Акт скрытых работ

– С уведомлением будете брать?

– Буду, – сказала Вера.

Она вышла на улицу с квитанцией в руке, и квитанция была маленькая — тонкий кассовый листок с номером отправления, датой, временем и суммой. Тридцать два рубля.

Вера шла к остановке и держала этот листок, как держат что-то хрупкое, и думала о том, что теперь у акта номер тридцать четыре есть две даты. Первая — восьмое августа, поставленная рукой, которую никто не видел за работой. И вторая — двенадцатое августа, поставленная не человеком, а кассовым аппаратом на почте, и эту дату нельзя ни уговорить, ни переставить, ни подписать задним числом, потому что у неё нет автора. У неё есть только время.

Бумага работает, пока ты идёшь. Токарев, когда говорил это, имел в виду совсем другое: он имел в виду, что бумага должна работать на сроки. Вера теперь знала, что это работает и в обратную сторону, и что самое сильное, что бывает в деле, — это пачка копий, отправленная почтой, потому что почта, в отличие от стройки, никогда никого не жалеет.

Глава 5. Табель

С почты Вера вернулась в контору в десять минут восьмого, потому что машина стояла у конторы, а не у дома, и потому что ехать на Заводскую означало признать, что рабочий день кончился.

Люба уже ушла и оставила на столе записку, придавленную степлером:

«Вера Сергеевна! Из бухгалтерии вернули табели за июль по дому 2. Просят к 14-му, там что-то не сходится по часам. Я смотреть не стала, у меня отчёт. Люба. P. S. Папку положила у вас на столе, не в шкаф, чтобы вы сразу увидели».

Папка была толстая, картонная, с завязками, и на ней синим фломастером — Любиным, круглым — было написано: «Табели учёта рабочего времени. Дом № 2. Май — август 2008 г.».

Вера села и сняла завязки.

Она полезла в эту папку не за часами. Ей нужны были фамилии.

До сих пор у неё в деле были только документы: журнал бетонных работ, акт, записка, квитанция с почты. Документы показывали, что подпись под актом поставил не тот человек и что в журнале стоит объём двух захваток вместо одной. Документы не показывали ничего про то, кто вязал арматуру в колоннах второй захватки в те четыре дня, когда она была там и слышала, как внизу стучат по железу. А ей нужен был человек. Не для суда — суд ещё будет или не будет, — а для того, чтобы однажды в кабинете, при ком-то, кто-то, кроме неё, сказал вслух: «мы ставили четырнадцать, потому что восемнадцатого не было на складе, и мы говорили мастеру, и он говорил, что так нельзя».

Поэтому она открыла табель за июль и стала искать бригаду.

***

Табель учёта рабочего времени — это лист, который на площадке не любит никто.

Сверху шапка: организация, объект, месяц, год. Слева колонка табельных номеров, потом фамилия с инициалами — или с полным именем и отчеством, если кадры составляли список не спеша, — потом профессия и разряд. Дальше тридцать одна клетка: дни месяца, в которых стоит либо буква, либо ничего. «Я» — явка, «В» — выходной, «Б» — больничный, «О» — отпуск, «П» — прогул, «К» — командировка. Итоги: сколько дней, сколько часов. Внизу три подписи: составил, проверил, утвердил.

За июль по дому номер два в табеле стояло двадцать две фамилии.

Вера прочитала список сверху донизу, потом снизу до верху, потом взяла карандаш и стала ставить галочки напротив тех, кому могла поставить лицо.

Копылов Сергей Николаевич, электросварщик, — этот ей сам в пятницу рассказывал, как варил восемь часов на пятом. Сизов Виктор Петрович, бетонщик, — его все звали Витя, он всегда первым залезал на захватку. Усманов Ринат, арматурщик, — тот, что в июне привёз ей из города банку краски, потому что её краска кончилась, а красить маркировку надо было в тот же день. Гринько Валентина Ивановна, машинист башенного крана. Дятлова Клавдия Петровна, кладовщик. Ещё четверо: арматурщик, два бетонщика и женщина-подсобница, которая подметала бетон на перекрытиях и всегда здоровалась первой.

Девять человек. Из двадцати двух.

