Шелковый синдикат

Я не шевельнулась. Тетрадь лежала в кармане пальто, на вешалке у двери. Я не говорила о ней ни одной живой душе. Агнес видела коленкор, но она не знала, что это такое. Пэйн ушёл в другую часть цеха и вернулся бы только к печам. Нотариус Вайнберг молчал, как молчат все нотариусы, которым хорошо платят.

Или Кейлу сказали то, чего не сказала я.

— Какая тетрадь? — спросила я, и голос у меня прозвучал на удивление ровно.

— Та, что вы сегодня не смогли спрятать, — ответил он и надел шляпу. — Завтра утром мы пришлём бумаги. Вы подпишете или не подпишете, это ваше право. Но, поверьте, право у вас невелико.

Он вежливо поклонился и вышел. Шаги его стихли в коридоре, и через минуту хлопнула наружная дверь. В цеху стало тихо, слышалось только шипение пара в трубах.

Я опустила глаза на визитку. Белый картон, тиснённая фамилия, адрес в деловом квартале. Ни одной лишней буквы.

— Кто ему сказал? — спросила я вслух.

Агнес пожала плечами, не оборачиваясь:

— Здесь много ушей, хозяйка. И много языков. А вы хорошо прячете только то, что вам самой неинтересно.

Она вернулась к станку и снова взялась за винт. Я смотрела на её спину, на седые пряди, выбившиеся из-под косынки, и думала о том, что у меня нет ни одного имени, которое можно было бы вычеркнуть из списка подозреваемых. Ни одного.

Я сунула визитку в карман, рядом с тетрадью, и почувствовала, как коленкор сквозь ткань пальто холодит бедро, будто напоминая, что его уже кто-то видел.

Глава 4

Показ на Закатном

Дом «Сильвейн» стоял в начале Закатного проспекта, там, где мостовую выложили гранитом, а не брусчаткой, и фонари горели ровно, без копоти. Я приехала в половине одиннадцатого утра на извозчике, с тремя свёртками в холщовых чехлах на коленях. Извозчик смотрел на мои руки, испачканные в машинном масле, и на чехлы, и явно прикидывал, сколько с меня можно взять за то, что он не спросит, что там внутри.

Лакей в ливрее принял у меня свёртки так, будто это были больные птицы. Он не спросил фамилию. Посмотрел на мои ботинки, потом на перчатки, которые я не сняла, и сказал, что мадам ждёт в малой гостиной.

Малая гостиная оказалась размером с весь наш ткацкий зал на Зелёном канале, если убрать станки, копоть и четырнадцать часов шума. Здесь пахло лавандой, воском и чем-то сладким, дорогим, похожим на ваниль. Стены затянуты светлым шёлком с выпуклым узором, на котором я сразу узнала жаккардовый рисунок, сделанный грубо, с потерянными нитями на изнанке. Дом любил шёлк и не умел его ткать. Это было интересно.

Ровена Сильвейн сидела у окна в кресле с высокой спинкой. Серое платье без единого украшения, волосы убраны так гладко, что казалось, их отполировали. На руках перчатки из тонкой лайки, того же оттенка, что и платье. Она не встала. Только кивнула на низкий столик, где уже лежала белая льняная скатерть.

— Положите сюда, — сказала она. — И не разворачивайте, пока я не попрошу.

Я положила. Голос у неё был низкий, ровный, без нажима. Такой голос бывает у людей, которые привыкли, что их слушают, даже когда они молчат.

— Мне сказали, что вы технолог, — произнесла она. — Не торговец и не владелица. Технолог.

— Я была технологом, когда отец ещё считал, что женщинам незачем знать, сколько нитей в дюйме, — ответила я. — Теперь я владелица, и мне приходится знать ещё и то, сколько стоит каждая.

Ровена чуть приподняла уголок рта. Не улыбка, скорее признание, что ответ ей понравился, но показывать это она не собиралась.

— Покажите.

Я развернула первый свёрток. Голубовато-серый отрез, три локтя, плотный, но не тяжёлый, с той гладкостью, которая бывает у воды, если её остановить на мгновение. Ткань легла на скатерть и, казалось, вздохнула, расправляясь.

— Не трогайте голыми руками, — сказала Ровена.

— Тогда вы не увидите, что она делает.

Она помолчала. Потом, не снимая перчаток, взяла отрез двумя пальцами за самый край и приподняла. Рассматривала на свет из окна, так внимательно, будто искала в полотне фальшивую нить.

