молчал, чтобы человек сам услышал свою пустоту.

— А я вчера лазил по второй захватке, — сказал он наконец. — Связями не пахнет. Там шаг двести. И диаметр там не восемнадцать, Вера. Там четырнадцать, и то по-доброму.

Вера смотрела на него и не понимала ещё ничего. Она знала, как выглядит арматура в папках: Ø18 А500С, шаг сто, вязка в три оборота, стыки по сорок диаметров. Акты скрытых работ по армированию — её документы. Их подписывал Басов, их подписывал Жбанов, их подписывал технадзор заказчика, и оттуда они попадали в папку, потому что их складывала она.

— Может, ошиблись? Перепутали захватку?

— Первую я тоже смотрел, — сказал Басов спокойно. — И третью. В первой нормально, там всё как надо. Во второй нет. Вера, я тебе это не из-за скандала говорю. Я тебе это говорю, потому что колонны с шагом двести девятого этажа считал не я, а проектировщик, и он считал их под сто.

Он положил журнал на стол, на её аккуратные листы, и Вера увидела его руки: у Басовых руки были в мелких белых пятнах от извести, и пятна эти не сходили даже в отпуске.

— Я впишу это в журнал, — сказал он. — Сегодня. Как положено: замечание, число, подпись.

— Пётр Ильич, не надо бы одному.

— А что, — сказал он, — на стройке у нас отряды ходят? Кто со мной пойдёт, Жбанов? Он мне сказал, что «мастерский глаз замылился».

Он усмехнулся и пошёл к двери, и в дверях обернулся — она помнила это потом двести раз, до каждого слова.

— Ты съёмку исполнительную по девятому этажу подними, — сказал он. — Кунцевскую. Она в июле делалась, там должно быть видно. Только Кунц тебе не покажет: он её подписывал.

Вера пообещала поднять. Она пообещала это так, как обещают в шесть вечера в четверг: завтра.

***

Своего отца Вера помнила плохо, потому что ей было девять, когда он упал. Он был монтажником, вёл смену на комбинате, и всё, что от него осталось в доме, — это каска, которая потом лежала в кладовке и в которой потом три года хранили гвозди. Мать говорила про его смерть две вещи, и Вера выросла с обеими.

Первая: «на стройке всё просто, доченька. Либо сдал, либо упал».

Вторая: «у него всё было пристёгнуто. Поэтому я и не верю ни одному слову в этой стране».

Вера пошла в строительный по расчёту, потому что там была стипендия от треста, а потом осталась в нём по глупости, которую сама себе называла любовью: ей нравилось, что у стройки всё понятно и всё записано. У неё в папках лежало восемьдесят девять дел — по захваткам, по этажам, по месяцам. Каждое можно было открыть и узнать, кто что делал в любой день начиная с марта прошлого года. Она думала, что это и есть настоящая память: не разговоры, а даты.

Басов взял её в ПТО три года назад, когда она пришла на объект с дипломом и была уверена, что генподрядчик — это тот, кто строит.

— Ага, — сказал он тогда. — Генподрядчик — это тот, кто отвечает. Строит субчик, принимает заказчик, а отвечает всегда один, и имя ему находят в последний день.

Он научил её главному её рабочему инструменту, и это был не компьютер.

— Смотри на дату, Вера, — говорил он. — Ты можешь написать в акте что угодно, хоть двенадцать стержней, хоть двадцать. Всё это будет бумага. Но у бумаги есть дата, а у работы есть день, когда она сделана. Если эти два числа не сходятся, значит, есть человек, которому надо было их свести. Вот ты этого человека и ищи. Его искать проще, чем стену: стена молчит, а он — нет.

***

Восьмого августа, в пятницу, была планёрка в восемь утра, в конторе, в комнате, где летом не включали кондиционер, потому что Мезенцев считал, что от кондиционера «люди болеют».

Токарев вёл планёрку быстро, как всегда.

— Девятый этаж дом два — до двадцатого августа под крышу. Кран на втором доме простаивает три дня, потому что у нас «проверки». Мне эти проверки не нужны, мне нужен монолит.