Остальные тринадцать фамилий были написаны так, как пишут в кадрах, а не на площадке: фамилия, полное имя, полное отчество. Арматурщик третьего разряда Дьячков Алексей Иванович. Бетонщик второго разряда Ковалёв Николай Степанович. Подсобный рабочий Мальцева Татьяна Андреевна. Подсобный рабочий Абрамов Пётр Петрович. И так далее — тринадцать строчек, из которых Вера не знала ни одной.

Она отложила карандаш и стала смотреть на клетки.

И вот тут в табеле стало видно то, ради чего в него вообще смотрят, — потому что часы в табеле нельзя подделать так же, как подпись, часы надо рисовать клетка за клеткой, а рисовать долго.

У девяти знакомых часов было не поровну. Копылов в июле работал семь с половиной в один день, одиннадцать в другой и четыре в день, когда ломался аппарат. У Усманова стояло два «Б» — он был на больничном с четырнадцатого по пятнадцатое, Вера это помнила, потому что из-за него сдвинулось армирование третьей захватки. У Сизова стояло два «П» — прогула, из-за которых Жбанов орал на всю планёрку. У Гринько по пятницам стояло «Я» на четыре часа, потому что по пятницам она уходила за внуком в садик, и это было оформлено приказом.

У тринадцати незнакомых стояло ровно восемь часов каждый рабочий день. Двадцать три рабочих дня в июле. Двадцать три раза по восемь. Ни выходных в неурочное время, ни больничного, ни отгула, ни прогула, ни сокращённого дня перед праздником.

Вера знала, как выглядит табель живого человека, потому что рисовала их четыре года. Живой человек неровный. У живого человека в июле обязательно есть день, когда он ушёл в два, потому что бетон в жару не льют, и день, когда он остался до девяти, потому что не успели, и день, когда он не пришёл, потому что у него заболел ребёнок. Ровные часы бывают у одного человека в одном месяце, если ему очень повезло. Двадцать три раза по восемь у тринадцати человек подряд не бывает никогда, потому что так не бывает жизни.

Она взяла линейку и проверила номера.

У знакомых номера были из первой сотни и из второй: 94, 118, 137, 206, 211. У тринадцати незнакомых — 401, 402, 403 и так далее до 422, и это была ровная серия без пропусков, кроме одного. Номер 412 стоял дважды: у Дьячкова Алексея Ивановича и у Дьяченко Анатолия Николаевича.

Вера посмотрела на эту клетку долго. Она представила, как это делалось: человек сидит вечером с листом, на котором уже написано тринадцать фамилий, и ставит номера по порядку, потому что так быстрее, и на двенадцатой строчке сбивается, и ставит тот же номер второй раз, и не проверяет, потому что проверять — это значит перечитывать то, что уже написано, а зачем.

Дальше были даты приёма. У тринадцати стояло одно и то же: первое июля. Ни у одного не было увольнения. Зато в августовском табеле, том, что лежал в той же папке и был заполнен уже наполовину, потому что август шёл двенадцатый день, этих тринадцати не было вообще. Ни одной фамилии. Все девять знакомых на месте, все тринадцать незнакомых исчезли, и в августовском табеле стояло ровно девять человек.

Вера откинулась на спинку стула.

Тринадцать человек жили на этой стройке ровно один месяц — июль. В июне их не было, в августе их нет. В июле они были, все тринадцать, и в июле по дому номер два закрывали объёмы.

***

Она открыла журнал учёта средств индивидуальной защиты.

Это была тонкая книга в клеёнчатой обложке, которую в тресте спрашивали на той неделе, что была до этой, и которую Вера с тех пор знала наизусть. Четыре графы: кому, что, когда, подпись. За июль по дому номер два в ней стояло: касок — шесть, сапог резиновых — четыре пары, рукавиц — две пары, фалов страховочных — один, Басову, да и тот пятого августа.

Тринадцать фамилий из табеля не встречались в этом журнале ни разу. За весь год.

Вера понимала про это всё, что нужно понимать, потому что она сама выдавала это по бумаге: спецодежда и средства защиты выдаются под подпись и списываются по ведомости. Человек, который приходит на площадку, получает каску в первый день, потому что без каски его не пустит охрана, а охрана — это Штырь, а Штырь без каски не пустит ни заказчика, ни прокурора. Тринадцать человек не получили ни одной каски. Значит, тринадцать человек на площадку не приходили.

Она взяла калькулятор, который лежал в столе с апреля и которым она пользовалась только для объёмов.