— Плотность?

— Сто сорок нитей на дюйм по основе. Утка в два раза реже, но с крошкой в каждой четвёртой. Поэтому полотно держит натяжение, когда тёплое, и не тянется, когда холодное.

— Крошка, — повторила она. — Вы произносите это слово так, будто его можно не объяснять.

— Его нельзя объяснить, не показав, — сказала я. — Поэтому я и принесла образцы.

Ровена положила отрез на скатерть и кивнула лакею, который стоял у двери. Он вышел и вернулся почти сразу, неся серебряный поднос с графином. Вода в нём была такой холодной, что стекло запотело, и на подносе лежал кусок колотого льда, завёрнутый в полотенце. Лакей поставил поднос рядом с отрезом. Ровена сама достала из-под полотенца тонкий лёд и положила его на край ткани.

Полотно потемнело. Не сразу, а медленно, от места касания, как чернила в промокашке. Серо-голубой цвет стал гуще, почти стального оттенка, и там, где лежал лёд, ткань слегка подобралась, будто собралась в складку. Ровена не отдёрнула руку, она смотрела.

— Теперь ваша очередь, — сказала она.

Я сняла перчатку. Холодный воздух гостиной ударил по пальцам, и я почувствовала, как под ногтями осела привычная чёрная кайма от машинного масла. Ровена покосилась на мою руку, и я заметила, как чуть дрогнули её губы.

Я положила ладонь на отрез у самого края, там, где ткань была тёплой от моего дыхания и от дороги. Полотно под пальцами было прохладным и скользким, как рыбья кожа, но через мгновение оно стало теплее моей руки. Цвет начал светлеть от центра, от того места, где лежала ладонь, и вокруг него расходилась полоса светлого, почти молочного оттенка, как круги по воде.

Ровена наклонилась ближе. Кончиком затянутого пальца, очень осторожно, не касаясь ткани, она провела по краю светлой полосы, словно проверяла, не нарисовано ли это.

— Оно запоминает, — сказала она тихо.

— Оно реагирует, — поправила я. — Запоминает — это слово для торговцев.

— Торговцы хорошо продают память.

Я убрала руку. Полоса потемнела и через полминуты растворилась в общем тоне, оставив после себя лёгкий след, как от дыхания на стекле. Я ждала, что Ровена спросит о крошке, о формуле, о деде, о том, кто ещё знает состав. Вместо этого она спросила:

— Сколько локтей в месяц?

— Сейчас — сорок. При полной загрузке станков — сто двадцать. Если чистить красильное отделение и не терять партии на ночных сбоях.

— Сбои бывают?

— Бывают у всех.

— У вас — чаще, — сказала она спокойно. — Мне показали журнал.

Я почувствовала, как внутри всё замерло, а потом пошло дальше, но уже медленнее. Журнал был в конторе на фабрике, под замком, и ключ был только у меня и у Агнес. Значит, кто-то либо открыл его, либо сказал, что там записано.

— Журнал принадлежит фабрике, — ответила я. — Его смотрят те, кто на ней работает.

— Или те, кто хочет на ней работать, — сказала Ровена и откинулась в кресле. — Мне нужен первый сезон. Весь. Все показы, все три дома на Закатном, и мой в первую очередь. Вы поставляете мне по контракту, с правом исключительного доступа на шесть месяцев. Цену назову позже.

— А условия?

— Условия будут дальше, — сказала она и посмотрела на меня так, что я поняла: это не предложение, а проверка, как я буду реагировать на неполные фразы. — Вас это смущает?

— Меня смущает, что я не знаю, что вы мне предлагаете, — сказала я. — Контракт или ошейник.

Она чуть улыбнулась, и на этот раз улыбка была почти настоящей.

— Ошейники, мисс Гарроу, бывают разные. Некоторые даже выглядят как украшения.

Дверь в гостиную приоткрылась, и вошла женщина в шляпе с вуалеткой, за ней ещё двое мужчин, один из них с тростью, которой явно не пользовался. Ровена не встала. Она подняла бровь, и вошедшие остановились, словно наткнулись на стекло.

— Простите, Ровена, мы думали, вы одна, — сказала женщина в вуалетке, но взгляд её уже был прикован к скатерти, к отрезу, к моей голой руке, которую я не успела спрятать. — Боже, это что, то самое?

— Это образцы, — сказала Ровена. — Не для обсуждения.