— Игорь Анатольевич, — сказал Басов с места. — По второй захватке армирование не принимаю.

В комнате стало тихо ровно на секунду — так становится тихо, когда в помещении выключается какой-то прибор, которого никто не замечал.

— Почему?

— Потому что не по проекту.

— Пётр Ильич, — сказал Токарев, и голос у него стал ровным и доброжелательным, каким он становился перед неприятным. — Ты мастер участка, а не проектировщик. Есть акт, есть подпись, есть технадзор. Не принимаешь — пиши в журнал, я посмотрю.

— Я впишу.

— Впиши, — согласился Токарев. — А потом зальём третью. Жбанов, ты слышал? Бетон на третью — в понедельник.

Жбанов кивнул, и Вера, которая сидела в углу с папкой и с исполнительной документацией, посмотрела на него и не увидела в его лице вообще ничего. Николай Жбанов был прорабом дома номер два второй год, и все его любили за одно: у него на площадке не валялось ни одного гвоздя. Он умел говорить с людьми так, что после разговора никто ни на что не обижался, и Вера долго считала это качеством, пока не поняла однажды, что качество это бывает двух видов: у одних оно от доброты, а у других — от полного отсутствия интереса.

В половине двенадцатого на объект приехал технадзор заказчика, Юрий Валентинович Сперанский, и машина у него стояла за воротами, на площадке для гостей, в тени. Он не выходил. Вера видела из окна бытовки, как к его «Пассату» подходили по одному: сначала Жбанов, потом Пименов из снабжения, потом Токарев — последним и дольше всех. Сперанский опускал стекло, разговаривал, подписывал листы на капоте, и стекло поднималось обратно.

Правило Сперанского знали все: он не подписывает, стоя. Он подписывает, сидя, — так меньше вопросов.

***

В 14:05 Вера услышала звук.

Она видела до этого, как падают предметы, и знала, что её научили делить звуки на три сорта: звонкий — это железо, глухой — это доска, а третий звук не описывается, потому что у него нет описания, и его узнают один раз и потом помнят всю жизнь.

Она вышла из бытовки. Вокруг второй башни уже бежали.

Он лежал на пятой площадке лестничной клетки, между маршами, у стены, как будто его положили туда аккуратно, и Вера потом не могла забыть именно этого: то, как он лежал, — так не падают, так кладут.

Кто-то кричал в проём вверх: «Второй! Второй этаж, настил!», кто-то звонил в скорую, и у крановщицы Валентины Гринько в кабине на девять этажей выше горел зелёный огонёк, потому что она не слышала ничего и продолжала ждать команду.

Скорая приехала через одиннадцать минут, потому что объект стоял на Полевой, а это, как говорят все, кто там работал, «за границей города».

Врач, молодой, в кроссовках, поднимался по лестнице бегом и вернулся по лестнице шагом.

— Время смерти — четырнадцать пять. Несчастный случай, — сказал он и попросил у Штыря из охраны воды.

В 15:40 приехала милиция: следователь Пряхин, ещё один, с фотоаппаратом, и водитель, который всё время стоял у машины и смотрел в телефон.

Игорь Валерьевич Пряхин был молодой, в форме, с блокнотом и с той вежливой аккуратностью людей, которые сегодня у себя третий месяц и очень не хотят сделать ошибку.

Он поднялся на девятый этаж, посмотрел на проём, посмотрел на ограждения, которых не было, вернулся вниз, сел в бытовке ПТО за стол и стал спрашивать у Веры фамилии.

— Кто был на объекте?

— Все были.

— Ближе к делу. Кто работал рядом с ним?

Вера перечислила: сварщик Копылов и его напарник, два монтажника с подъёмника, электромонтажники из субподряда, четыре женщины на подметании, охранник на воротах.

— Кто видел падение?

Никто не видел падения. Так всегда бывает на записи: падение видят только те, кто на него смотрит, а смотрят на него в этот момент двое — крановщик сверху и человек, который его туда позвал.

— Пояс у него был?

— Не было, — сказал из-за спины Жбанов. — Пояс у него в бытовке висел.