Тринадцать человек. Двадцать три рабочих дня. Восемь часов. Две тысячи триста девяносто два часа.

Потом она открыла вторую часть папки — наряды за июль — и стала складывать по ним, потому что наряд и табель должны сходиться, как две половины одного замка: наряд говорит, сколько работы сделано, табель говорит, сколько людей её делало, и если одно с другим не сходится, значит, в одном из двух документов есть лишние люди или лишние кубы.

По нарядам за июль по дому номер два она насчитала тысячу четыреста девяносто один человеко-час.

В табеле было три тысячи четыреста шестьдесят восемь часов. В нарядах — тысяча четыреста девяносто один. Разница — тысяча девятьсот семьдесят семь часов, за которые надо кому-то заплатить и под которые нет ни одного закрытого наряда.

Вера нашла в наряде расценку и разделила деньги на часы. Получилось девяносто шесть рублей в час.

Тысяча девятьсот семьдесят семь часов по девяносто шесть рублей — это сто девяносто тысяч рублей за один месяц. За июль. По одному дому. За работу, которой на этом доме не было.

И тут же стало понятно, зачем бухгалтерия вернула табель. Часы в нём не сходились с нарядами не потому, что кто-то ошибся в арифметике, а потому, что у этих часов не было работы, а без работы часы не начисляют. Кто-то получил июльскую зарплату по табелю, и в бухгалтерии на этого кого-то не нашлось ни одного наряда, и бухгалтерия сделала то, что делает любая бухгалтерия: принесла папку обратно и попросила её объяснить.

***

Она перевернула июльский табель на последний лист, где стоят подписи.

«Составил — производитель работ». Подпись Жбанова: прямая, широкая, с сильным нажимом, синей шариковой, — та же рука, что в акте и в журнале бетонных работ, только на этот раз она стояла на своём месте, под своим документом, и это была не подделка, а подпись, поставленная добровольно. «Проверил — начальник участка». Подпись Токарева, ровная, как под копирку, у него всегда так. «Утвердил» — пусто. Графа директора не заполнена, и табель всё равно ушёл в бухгалтерию, потому что в бухгалтерии смотрят на часы, а не на пустую графу.

Вера отложила калькулятор и подумала о том, что человек, вписавший тринадцать фамилий, — это ещё половина дела, и не самая важная.

Мёртвые души — это не то, что человек написал. Мёртвые души — это то, что человек прочитал и не вычеркнул.

Табель нельзя подписать, не увидев. Его нельзя принять по телефону, как принимают бетон или акт: в табеле тридцать одна клетка на каждого человека и в каждой клетке часы, а часы — это деньги, которые уйдут из кассы. Любой, кто хоть раз видел, как начисляют зарплату, знает: сначала сверяют наряд с табелем, потому что наряд — это объём, а табель — это люди, и только вместе они дают сумму. Тот, кто проверял этот табель, смотрел на двадцать две фамилии, из которых знал в лицо девять. Он не мог их не пересчитать. И он их не пересчитал.

***

В тумбе под столом, в папке с надписью «Приказы и распоряжения, 2008 г.», Вера нашла приказ номер сорок семь от первого июля.

Бумага была факсовая, серо-серая, с заломом по краю и с той слабой полосой, которая остаётся на термобумаге, если факс стоит в конторе у окна и его пригревает солнце. В приказе стояло: «Принять с 1 июля 2008 года на объект „Полевой“ (дом № 2) нижепоименованных работников с испытательным сроком один месяц». И тринадцать фамилий в столбик, с полными именами и отчествами, — ровно те же тринадцать, что стояли в табеле.

Внизу: «Основание: заявления работников». Подпись: директор Мезенцев.

Заявлений в папке не было.

Вера проверила свой входящий журнал — ту тонкую тетрадь, в которой она записывала всё, что приходило в ПТО и что из ПТО уходило, потому что без этого в её работе нельзя было доказать даже то, что она отдала документ. Приказа номер сорок семь в журнале не было. Как не было в нём и акта номер тридцать четыре.

Два документа за один месяц, и оба мимо.

В ПТО всё, что живёт, имеет номер: письмо, акт, заявка, счёт, факс, даже листок с температурой бетона. Номер — это место в деле. То, у чего номера нет, живёт не в деле, а рядом с ним, и достают его оттуда только тогда, когда надо объяснить, откуда взялись люди или деньги.