Но обсуждать стали все. Мужчина с тростью подошёл ближе, наклонился, и я почувствовала запах его одеколона, слишком резкого, с нотами табака. Он не стал трогать ткань, только смотрел, как светлеет полотно, когда на него падает тень от его руки.

— Оно от тела, — сказал он с удовольствием. — Надо же. Представляете, какой эффект на вечернем платье? Оно будет меняться при танце.

— Оно будет меняться при любом прикосновении, — сказала я. — Вопрос в том, что вы готовы вынести.

Женщина в вуалетке рассмеялась, коротко, и посмотрела на меня уже не как на чужую. Она оценивала, как оценивают чужой лот на аукционе: сначала цену, потом возможные риски.

В салон входили новые люди. Кто-то шептал, кто-то громко требовал чаю, кто-то уже доставал блокнот и начинал считать, сколько метров понадобится для выхода на показ. Слово «живой» звучало всё чаще, пересыпанное французскими словечками, как монеты в кошельке. Я видела, как одна из гостей, в платье цвета сливы, незаметно провела рукавом по краю отреза, и ткань под её рукавом слегка потемнела, а потом, когда она отдёрнула руку, снова стала светлой. Она это заметила и посмотрела на меня с таким выражением, будто поймала на краже.

Я поняла, что здесь уже никто не думает о Гарроу, о банкротстве, о долгах. Они думали о ткани, и это было хуже всего. Ткань, которую я только что держала в руках, теперь принадлежала этим людям, как сплетни, и никто из них не собирался спрашивать, кто и как её ткал.

Ровена поднялась. Она оказалась выше, чем выглядела в кресле. Сняла перчатку с левой руки, всего один палец, и коснулась ткани кончиком указательного. Полоса вокруг пальца стала светлой, потом растворилась.

— Завтра, — сказала она мне тихо, так, что никто другой не слышал. — Пришлите полный отчёт по составу, и не тот, что вы пишете для банков. Настоящий.

Я хотела спросить, зачем ей настоящий, если она и так знает журнал. Но она уже повернулась к гостям и заговорила о сроках показа, о гарантиях, о том, что её дом не будет ждать, пока кто-то на окраине научится считать нити.

Я собрала отрезы в чехлы, стараясь не глядеть на скатерть, где остались влажные круги от льда. Лакей вернул свёртки, вежливо, с тем же выражением, с каким принимал их час назад. Когда я выходила, меня окликнула женщина в вуалетке.

— Мисс Гарроу, — сказала она. — Вы ведь понимаете, что теперь о вашей фабрике будут говорить?

— Я понимаю, что о ней уже говорят, — ответила я.

И поймала себя на том, что смотрю не на неё, а на мужчину с тростью, который стоял у окна и разглядывал меня с таким спокойным интересом, будто я была не женщиной, а новой тканью на витрине, и он прикидывал, кому её продать.

* * *

Газету принесли к семи утра, когда в цехе ещё не запустили паровой привод и слышно было только, как на дворе капает вода из водосточной трубы. Мальчишка из лавки на Зелёном канале сунул пачку под дверь конторы и убежал, не дожидаясь монеты. Я подобрала «Биржевой листок» с пола, вытерла ладонь о фартук и прочла заголовок дважды, прежде чем поняла, что речь идёт о нас.

«Шёлк с окраины: неизвестная фабрика переворачивает рынок».

Статья занимала полколонки на третьей странице, между объявлением о продаже паровых молотилок и колонкой светских новостей. Автор, судя по стилю, никогда не был дальше проходной. Он писал о «тёмных корпусах у канала», о «дымах, которые не поднимаются над крышами», и о «старом владельце, чья семья обрушилась в одну зиму». Фабрику он назвал «Гарроу и внуки» и тут же добавил, что её нынешняя хозяйка «молода, резка в суждениях и, по слухам, не склонна торговаться». Слухи, как я поняла, он собирал в буфете клуба на Лебединой набережной, потому что про резкость я не говорила ни одному человеку, кроме Агнес, а Агнес в клубы не ходила.

Потом шёл абзац о формуле. Тут автор разгулялся. По его мнению, секрет «живого шёлка» заключался в протравах на основе ализарина, в каком-то «минеральном растворе», а может быть, в «особом обжиге нитей, известном в семье покойного мастера». Он писал «по некоторым сведениям», «как утверждают осведомлённые люди», «не исключено, что». Ни одна из этих фраз не была про меня, но каждая попадала в крючок, на который можно было подвесить чужую сделку.