— Вы знаете или предполагаете?

— Знаю. Я заходил к нему в бытовку в обед. Пояс висел на гвозде, каска на столе.

Пряхин записал.

— Значит, так, — сказал он. — Работал один, ограждений на проёме нет, страховочный пояс не использовал. Материалы соберу, приобщу, но предварительно — несчастный случай, не связанный с производством, потому что нарушение самим работником требований охраны труда. Есть вопросы?

Вопросы были у Веры, но она их не задала, потому что они ещё не сложились в вопрос.

Когда милиция уехала, Вера пошла на девятый этаж.

Она поднималась по лестнице, которая ещё не была лестницей: марши бетонные, перил нет, вместо ступеней — доски, прибитые к подступенкам. На площадках свет падал в проёмы, и в этом свете висела пыль, которая на стройке не садится никогда.

На девятом этаже было тихо. Кран стоял, потому что крановщице не давали сигнала, и от этой тишины слышно было, как внизу, у бытовок, кто-то разговаривает по телефону.

Вера прошла по перекрытию к лестничной клетке, к тому месту, где ещё десять минут назад стояло ограждение в три доски, прибитое к стойкам, — она посмотрела и поняла, что ограждения нет вообще, ни досок, ни стоек, ни следов от гвоздей, а рядом, у стены, лежал кусок доски с двумя гвоздями, вынутыми аккуратно, а не выломанными.

Доску эту она видела утром на лестничной площадке седьмого этажа.

Дальше она сделала то, чего сама от себя не ожидала: достала из кармана рулетку. Рулетка у неё была всегда, как у всякого, кто работает в ПТО, только пользовалась она ею обычно на бумаге, а не на бетоне.

Вторая захватка девятого этажа — это четыре колонны и две стены. Вера подошла к первой колонне, которую Басов и мерил в четверг, присела и посчитала стержни в одном ряду: шесть. По проекту в ряду должно было быть двенадцать. Она отмерила рулеткой расстояние между двумя стержнями: двадцать сантиметров, ровно, как по линейке.

Двести миллиметров шаг. Диаметр она могла определить на глаз приблизительно, и это был не восемнадцать.

На перекрытии, у вязальной проволоки, лежал мусор: обрезки, окурки, обломок рейки. И ещё там лежала бирка — маленькая пластиковая бирка с металлизированной полосой, такие вешают на пачки металла на заводе, где написано, что это за сталь. На бирке было написано «Ø14 А500С, партия 4417».

Она подняла её, пошла вниз, и по дороге, на пятой площадке, где лежал Басов, стояли Штырь и второй охранник и молча курили, сдвинув каски на затылки.

Вера на бирку посмотрела ещё раз у себя в бытовке. Партия 4417 в накладных не значилась: Вера знала номера партий наизусть по месяцам, потому что сертификаты на металл подшивала лично, и в июне-июле по арматуре Ø18 шли партии 4402, 4409 и 4415.

Бирку она положила не в папку. Она положила её в кошелёк, к проездному.

***

К вечеру она нашла ещё двоих, и оба разговора были короткие.

Эдуард Кунц, геодезист, сидел в бытовке-складе за своим столом и перекладывал из папки в папку листы съёмки. У него на столе стоял термос, а под столом — ящик с нивелиром, и ящик этот он закрывал на замок, как закрывают сумку с деньгами.

— Эдуард Иванович, исполнительная съёмка по девятому этажу дома два у вас? Июльская.

— У меня, — сказал Кунц, не поднимая головы.

— Можно посмотреть?

— Нельзя.

— Почему?

Он поднял голову. У него было узкое лицо и очень усталые глаза, и он смотрел на Веру так, как смотрят на человека, которому надо объяснить очевидное и неприятное.

— Потому что съёмка подписана, — сказал он. — Я её подписал, Жбанов подписал, технадзор подписал. Значит, она правильная. Если я её тебе сейчас дам пересматривать, что это будет? Я тридцать лет работаю, Вера. Двадцать восемь.

— Эдуард Иванович, Басов умер.