***

Потом она села и сделала то, что умела лучше всего.

Она взяла лист и составила сверку — длинную, на две страницы, с шапкой: «Сверка часов табеля учёта рабочего времени за июль 2008 года по объекту „Полевой“, дом № 2, с нарядами и журналом учёта средств индивидуальной защиты». И таблицу в шесть граф: номер строки, табельный номер, фамилия, часы по табелю, часы по нарядам, средства защиты (каска, сапоги, рукавицы).

Двадцать две строки. У девяти в графе про спецодежду стояло то, что стояло в журнале: шесть касок, четыре пары сапог, две пары рукавиц, один фал. У тринадцати — три пустые клетки, и в графе «примечание» у всех тринадцати одно и то же слово: «не наблюдался».

Она подписала сверку и поставила дату.

Сверка ничего не доказывает. Сверка показывает, куда смотреть, — и это, если честно, было больше доказательства, потому что смотреть в этом деле было некому.

За три года в ПТО никто ни разу не положил табель и наряд рядом. Ни проверяющий, ни ревизор, ни она сама. Отдельно табель был прекрасен, отдельно наряд был безупречен, а вместе они были преступлением.

***

В двадцать минут девятого она пошла к воротам.

В будке горел телевизор, и Штырь, как всегда, писал в журнал синими чернилами.

– Штырь, – сказала Вера, – а журналы пропусков за июль у тебя?

– У меня, – сказал он. – Только не в будке. Журналы за месяц я сдаю.

– Кому?

– Первого числа сдаю, – сказал Штырь, не отрываясь от экрана. – Прорабу.

– Жбанову?

– А кому ещё. Он же по объекту старший, у него и ключи, и журналы, и вся бумага от охраны. Я человек маленький, у меня что сдал, то и сдал.

– А у тебя копия остаётся?

– Копия, – сказал Штырь с уважением, будто услышал хорошее слово. – Копия, Мохова, это у вас в ПТО копировальная машина. У меня один журнал и одна ручка.

Он поставил точку и посмотрел на неё наконец.

– Ты его в конторе спроси. Он за июль всё сдал, у него в кабинете полка.

– Он не в конторе, – сказала Вера. – Он в бытовке.

– Ну вот, – сказал Штырь и вернулся к телевизору. – Значит, у него в бытовке полка.

***

В бытовке сварщиков горел свет. Копылов варил на третьем доме до девяти и теперь складывал аппарат.

– Сергей Николаевич, – сказала Вера с порога. – Один вопрос. Кто такой Рыжиков А. В.?

Копылов выпрямился, снял маску, которую держал на затылке, и посмотрел на неё, как смотрят на человека, который спросил про покойника.

– Рыжиков? Бригадир. Бетонщики его были, он с ними с весны стоял. В мае уехал.

– Куда?

– Домой. У него мать в Узловой, он туда и собирался. У него тут с Токаревым вышло, – Копылов повёл рукой, показывая что-то неопределённое, – ну, поговорили. Он собрался и уехал, я его сам на автобус подвозил, у него сумка была и сварочный зажим, он у нас в бригаде такой один.

– Он уволился?

– Он уехал, – сказал Копылов. – У нас разница есть, уволился или уехал, но в табеле, я думаю, он написан одинаково.

– А кто сейчас бригадир?

– Сизов. С мая Сизов.

Вера вынула из папки лист и показала ему наряд.

– Тут за июль стоит подпись бригадира. Рыжиков.

Копылов посмотрел, и лицо у него стало скучным — так бывает у людей, которые всю жизнь читают бумаги про себя и давно перестали им удивляться.

– Ну, – сказал он. – Значит, он приехал обратно и расписался. Я в мае подвозил, а в июле не подвозил. Может, он на выходные приезжал.

– Сергей Николаевич.

– Вера, – сказал Копылов и надел маску, хотя варить было уже нечего. – Я тебе про сварку могу всё рассказать. Про Сизова, про Усманова, про то, кто что делает. Про то, кто в бумаге расписывается, я тебе не расскажу, потому что я в тех бумагах не расписываюсь.

Он помолчал и добавил уже через маску, глухо:

– Вторую захватку мы вязали вчетвером. Плюс двое на подаче, с краном. Четыре дня. Я на первом дне выпуска до одиннадцати вечера варил, потому что нам сдвинули график на три дня раньше. Хочешь — это я тебе и в кабинете скажу, где скажешь.