Я перечитала абзац про протравы и чуть не рассмеялась. Ализарин в нашем красильном отделении действительно был, но тетрадь деда писала о другом: крошка в основе держала натяжение, а краска только принимала то, что ткань уже сделала сама. Если бы кто-то пришёл к этому сам, ему понадобилось бы полгода станков и три сожжённые партии. Журналист же решил, что это химия, потому что химия звучит солиднее, чем «ткань слушает руку».

Я положила газету на стол и посмотрела в окно. Двор был пуст, только Пэйн пересекал его с фонарём в руке, хотя смена уже кончилась, и кивнул мне в стекло с таким видом, будто ничего не произошло. Может быть, и не произошло. Может быть, для него это был просто ещё один утренний день, в котором у фабрики появилась новая строка в чужой газете.

В половине девятого Агнес вошла без стука, как всегда. Она держала под мышкой журнал станков, а в другой руке сложенную газету.

— Видели? — спросила она.

— Видела.

— Они нас пропечатали. — Она положила журнал на стол и провела пальцем по строке про станок номер семь. — И станок семь пропечатали тоже, только не так, как надо. Пишут, что он работает на «новой системе эксцентриков». Что за система, спрашивается? Эксцентрик стёрт, и я это вам говорила ещё в понедельник.

— Вы говорили, что он требует ремонта.

— Я говорила, что он сдохнет к пятнице. — Агнес села на край стула, не снимая платка. — И про шёлк тоже пишут. Думают, что мы тут что-то варим в котлах. Пусть думают. Котлов у нас нет, зато есть Хедда, которая два года назад поймала мышь прямо в основе и не дала ей прогрызть полотно. Вот и вся наша тайна.

Я улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Агнес заметила это и сощурилась.

— Вы что-то ещё получили. Рожа у вас такая, будто письмо пришло.

— Пока не письмо. — Я поднялась, открыла ящик, в котором лежали образцы, и достала белый прямоугольник, который принесли отдельно, уже после газеты. Курьер в тёмной ливрее без герба оставил его на крыльце и ушёл, не назвав отправителя. Внутри было только название фабрики, выведенное тем же почерком, что и на записке.

Агнес взяла карточку, повертела, посмотрела на обратную сторону, где ничего не было, потом на свет.

— Плотная бумага, — сказала она. — Дорогая. Таких у нас в конторе не водилось.

— Такие бывают у одного человека.

— У кого?

Я не ответила. Она и так знала, кто такой Дариус Вандербилт, как знали все в Эрендейле, кто подписывает векселя синдиката, а кто пишет поздравительные открытки в день рождения мэра. Только Агнес считала, что синдикат живёт в столице, в конторах с медными табличками, а не в её цехе, где под ногами мотаются нити.

Карточка лежала на столе, и я прочла записку, которая была написана на обороте узкой полоской, словно вырезанной из деловой переписки.

Фабрика «Гарроу и внуки» отныне представляет мой интерес. Прошу принять это как данность, пока мы не научились говорить на одном языке.

Подписи не было. Инициалов тоже. Только тонкая черта под последним словом, которая могла быть точкой, а могла быть просто движением руки, поставившей запятую и забывшей про неё.

Я прочла записку второй раз. Почерк был ровный, без нажима, буквы стояли как шеренга в дождь, одна к другой, без единого лишнего завитка. Такой почерк не выдаёт волнения и не старается произвести впечатление. Такой почерк пишут люди, которые уверены, что текст будет прочитан в том виде, в каком написан, и не нуждаются в объяснениях.

Я перевернула карточку. На обороте не было ничего. Я перевернула её обратно. Там стояло то же самое: название фабрики, тиснёное, с лёгким наклоном букв, и её собственная фамилия, написанная так, будто он знал, как она произносится, и не собирался ошибаться.

— Что там? — спросила Агнес.

— Вандербилт пишет, что фабрика теперь его интерес.

Агнес медленно сложила газету вдвое, потом ещё раз, словно это помогло бы ей что-то решить.

— Он же не покупал её, — сказала она. — Его поверенный ещё вчера... Ну, Кейл приходил, предлагал. Вы же отказали.

— Отказала.

— Тогда что это значит? Интерес — это что? Он что, собирается прийти и сказать, что здесь ему нравится?

— Это значит, что он уже считает, что фабрика ему принадлежит, — сказала я. — Просто ещё не удосужился об этом сообщить.