— Я его хоронил в девяносто четвёртом на Комсомольской? — сказал Кунц, и Вера не сразу поняла, что он говорит не о Басове, а о другом человеке. — Нет. Это я так.

Он снова уткнулся в папку.

— Я тебе ничего не показывал, — сказал он в листы. — Ты у меня ничего не просила.

Валентину Гринько она поймала у выхода с объекта, когда та шла к остановке. Валентине было пятьдесят четыре, она двенадцать лет водила башенный кран и знала про этот объект то, чего не знал никто, потому что с высоты сорок метров видно всё, что происходит на площадке, и никто из тех, кто видно́й снизу, об этом не думает.

— Валентина Ивановна, можно?

— Ну?

— Вы в четырнадцать ноль-пять где были?

— В кабине, — сказала Гринько. — Я всегда в кабине. Я в кабине двенадцать лет, я в кабине обедаю.

— Вы видели что-нибудь?

— Я смотрела вниз, — сказала она. — Там ничего.

Они пошли вместе к остановке, и Вера не говорила больше ничего, и Валентина вдруг сказала сама, глядя на дорогу:

— Он пошёл наверх в два. Я его подняла на девятую, он сказал: «Валя, я на захватку». А в четырнадцать ноль-пять я давала груз на третий дом, и мне махали с площадки. С площадки! Кто махал, я не скажу, потому что сверху люди как гвозди, и я не обязана их различать. Я обязана смотреть на груз.

Она остановилась и посмотрела Вере в лицо.

— Девочка, у меня внук в музыкальную ходит. Я тебе ничего не говорила.

И пошла к автобусу, и в автобусе села у окна, и когда автобус тронулся, Вера увидела, что она не смотрит в окно, а сидит лицом вперёд и держит сумку двумя руками.

***

Вечером она пошла в бытовку Басова — маленькую, покрашенную краской, с гвоздём на стене под пояс, — и собрала его вещи, потому что это надо было кому-то сделать, а жены у него не было уже восемь лет, и дочь жила в другом городе.

Ватник, кепка, кружка с отбитой ручкой, термос, пакет с сухарями, которые он брал с собой, чтобы не есть в столовой («в столовой кормят сметой, а не мясом»), карандаш, кусок мела, две таблетки от давления в бумажке.

На гвозде висел страховочный пояс — серый, выцветший, с карабином, который он неделю назад просил у Копылова смазать, потому что тот «заедает, как советская власть».

Вера сняла пояс, посмотрела на него и положила на стол.

Потом она взяла с полки журнал бетонных работ — толстую книгу в коленкоровой обложке, где Басов писал каждый день своей рукой, — потому что все журналы по регламенту сдаются в ПТО в последний день месяца, а она была тем человеком, который их принимает и складывает в архив.

Она села на его табурет и открыла последнюю страницу.

Запись за седьмое августа была. Была запись и за восьмое — утренняя, про то, что бетон на третью захватку не подан.

А под ней, в графе «замечания», стояло ещё три строки, и эти три строки были про шаг арматуры, про вторую захватку и про то, что акт по ней не подписан.

Чертёжным наклоном. С нажимом. Красивым почерком человека, который учился в институте и любил чертить.

У Басова почерк был другой: мелкий, круглый, с петлёй у «б» и с бесконечными хвостиками вниз, потому что он всю жизнь подписывал ведомости и никогда не любил, когда букву видно плохо.

Дома она разложила на столе всё, что у неё было, и это оказалось не так много: журнал бетонных работ, бирка из кошелька, акт скрытых работ по второй захватке — тот самый, который Жбанов вечером в пятницу положил ей на стол со словами «подшей, всё подписано», — и лист предписаний за июль. Квартира была съёмная, одна комната на Заводской, с окном во двор, и в час ночи во дворе орали коты, а в подъезде кто-то ронял бутылки.

Вера читала акт.

«Произведены работы по армированию колонн второй захватки девятого этажа. Работы выполнены в соответствии с проектом 04-08-АС, лист 12. Претензий по качеству нет». Ниже четыре подписи: Басов, Жбанов, Сперанский, и ПТО — то есть она, Вера Мохова, потому что третью подпись в таких актах ставит тот, кто ведёт документацию.