– Хочу, – сказала Вера.

***

Домой она не поехала. Она вернулась в контору, включила настольную лампу и позвонила Нонне Павловне, потому что было уже половина одиннадцатого и звонить раньше было неудобно, а звонить позже — невозможно.

– Нонна Павловна, извините за позднее. Мохова.

– Я поняла, что Мохова, у меня на аппарате номер видно, хоть аппарат и без определителя. Что случилось?

– У вас есть наряд-задание номер двадцать семь по дому два? За июль. Бетонные работы, бригада номер четыре.

– У меня всё есть, – сказала Нонна Павловна. – Я тридцать один год считаю и ни одного наряда не выбросила, потому что потом их ищут, а их уже нет.

– Там подпись бригадира. Рыжиков.

В трубке стало тихо. Вера слышала, как на кухне у сметчицы идёт вода из крана, ровно, как из трубы для поливки.

– Приходите, – сказала Нонна Павловна. – Только не в контору. Утром у меня комиссия по зарплате, а в конторе три человека и все слушают. Приходите в четверг, к обеду. Я в сметном буду одна.

– Спасибо.

– И вот ещё, Мохова. – Сметчица сказала это другим голосом, суше, — так говорят вещи, которые не хотят говорить. – Вы часы не считайте. Часы — это арифметика, а арифметика у вас сойдётся сама. Вы считайте, кто их закрывает.

***

В начале двенадцатого, когда весь объект спал, кроме второй смены на третьем доме, Вера сидела над табелем и складывала столбик из двадцати двух фамилий.

Она выписывала их на отдельный лист, в одну колонку, и напротив каждой ставила одно слово. Напротив девяти — «видела». Напротив тринадцати — «не видела».

А когда выписала все, посмотрела на журнал бетонных работ, который лежал тут же, и увидела то, мимо чего прошла вчера, потому что вчера у неё были другие глаза.

Запись за седьмое августа, его рука: бетонирование второй захватки закончено, двадцать шесть и две десятых куба. Акт освидетельствования скрытых работ по армированию второй захватки — восьмое августа.

Она положила два листа рядом, копию журнала и копию акта, и долго смотрела, как два числа стоят далеко друг от друга и как хорошо им друг от друга далеко.

Седьмого августа колонны второй захватки залили. Восьмого августа составили акт на то, что до заливки должен был осмотреть человек, и осмотреть он мог только до заливки, потому что после заливки смотреть уже нечего: арматура в бетоне.

Акт скрытых работ, составленный на следующий день после того, как работа стала скрытой.

В тот самый день, когда человек, который должен был её осмотреть и не принял, упал с девятого этажа в лестничный проём, мёртвый акт подписал мёртвой рукой — и умерший человек стал ответственным за то, чего он не делал, потому что ответственным в этом деле всегда становится тот, кто уже ничего не скажет.

Домой Вера пришла в час ночи. Лист с двумя колонками она положила в папку «Отчёты по объёмам за июль», в самый конец, за сводки, где его никто не стал бы искать, даже если бы знал, что он есть.

В табеле за июль по дому номер два было двадцать два человека и три тысячи четыреста шестьдесят восемь часов. На площадке в июле было девять человек, и вязали вторую захватку шесть из них за четыре дня.

Сходилось всё. Арматура сходилась с проектом на бумаге и не сходилась в колонне. Часы сходились в табеле и не сходились с нарядами. Подписи сходились в графах и не сходились с руками.

Не сходились только люди — единственное, что на стройке нельзя подшить в папку.

Глава 6. Кубик

В лабораторию Вера приехала без пяти восемь, потому что знала: до восьми Инга Лапина бывает одна, а одна она бывает только до обеда.

Лаборатория стояла за механическим цехом, в одноэтажной пристройке из силикатного кирпича, и на ней была табличка, крашенная поверх старой: «Строительная лаборатория». Под слоем краски читалось «Склад № 3». Вера всегда думала, что в этом есть что-то правильное, только не могла сформулировать что.

Внутри было две комнаты. Первая — кабинет: стол, сейф, два шкафа с журналами, на стене график испытаний, на подоконнике банки с цементом, подписанные и накрытые крышками. Вторая — зал, и в зале стояло то, ради чего сюда ездят: гидравлический пресс на сто тонн, зелёный, с круглым манометром и стрелкой, которая ходит по циферблату медленно, как часовая. Между нижней плитой и верхней — зазор ровно под кубик десять на десять на десять.