— Удосужился, — буркнула Агнес и встала. — Хорошо хоть вежливо. Прежние хозяева присылали не записки, а приказы о сокращении. Тоже мне, разница.

Я не стала ей объяснять, что разницы почти нет. Вежливость в таких делах — это просто другая упаковка для того же самого. Но записку я всё-таки сложила аккуратно и убрала в конверт, потом передумала и положила в ящик с образцами, под отрез, где лежали протоколы опытов и тетрадь деда, которую я не отдавала никому, включая нотариуса.

Пока я возилась с ящиком, за окном загудел паровой котёл, и в цехе с металлическим стуком включилась первая линия. Станок номер четыре дрогнул, потом пошёл ровнее. Я услышала, как Агнес кричит кому-то в глубине зала, чтобы подняли натяжение на основе, и как Хедда отвечает ей что-то смешливое. Жизнь на фабрике шла своим порядком, как будто на третьей странице «Биржевого листка» никто не писал ни о ней, ни о нас.

Только теперь я понимала, что игра началась не сегодня и не с газеты. Статья была лишь первым ходом, который сделали за меня. Карточка с ровным почерком была вторым. А я ещё даже не решила, хочу ли вообще сидеть за этой доской.

Я закрыла ящик и заперла его на ключ. Потом, для верности, проверила замок ещё раз, хотя знала, что ключ один, и он у меня в кармане, рядом с ключом от склада.

Ключ лежал в кармане жилета, тёплый от моей руки, и я несколько секунд просто держала его между пальцами, ощущая неровный зубец бородки. Дед заказывал такие замки у слесаря с Нижней улицы. Тот брал за работу вдвое против обычного и, по словам отца, никогда не делал два одинаковых ключа. Значит, второго не существовало. Или существовал там, где его никто не станет искать.

Я вышла в зал. У станка номер семь уже стоял Пэйн с масленкой и чистой ветошью. Он работал неторопливо, как хирург, который знает, что пациент не сбежит. Эксцентрик он осматривал без единого лишнего движения, провёл пальцем по металлу, потом поднёс палец к свету и посмотрел на след от масла.

— Вы сегодня рано, мисс Гарроу, — сказал он, не поворачиваясь.

— Я всегда рано, когда у нас в газетах появляются наши станки.

— Газеты пишут то, что им продают, — ответил он. — Станок от этого не меняется. Он стёрт, и через четыре дня он встанет, если его не поменять. Миссис Роуз уже сказала вам это?

— Миссис Роуз говорит это каждый день.

— Значит, она права каждый день. — Он аккуратно вытер руки и наконец взглянул на меня. Лицо у него было усталое, спокойное, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших отвечать за чужие ошибки. — Если вам понадобится расписание смен на следующую неделю, я могу подготовить его сегодня же. Ночью у нас всё тихо, но тишина на фабрике тоже нуждается в учёте.

Я поблагодарила его и попросила принести расписание в контору. Он кивнул, как кивают старшие по возрасту, которым неловко принимать распоряжения от молодых, и вернулся к станку.

Я смотрела на его спину и думала о тетради. Пэйн работал здесь при деде. Он мог знать о станках, о протравах, о том, как часто в красильне подтекают трубы. Он не мог знать о крошке в основе, потому что дед писал о ней только в чёрном коленкоре, и тетрадь эта лежала в нише за панелью, куда ни одна живая душа, кроме меня, не заглядывала. Или, по крайней мере, я на это надеялась.

В конторе я снова развернула газету и перечитала абзац про «семейного мастера». Журналист не назвал дедушку по имени, но упомянул «мастера, чьи записи до сих пор хранятся в семье». Никто в Эрендейле не говорил об этом вслух. Даже нотариус Вайнберг, который читал завещание, знал только, что у деда были бумаги, а не какая-то конкретная тетрадь. Я сама не решалась произнести это слово даже мысленно, как будто оно могло прорасти через стены.

Значит, кто-то знал. Не догадывался, а знал. И этот кто-то разговаривал с человеком, который пишет статьи для «Биржевого листка», и, возможно, с тем, кто присылает карточки с ровным почерком.

Я отложила газету и подвинула к себе журнал смен. Строки ночных дежурств тянулись ровными колонками, в каждой графе стояла подпись старшего, но в колонке с подписями начальника ночной смены я всё ещё не видела ни одного имени. Пэйн, по журналу, вёл смену, но расписаться в ней не считал нужным. Я записала это на отдельный листок и сунула под промокашку.