Дата стояла седьмое августа. То есть четверг — тот самый вечер, когда он пришёл к ней в бытовку с журналом и сказал «шаг двести».

Она перечитала дату трижды, и с каждым разом у неё в голове становилось тише.

Потому что в четверг вечером Басов сидел у неё на табурете, держал журнал у груди и говорил, что акт по второй захватке подписывать не будет. И она сама вечером в четверг отдала этот акт Жбанову — без единой подписи, кроме своей.

Дальше она сделала то, к чему её три года приучал человек, лежавший теперь в морге на Полевой, в двух кварталах от её окна.

Она взяла лист и написала в столбик.

Первый пункт: «Шаг арматуры второй захватки девятого этажа — двести вместо ста, диаметр четырнадцать вместо восемнадцати». Второй: «Бирка Ø14, партия 4417 — в накладных и сертификатах не значится». Третий: «Ограждение с лестничной клетки девятого этажа снято, доска с вынутыми гвоздями лежала у стены». Четвёртый: «В четырнадцать ноль-пять на площадке девятого этажа было двое — по словам машиниста крана». Пятый: «Страховочный пояс в бытовке, карабин заедает со слов самого Басова восьмого числа в четверг».

Она посмотрела на пять строк и дописала шестую.

Шестой пункт был: «Он пристёгивался всегда».

Вера смотрела на этот лист долго. Потом сложила его вчетверо и убрала в ту же папку, где лежали копии, — а папка эта лежала не в ПТО, а дома, под подушкой дивана, потому что она была единственная, которую Вера не сдавала никому.

Спать она легла в три.

В понедельник, одиннадцатого августа, дом номер два собирались бетонировать дальше — на третьей захватке девятого этажа, ровно над той, где шаг был двести.

Глава 2. Пояс

В субботу на объекте работали, потому что в августе на стройке не работает только то, что уже сдано.

Вера пришла в восемь, как всегда, и сразу поняла, что что-то изменилось: у конторы стояла ещё одна машина, не наша, серая, а в комнате для совещаний сидели трое — Токарев, Пименов из снабжения и незнакомый мужчина в рубашке с коротким рукавом и с папкой, в которой лежали листы, отпечатанные вчера вечером.

— Мохова, — сказал Токарев, увидев её в дверях. — Заходи. Знакомься: Виктор Степанович, наш инженер по охране труда, из треста. Вчера приехал.

Инженер по охране труда встал, пожал ей руку и сказал вежливо:

— Соболезную. Мы оформим всё, что положено. Комиссия по расследованию будет создана приказом, у нас пятнадцать дней.

— Спасибо, — сказала Вера.

— Там, — сказал инженер, — я вчера посмотрел на месте. Ограждения на лестничной клетке девятого этажа нет. Это нарушение, да. Но, понимаете, у нас по всем объектам так: до сдачи ограждаем временно, а временное — оно известно какое. И, главное, пояс. Пояс висел в бытовке. Мастер работал один, в проём полез без пояса. Это, к сожалению, чистое нарушение самим работником.

— Пояс висел в бытовке, — повторила Вера.

— Да. Это подтверждает прораб, Жбанов.

— А откуда он знает?

Инженер посмотрел на неё без всякой враждебности, а с той усталой вежливостью, которая в таких разговорах и есть настоящая стена.

— Он заходил к нему в обед, — сказал он. — Мохова, я понимаю, это тяжело. Человек был хороший, я слышал. Но я вам объясню, как это работает. Если случай связан с производством, мы обязаны оформить акт по форме Н-1, и тогда у нас появляется несчастный случай на производстве: с комиссией, с мероприятиями, с ответственными, с деньгами. Если случай не связан с производством, у нас несчастный случай без производства: материалы собираются, семье платит фонд, а у объекта — ничего. Я не решаю, что случилось. Я оформляю.

Он говорил спокойно, и от этого его слова было труднее всего оспаривать.