Пахло маслом, цементом и водой из бака. Вера любила этот запах, потому что он был честный: здесь ничего не подписывали не читая, здесь мерили.

Инга Лапина сидела за столом в халате, в очках, и раскладывала на листе бумаги бумажные бирки — узкие полоски, на которых она выводила номер серии и дату. Руки у неё были в цементной пыли, а почерк — круглый, ровный, как у человека, которого в училище учили писать в журналах.

– Вера Сергеевна? – Инга встала и одёрнула халат. – Я думала, вы после обеда.

– Я до обеда, – сказала Вера. – Потому что после обеда в лаборатории бывает много людей.

Инга посмотрела на неё и села обратно. В этом взгляде было всё, что Вера ожидала увидеть: она ждала, что кто-нибудь однажды приедет.

***

Лабораторный кубик — самая простая вещь на стройке и самая упрямая.

Форму из трёх разборных стенок и поддона заполняют бетонной смесью в три слоя, каждый слой штыкуют стальным стержнем шестнадцать раз, потом сутки кубик стоит в форме, потом его достают, пишут на грани номер серии и дату отбора краской или чернилами и кладут в бак с водой в камеру нормального твердения, где температура двадцать плюс-минус два градуса, а влажность такая, что у человека, вошедшего туда, через минуту мокро за воротником.

Отбирают серию, а не один кубик. В серии три кубика. Один испытывают на седьмые сутки — это как температура у человека: ещё не диагноз, но уже видно. Второй испытывают на двадцать восьмые сутки, и это уже ответ, потому что именно к двадцати восьми суткам бетон набирает проектную прочность. Третий держат в запасе: он называется арбитражный, и он нужен на случай спора — чтобы, когда спор придёт, было чем ответить, а не чем объяснить.

– Вы привезли? – спросила Инга.

Вера положила на стол накладную в двух экземплярах и расписалась на обоих. По накладной от одиннадцатого августа лаборатория принимала три серии, отобранные на третьей захватке в присутствии инженера ПТО: девять кубиков, три короба, маркировка 9-2/3-1, 9-2/3-2, 9-2/3-3.

Инга прочитала накладную до конца, дошла до подписи и остановилась.

– Три серии, – сказала она. – Полные.

– Полные.

– У меня с июля по этому дому не было ни одной полной серии. – Инга сказала это ровно, без жалобы, и только потом подняла глаза. – Вы первая, кто привёз три короба за один раз.

Она встала и пошла в зал. Вера пошла за ней.

В углу, на поддоне, стояли три деревянных короба с бирками. Инга открыла крышку первого, посчитала кубики пальцем, как считают в уме детей, и закрыла.

– Седьмые сутки у них восемнадцатого, – сказала она. – Двадцать восьмые — восьмого сентября. Раньше испытать нельзя, будете вводить себя в заблуждение. Если раньше восемнадцатого в деле появится протокол — значит, протокол липовый.

Вера достала ежедневник и записала: 18.08 — семь суток, третья захватка.

– Инга, – сказала она. – У вас есть журнал регистрации проб?

– Есть.

– Дайте посмотреть по девятому этажу. Мне нужно всё: сколько серий, кем отобраны, где результаты.

Инга не пошла к шкафу. Она стояла и смотрела в сторону пресса, как будто считала что-то, чего Вера не могла видеть.

– Вы в понедельник звонили, – сказала она наконец. – Я трубку бросила.

– Я помню.

– Я её бросила не потому, что вы спросили про кубик. Я её бросила потому, что в пятницу, – Инга сказала «в пятницу» тише, – у меня из-под замка пропали два кубика. И я вас услышала, и мне показалось, что вы уже про них знаете.

***

В журнале регистрации проб, который Инга положила на стол, было девять серий по дому номер два.

Четыре серии — июньские, по третьему, четвёртому и пятому этажам, к ним протоколы были, и в протоколах всё сходилось: разрушающая нагрузка, пересчёт, класс. Пятая серия, от двадцать девятого июля, была по первому дому, её отбирали на перекрытии, и по ней тоже был протокол.

А дальше пошли четыре серии подряд, все по девятому этажу дома номер два, и напротив каждой в графе «результат» стоял прочерк.