Если Дариус Вандербилт действительно считал фабрику своим интересом, он не стал бы ждать, пока я сама разберусь, что у меня в руках. Он, очевидно, уже всё знал, и мне оставалось только понять, что именно.

Я закрыла журнал. За окном Агнес снова кричала на кого-то в глубине зала, и станок номер четыре пошёл на последний ряд, ровно, без рывков. Записка лежала в ящике под отрезом, и я всё ещё помнила её буквы, стоявшие одна к другой без единого лишнего движения, как будто тот, кто их выводил, был уверен, что я прочту именно то, что он написал, и поступлю так, как он рассчитывал.

Я не собиралась доставлять ему такого удовольствия. Пока.

Глава 5

Долговая петля

Первым о продаже закладных я узнала не из письма и не от банкира, а от кучера, который отказался ждать меня у подъезда «Северного кредита».

— Простите, барышня, — сказал он, перехватывая вожжи. — Тут у вас сегодня очередь. Все, кто с Кленовой, стоят.

Очередь действительно тянулась вдоль мраморной стены: мужчины в мокрых от снега пальто, одна женщина с папкой, перевязанной шнуром, двое поверенных в одинаковых серых котелках. Никто не разговаривал. Все смотрели на дверь, за которой кто-то время от времени произносил фамилии, как на аукционе. Я простояла сорок минут, пока не назвали «Гарроу». Меня провели в кабинет без окон, где пахло сургучом и остывшим чаем.

Клерк по фамилии Ланг, бледный, с аккуратным пробором и чернильным пятном на манжете, выложил передо мной три папки и не стал их открывать.

— Ваши закладные по фабрике и складу, мисс Гарроу, — сказал он. — Вернее, теперь уже не наши. Банк продал их в прошлом месяце.

— Кому?

— Держатель закладных — «Вандербилт-Текс». Синдикат выкупил пакет целиком, с процентами и пенями. Вам, как правопреемнице, должны были направить уведомление.

— Его направили на Кленовую, — сказала я. — Где сейчас никто не живёт, кроме пристава.

Ланг на секунду поднял глаза, потом снова уткнулся в бумагу.

— Тогда я вынужден повторить условия. Платёж по процентам просрочен на двадцать три дня. Синдикат вправе требовать досрочного погашения.

— Сколько?

Он назвал сумму. Я не стала её записывать, потому что помнила её и так: сумма была не моя, а чужая, и каждая её цифра принадлежала кому-то, кто уже не мог ею распорядиться.

На улице я постояла под навесом и перечитала короткую выписку, которую Ланг, сжалившись, всё-таки переписал от руки. Слово «переуступка» стояло в ней трижды, и ни разу — имени того, кто её подписал.

Потом я поехала к поставщикам. Сначала на склад шерсти в Нижнем квартале, где пахло ланолином, мокрыми мешками и ещё чем-то кислым, похожим на заплесневелый хлеб. Приказчик в кожаном фартуке вывел меня к штабелям тюков, закрытых брезентом.

— Мистер Брандт просил передать, — сказал он, глядя куда-то мимо меня, — что партия на следующей неделе не выйдет. Перенос до апреля.

— У нас договор на март.

— Договор был до вчерашнего дня, — сказал приказчик и улыбнулся тем вежливым извиняющимся образом, каким улыбаются, когда получили распоряжение и не собираются его обсуждать. — Извините, мисс Гарроу. Это не моё решение.

Я спросила, кто принимает решения, и он ответил, что у них теперь другие условия поставки, и показал мне письмо на бланке, где стояла та же фраза про «пересмотр сроков в связи с изменением финансового положения контрагента». Я спросила, что изменилось в положении контрагента. Приказчик пожал плечами.

К красильщику Гольдману я приехала, когда уже начинало темнеть. Его склад стоял у самого канала, и запах протравы там был такой густой, что казалось, его можно потрогать. Чаны стояли в ряд, как бочки в погребе, и на поверхности одного из них пузырилась тёмно-синяя плёнка, похожая на застывший бензин. Сам Гольдман, маленький, с руками, испачканными до запястий, говорил со мной, не выпуская из рук деревянной мешалки.

— Мисс Гарроу, — сказал он, — я вас уважаю. Ваш дед был порядочным человеком. Но поставки ализарина я переношу. Не отменяю, переношу.