Вера вышла из конторы и села на лавку у бытовки, потому что поняла, что у неё дрожат руки, а дрожать на объекте не принято.

Напротив, у третьего дома, Копылов поднимал маску и пил воду из бутылки, и над площадкой стояла та густая августовская пыль, в которой свет от солнца становится белым.

Вера присмотрелась к календарю в телефоне и посчитала.

В пятницу, в 12:40, она поднималась на девятый этаж дома номер два. Она это вспомнила сейчас, потому что вспоминать чужой день легче по документам, а свой — по тому, что делала. Она поднималась с папкой: несла на подпись Басову два предписания по складированию и лист согласования на подключение крана. И на площадке второй захватки он стоял в поясе.

Она не думала об этом, когда поднималась. Она думала о том, что лист согласования надо вернуть в диспетчерскую до обеда, и о том, что у неё в папке нет копии предписания по третьему дому, и ещё о том, что от ПТО требуют «свести» июльские акты к первому сентября.

Но она помнила пояс. Серый, выцветший, с пристёгнутым карабином на бедре, как носят те, кто носит его каждый день и уже не замечает.

Он ещё сказал ей тогда:

— Вера, у тебя что, копий нет? Ты мне не копию даёшь, а оригинал. Оригинал подписывают один раз, а копию можно подписать два.

Она тогда пообещала сделать копии и не сделала.

В 12:40 он был в поясе.

***

Жбанов сидел в своей бытовке и раскладывал по столу листы: план бетонирования на понедельник, заявку на бетон, схему подачи.

— Николай Петрович.

— М.

— Вы сказали, что видели пояс у Басова в бытовке в обед.

— Сказал.

— В какое время?

— В час. Без десяти час, может.

— А в двенадцать сорок, — сказала Вера, — он стоял на площадке второй захватки девятого этажа. В поясе. Я его видела, я там была.

Жбанов положил ручку.

Он не изменился в лице — у него было лицо человека, который умеет не меняться в лице, — но он замолчал, и молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы человек, умеющий слушать, услышал, что это пауза не про пояс.

— Ну, — сказал он. — Значит, снял. Мастер тоже человек, ему жарко.

— Он снял пояс и оставил его в бытовке, а сам пошёл в проём?

— Вера, вы инженер ПТО, — сказал Жбанов ровно. — Ваша работа — бумаги. Вы в поясах не разбираетесь, вы в них не ходите. Я вам скажу как прораб: пояс лежал в бытовке, я его видел, до обеда ли, после — не помню. Кто вам скажет точнее?

— Комиссия.

— Комиссия, — согласился он. — Вот пусть комиссия и решает. А вы, Вера, вот что. Вы вчера вечером заходили в его бытовку?

— Заходила. Вещи собрала.

— И пояс?

— Пояс сняла с гвоздя. Он там висел.

— Висел, — сказал Жбанов и вернулся к листам. — Ну вот.

И Вера поняла, что он сделал: он поставил её показания рядом со своими и уравнял. Он сказал не «я прав», он сказал: «ты тоже видела пояс на гвозде». А поскольку пояс действительно висел на гвозде, это было правдой.

Она стояла и смотрела на его руки, которые ровно раскладывали листы по краю стола.

— Николай Петрович, — сказала она. — Акт по второй захватке вы вчера вечером положили мне на стол.

— Положил.

— Он подписан.

— Подписан, — согласился Жбанов. — Всё как положено. Технадзор подписал, я подписал, Пётр Ильич подписал. Мохова, я не понимаю, к чему вы это.

— К тому, что в четверг в шесть вечера этого акта подписанного не было.

— Ну, — сказал Жбанов, — значит, вы его до конца не посмотрели.

Он поднял глаза, и Вера увидела в них то, что видела в тот раз, когда его попросили сравнить бетон с паспортом партии: полное, круглое, доброжелательное отсутствие интереса.

— Идите работайте, — сказал он. — У нас понедельник. Бетон.

***

Уже выходя, Вера увидела Копылова, который сидел на перевёрнутом ящике у третьего дома и подметал ботинки куском арматуры.